Последняя весна в доме графа

Теодор встретил наш маленький поход вопросом, не собираемся ли мы отнимать у него кувшин по очереди. Брен буркнул, что лучше заранее убедиться, и остался у двери, пока граф пробовал питьё. Я следила за его лицом, готовая убрать чашку после первого движения бровей, но он только задумчиво посмотрел внутрь.

— На обман похоже, — сообщил он наконец, и у меня похолодели пальцы. — Мне впервые принесли что-то от бессонницы, что не хочется немедленно выплюнуть. Теперь придётся поверить хотя бы в ваше милосердие.

Брен ушёл, забрав пустой кувшин для обычной воды. Я осталась на табурете и предложила почитать, но Теодор закрыл книгу ладонью. Сказал, что сегодня уже достаточно слушал мёртвых мудрецов и предпочёл бы узнать что-нибудь о живых людях, особенно если те не собираются обсуждать его здоровье.

Мне вспомнилась соседка с четвёртого этажа, семь лет переделывавшая квартиру. Я все эти годы считала часы до вечера, когда замолкал перфоратор. Рассказывая, заменила технику на долото, квартиру на дом и старательно обходила всё, что требовало объяснения электричества.

— То есть она решила перенести кухню к спальне, чтобы подавать мужу завтрак быстрее? — уточнил Теодор, и в уголках его глаз собрались тонкие морщинки. — Предусмотрительная женщина, я начинаю ей сочувствовать. Надеюсь, муж хотя бы просыпался вовремя.

— Муж к тому времени уже три года жил у другой, — ответила я и только потом поняла, что сказала это слишком весело. — Но кухню всё равно перенесли, потому что соседи не должны решать, как ей жить. Последнее я слышала каждую субботу, когда просила начинать стучать хотя бы после завтрака.

Теодор рассмеялся, негромко и с оглядкой на дыхание, а я подождала, не появится ли кашель. Потом он попросил продолжить и спросил, откуда соседи могли слышать каждую переделку в отдельном доме. Я запнулась, объяснила, что стены стояли близко, и в его взгляде заметила внимательность, от которой стало неуютно, но новых вопросов не последовало.

Я рассказывала ещё некоторое время, пока ответы не сделались короче. Голова графа опустилась глубже в подушку, пальцы разжались на краю книги, и я понизила голос, сама не заметив когда. В комнату постепенно вошла та тишина, в которой слышно, как остывает металл в каминной решётке и ветер трогает плохо закреплённую ставню.

У двери я обернулась. Во сне Теодор казался моложе: исчезло напряжение возле рта, которое я успела запомнить. Захотелось поправить складку у его плеча, но я только придвинула лампу дальше от края.