Последняя весна в доме графа

Он не ответил сразу, и я почувствовала, как наливаются жаром уши. В дорогой спальне, в чужом теле, которое мужчины могли оценивать совсем иначе, молчание показалось опасным. Я заставила себя поднять глаза и спросила прямо, не подразумеваются ли под помощью обязанности, о которых обычно предпочитают договариваться без слов.

— Нет, Нина, подобных обязанностей у вас не будет, — ответил Теодор без улыбки. — Мне нужны еда, порядок и человек, который сможет подать воды, когда самому трудно встать. За работу я плачу, а остальное не относится к нашему соглашению.

Брен отвернулся к двери, словно внезапно заинтересовался петлями. Я кивнула, не зная, куда деть облегчение и стыд за необходимость такого вопроса. В прежней жизни мне часто объясняли, что приличная женщина должна понимать всё сама, и оттого ясный ответ казался почти непривычной вежливостью.

— Тогда я согласна, если вы действительно позволите остаться, — сказала я, сжав край миски. — Достаточно крыши и еды, с остальным потом разберёмся. Я не хочу, чтобы вы считали, будто обязаны мне ещё что-то.

— Я тоже не хочу, чтобы вы так считали, — возразил граф, и в голосе снова появилась сухая насмешка. — О жалованье договоримся завтра, а сегодня вам следует вымыться и лечь. Брен, отведи её к Освину, пусть снимет это железо, и покажи комнату за кухней.

Конюх заметно напрягся, но спорить уже не стал. Он дождался, пока я доем, и забрал миску, а я впервые заметила у него тёмные круги под глазами. Теодор откинулся на подушки, усталый после короткого разговора, и я ушла с неожиданным желанием хотя бы завтра не дать его завтраку остыть нетронутым.

На улице ветер холодил разгорячённое лицо. Брен шёл к низкому строению за конюшней, и я старалась не отставать, придерживая порванный подол. Из открытого окна доносились удары металла, а через несколько шагов показалась широкая красная полоса света под дверью.

Кузнец оказался невысоким, широким в плечах человеком с седой бородой и рукавами, закатанными до локтей. Он погасил край светящейся заготовки в воде и только потом повернулся к нам. На моих руках его взгляд задержался ненадолго, словно он прежде всего оценивал толщину железа и состояние кожи под ним.

— Хозяин велел освободить, — сообщил Брен, не проходя дальше порога. — Только ты сначала посмотри, что за замок, а не начинай пилить при мне до полуночи. Ей ещё комнату показывать, и в конюшне дела не кончились.

— Значит, успеешь за водой сходить, — ответил Освин, отставляя щипцы. — В чистом ведре принеси, не из лошадиной поилки. Сядь пока, женщина, здесь табурет крепкий, не бойся.

От последних слов я едва не рассмеялась, хотя смешного было мало. После дня в клетке можно было испугаться чего угодно, но именно о прочности табурета я ещё не успела подумать. Я села и положила руки на край стола, стараясь не смотреть на инструменты, разложенные рядом.

Освин поднёс лампу, повертел браслет и спросил, давно ли он на мне. Я ответила, что не знаю, и приготовилась к подозрительному взгляду, но кузнец только хмыкнул. Потом просунул под кольцо тонкую гладкую пластинку, отделяя железо от распухшей кожи, и объяснил, где именно будет работать.

— Руку мне не поворачивай, даже если щекотно станет, — сказал он, примеряя инструмент. — Больно сделаю — скажешь, я остановлюсь. А на железо можешь не смотреть, там ничего интересного, все занятные вещи на другой стене.

На другой стене висели подковы, дверные петли и маленький металлический петух с отломанным крылом. Я уставилась на петуха, будто от него зависело, останутся ли у меня пальцы. Освин работал не спеша, расспрашивал о лесной дороге и не задал ни одного вопроса о костре, вине или признании.

Брен вернулся с водой и велел кузнецу поторапливаться. Освин предложил ему самому попробовать снять кольцо с опухшей руки так, чтобы не содрать кожу окончательно. Конюх стиснул зубы, поставил ведро и ушёл проверить лошадь, оставив нас наедине с ровным скрежетом инструмента.

Когда первое кольцо разошлось, я не сразу убрала руку. На запястье осталась бледная полоса, окружённая красными ссадинами, и мне казалось, что металл всё ещё лежит поверх кожи. Я осторожно разогнула пальцы, подняла ладонь к лицу и только тогда почувствовала, насколько легче стало двигаться.

Второй браслет поддался быстрее. Освин положил обе половинки на стол, и в тишине кузни этот короткий стук прозвучал окончанием чего-то страшного. Я потёрла запястья, попросила тряпку и поняла, что сейчас могу развести руки, обнять себя за плечи или убрать волосы, не думая о длине цепи.

— Благодарю вас, — сказала я, глядя на обломки. — Не знаю, чем смогу отплатить, но я запомню. Только не отдавайте их никому пока, если можно.

Кузнец собирался смахнуть железо в ящик, но остановился и поднёс один обломок к свету. На внешней стороне под слоем грязи проступили цифры и два маленьких клейма. Он провёл по ним большим пальцем, потом завернул обломки в кусок мешковины, не спрашивая, зачем мне хранить такую память.

— Номер этапа, пригодится, если кто спросит, — сказал Освин и убрал свёрток под стол. — У меня полежат, в доме этой дряни делать нечего. Руки вымой, только кожу не три, грязь и без того отойдёт.

Я наклонилась над ведром и увидела в воде своё лицо. Тёмные брови, полные губы, широкая царапина на щеке и глаза, казавшиеся слишком светлыми рядом с мокрыми чёрными прядями, складывались в незнакомую женщину. Она могла быть красивой, даже очень, но оттого, как точно повторяла каждое моё движение, по спине бежал холод.

Освин спросил, не кружится ли у меня голова, и отражение распалось под каплей с подбородка. Я выпрямилась, прижимая к щеке чистую тряпку, а кузнец подвинул поближе лампу. Его спокойное ожидание помогло больше расспросов: я ещё раз поблагодарила и вышла навстречу Брену, впервые за этот день не придерживая тяжёлую цепь.

Брен посмотрел на мои освобождённые руки так, будто кузнец выпустил на волю особенно неприятного зверя. Однако обратно в сарай он меня не повёл, а вернулся к кухонной двери и снял с крючка небольшую лампу. По дороге назвал Освина упрямым болваном, на что я благоразумно не ответила.

Комната оказалась за узкой дверью возле очага. У одной стены стояла кровать, у другой — сундук с потемневшими полосами железа, под маленьким окном помещалась полка. В углу ещё лежали пустые мешки, и пахло здесь сушёным луком, старым деревом и давно не проветривавшейся постелью.

— Раньше здесь припасы держали, потом младшая служанка спала, — сказал Брен, поставив лампу на полку. — Другого места сегодня не готовили. Если для тебя тесно, наверху комнат хватает, только пыль с постели сама сгонишь.

Я посмотрела на дверь и осторожно подвинула засов. Деревянный брусок вошёл в паз с негромким стуком, и мне захотелось повторить это движение ещё раз. После клетки и леса такая дверь казалась роскошью, а узкая кровать не становилась хуже от того, что рядом когда-то хранили лук.

— Здесь хорошо, — ответила я, отпуская засов, чтобы не показать, как много он значит. — Мне бы только таз и немного воды, я постель испачкаю. Ещё иголку с ниткой, если найдётся, платье у колена совсем разошлось.

Брен посмотрел на подол и вздохнул так тяжело, словно я уже потребовала перестроить весь дом. Он показал бочку у кухни, место для грязной воды и поленницу за дверью, после чего ушёл, буркнув, чтобы я не трогала лампу мокрыми руками. Я ожидала, что на этом его помощь закончится, но он вернулся с тазом, кувшином и свёртком ткани.

— От прежней экономки осталось, — пояснил он, бросая свёрток на сундук. — Не новое, зато целое, а это с тебя завтра хоть на тряпки пускай. Горячей воды немного принесу, у Освина котелок возле горна стоял.

Внутри оказалось простое серое платье, бельё и пара чулок, грубоватых, но чистых. На вопрос о полотенце Брен указал на ткань, в которую всё было завёрнуто, и, выходя, задел плечом дверной косяк. Я сказала ему спасибо, получила в ответ невнятное ворчание и наконец осталась одна.

Раздеваться было странно и неловко. С непривычными завязками пальцы справлялись раньше, чем я успевала понять их устройство, зато собственные движения то и дело казались чужими. Я старалась не задерживать взгляд на груди и бёдрах, смывала с кожи грязь и с удивлением замечала, сколько ссадин успела набрать за несколько часов свободы.

На ладонях под грязью обнаружились плотные мозоли, совершенно не похожие на след от ручки возле моего среднего пальца. Белый шрам под большим пальцем остался на месте, а при попытке провести по нему возникло короткое чувство, будто я должна отодвинуть от края тяжёлую ступку. Я замерла с тряпкой в руке, но ни ступка, ни объяснение в памяти не появились.

Горячая вода понемногу остывала. Я закончила мыться, промыла запястья и надела принесённое платье, которое село свободнее на талии, но всё равно тянуло в груди. От мысли, что придётся объяснять суровому конюху необходимость переделать лиф, я впервые за день тихо рассмеялась.

Потом погасила лампу, проверила засов и легла. Матрас оказался жёстким, из набивки кололась сухая соломинка, а одеяло пахло сундуком, но я лежала под ним, не в силах поверить, что могу вытянуть ноги. Из кухни донёсся стук посуды, следом скрипнула дверь, и дом постепенно затих.

Спать не получалось, хотя от усталости дрожали мышцы. Я пыталась вспомнить все известные объяснения происходящего, от комы до чужого дурного розыгрыша, однако стёртые запястья не давали успокоиться ни на одном. В конце концов я решила хотя бы до утра не выяснять, существую ли я, а просто существовать там, где мне позволили закрыть дверь.

Кашель наверху начался, когда я уже проваливалась в сон. Он шёл глухо, с паузами, и в эти паузы я невольно задерживала дыхание, ожидая следующего звука. Потом над потолком заскрипели половицы, послышались тяжёлые шаги Брена, и я поняла, куда он уходил вместо отдыха.

Я села, нащупала платье на коленях и долго смотрела на тёмную дверь. Наверху всё стихло раньше, чем я решилась выйти, а в коридоре Брен негромко выругался и снова спустился на кухню. Я легла обратно и подумала, что утром начну с завтрака, потому что это было единственное, что я уже обещала и действительно умела.

Утро пришло вместе со скрипом ведра за дверью. Я вскочила, испугавшись, что проспала полдня, и несколько секунд не могла вспомнить, где находятся выключатель и тапочки. Потом увидела серую ткань на сундуке, потёртые запястья и узкое окно, за которым только начинало светлеть.

Брен уже был на кухне, разводил огонь и выглядел так, словно к бессонной ночи давно привык. На столе лежали хлеб, небольшой горшок крупы и несколько яиц в корзинке. Я спросила, когда граф обычно завтракает, и получила ответ, что обычно тогда, когда соглашается хотя бы посмотреть на поднос.

С очагом пришлось разбираться почти с нуля. Брен показал, как двигать заслонку, какие дрова брать и куда ставить котелок, чтобы кипение не перебегало через край, а потом попытался заняться всем сам. Я остановила его, напомнив, что меня оставили именно для этого, и он отступил с таким лицом, будто уступал мне право взорвать кухню.

— Молока сегодня нет, — предупредил он, собираясь выйти. — Козу до вечера у соседей держат, у них с травой лучше. Хозяину предложи яйца, только не крутые, от тех он отказывается.

Когда дверь закрылась, я поставила воду и взялась за крупу. Она напоминала мелкую пшеничную, но разваривалась иначе, а тяжёлый котелок продолжал отдавать жар даже после того, как я отодвинула его от огня. Я успела спасти большую часть каши, однако снизу уже прихватило, и по кухне пошёл предательский запах.

Брен вернулся как раз тогда, когда я перекладывала съедобное в чистую посуду. Он поднял брови, втянул носом воздух и остановился на пороге. Я посмотрела на его лицо, на почерневший край своего рукава и поняла, что репутация опытной хозяйки закончилась, не успев начаться.

— Если собираешься сказать, что вчера здесь кормили лучше, можешь не трудиться, — предупредила я, отставляя испорченную часть. — Крупа у вас какая-то задумчивая, сначала делает вид, что сырая, а потом сразу горит. Я уже поняла, как с ней обращаться, повторения не будет.

— Вчера хоть дыма не было, — ответил Брен, проходя к бочке. — Но яйца, гляжу, уцелели, это уже кое-что. Поднос в шкафу возле двери, ложку только серебряную возьми, железную хозяин терпеть не может.

Я уложила кашу, яйцо и хлеб на поднос и прикрыла тканью. Попросила показать дорогу ещё раз и поднялась наверх, удивляясь тяжести завтрака. Перед дверью выровняла дыхание, напоминая себе, что пришла кормить больного, а не сдавать экзамен на право остаться в живых.

Теодор сидел у изголовья с раскрытой книгой, но глаза были закрыты. Когда я постучала, он открыл их сразу, словно вовсе не спал, и посмотрел прежде на мои руки, потом на поднос. Я поставила завтрак на столик и поспешно сообщила, что с кашей всё в порядке, хотя сказано это было слишком быстро, чтобы звучать убедительно.

— Теперь я обязан спросить, что могло быть с ней не в порядке, — заметил он, откидывая край ткани. — Иначе до обеда буду представлять всякое. Доброе утро, Нина, вам удалось хоть немного поспать?

Оттого, что он запомнил моё имя, стало неожиданно тепло. Я ответила, что спала хорошо, хотя слышала ночной кашель, и тут же пожалела, что упомянула его без всякого перехода. Теодор повертел ложку, попробовал кашу и вместо ответа спросил, не собираюсь ли я стоять над ним, пока он не покажет пустую тарелку.

— Хотелось бы убедиться, что вы поели, — призналась я, поправляя ткань на подносе. — Хотя бы несколько ложек, иначе совсем без сил останетесь. Можете считать это частью моего испытательного срока, только оценку потом не снижайте за настойчивость.

— Количество ложек оставьте мне, — ответил он, но снова зачерпнул кашу. — За настойчивость у меня уже Брен отвечает. Если вы объединитесь, мне придётся прятать от вас собственный завтрак.

Я улыбнулась и присела на вчерашний табурет, когда он указал на него. Мы поговорили о комнате, об очаге и о том, где я научилась так тревожно смотреть на тарелки, а потом Теодор сам сказал, что болен давно. Он не назвал болезнь, только объяснил, что ночью бывает хуже и пугаться каждого приступа не стоит.

Я хотела спросить о лечении, но пока не решилась. Уточнила, что ему легче есть, стараясь скрыть радость при виде почти пустой миски. Забирая поднос, услышала просьбу в следующий раз резать хлеб толще, потому что прозрачные ломтики заставляли графа подозревать экономию.

Я поставила поднос и посмотрела на остатки продуктов. Утренней корзинки едва хватило бы на двоих, а кормить нужно было ещё Брена и кузнеца. В шкафах нашлись только соль и уксус, и я вышла искать человека, который знал, чем здесь обедают.

Брен чистил у конюшни рыжую кобылу. Я дождалась, пока он отойдёт от задних ног, и спросила, когда покупают продукты. Он отложил скребницу и поинтересовался, неужели я решила, что всё хозяйство питается из одной яичной корзинки.

— На кухне больше ничего нет, — ответила я, чувствуя, как начинаю злиться. — Я хочу сварить обед, а не гадать, где вы прячете картошку. Если припасы есть, скажите где, и я перестану отнимать у вас время.

— Погреб и склад сами по себе к кухне не переедут, — проворчал Брен, но кобылу отвёл под навес. — Спросить можно было раньше, я бы показал. Про картошку я не слыхал, у нас белый корень.

Мне оставалось только проглотить ответ и пойти следом. За домом, почти под прямым углом к кухонному крылу, тянулась низкая постройка, которую вечером я приняла за ещё один сарай. Брен открыл замок, толкнул дверь плечом и впустил меня в прохладный полумрак, пахнувший яблоками, пылью и сушёной зеленью.

Запасов оказалось больше, чем я ожидала: мешки крупы, горшки, банки и ящики со светлыми корнеплодами. Под окном темнела мокрая полоса, и несколько сморщенных плодов уже испортились рядом с хорошими. Я хотела спросить, почему никто не перебрал ящик, но Брен тёр переносицу и едва держался на ногах после ночи, так что с замечанием я повременила.

Конюх показал, где лежит солонина, какой горшок не следует открывать до конца недели и где стоят сушёные бобы. Я слушала, запоминая устройство полок, и вдруг перестала слышать его слова. Над мешками висели пучки трав, перевязанные разными нитками, и один из них притягивал взгляд так, будто я оставила его здесь собственными руками.

Я подошла и коснулась узких серебристых листьев. Под пальцами они рассыпались с тихим хрустом, воздух наполнился прохладным травяным запахом, а во рту словно заранее появилась терпкая горечь. Я знала, что это лунолист, что его собирают до полного цветения и что свежий пучок нельзя оставлять связкой, иначе внутри он потемнеет.

Знание возникло сразу, без сомнения, и оттого стало страшно. Я перевела взгляд на соседний пучок с красноватыми стеблями и поняла, что горечник не стоит брать ослабленному человеку, даже если тот измучен кашлем. Ещё дальше висела серебряная мята, которой можно было исправить неприятный вкус настоя, но не его ошибочно выбранное действие.

— Ты чего замерла? — спросил Брен, и я вздрогнула, едва не оборвав нитку. — Это травы старой экономки, она хозяину заваривала, пока здесь служила. Только ты без спросу не вари ничего, и так от горького всего нос воротит.

Я заставила себя отпустить пучок. На ладони осталась крошка листа, и я растёрла её тем движением, с каким раньше проверяла между пальцами качество муки, только это движение знала совсем другая женщина. Вслед за запахом пришло ощущение тяжёлой ступки, глухого удара пестика и того, как ладонь прикрывает горлышко кувшина, чтобы внутрь не попала пыль.

— У неё были записи? — спросила я, стараясь говорить ровно и не хвататься за следующие травы. — Хозяйственная книга, травник, хоть что-нибудь, где написано, что это. Я хочу разобраться с припасами и ничего не перепутать, если понадобятся для кухни.

Брен сказал, что тетради лежат в нижнем кухонном шкафу за большой жаровней. Три небольших подписанных пучка позволил взять, повторив, чтобы я ничего не заваривала без спросу. Я уложила травы поверх корнеплодов и бобов, всё ещё чувствуя на пальцах запах лунолиста, а конюх показал, где хранится ключ, и велел закрывать дверь от мышей.

Вернувшись, я подвесила пучки у окна и нашла за жаровней свёрток тетрадей и тонкую книгу в потёртой кожаной обложке. Буквы на первой странице были незнакомы, однако стоило провести взглядом по строке, как смысл сложился сам собой, и я поспешно закрыла книгу. Потом снова открыла, медленно прочла название растения под рисунком и почувствовала, как холодеют пальцы: лунолист, именно так, как я уже знала.

На плите начинала шуметь вода для обеда. Я убрала книгу подальше от огня, вымыла руки и принялась чистить белый корень, потому что это простое дело помогало не поддаться страху. Но когда рядом со мной качнулась тень от подвешенной травинки, пальцы сами сложились в щепоть, точно отмеряя то, чего я ещё ни разу в жизни не варила.

Глава 3

Белый корень пришлось дочистить прежде, чем я снова открыла книгу. Пока бобы размокали, я устроилась у окна с травником и тремя пучками. Боялась, что чужие знания исчезнут так же внезапно, как появились, но руки уверенно потянулись к серебристым листьям.

Они не исчезли. Стоило рассмотреть рисунок, как я уже знала, какой стороной лист поворачивают к свету, чтобы отличить лунолист от похожей болотной травы. Но объяснить, откуда взялась эта уверенность, не могла, и потому сначала читала подпись, потом нюхала растение, а после возвращалась к описанию, словно проверяла незнакомую поставку по накладной.

В тетрадях прежней экономки нашлись записи о варенье, пятнах на скатертях и травах, которые помогали уснуть. На полях рядом с лунолистом кто-то написал, что граф не выносит густых настоев, а серебряную мяту узнаёт, даже если её тщательно прячут за мёдом. Невольная улыбка прошла, когда я увидела старое пятно от кружки: женщина, оставившая эти слова, тоже сидела здесь и думала, чем облегчить ему ночь.

За новыми травами я вернулась после обеда, когда посуда была вымыта, а Брен ушёл к лошадям. На складе сняла с крючка несколько подписанных связок и обнаружила, что внутри одного пучка листья потемнели и пахли сыростью. Руки сами потянулись отделить хорошее, но стоило разломить стебель, как я с неприятной ясностью поняла, что оставлять нельзя весь пучок.

Выбросить его оказалось удивительно трудно. В мешочке рядом лежала бумажка с ценой, и я всё ещё помнила свои слова о том, что здесь не хватает продуктов. Однако от запаха мокрой прелой травы уверенность становилась только сильнее, и я отложила испорченное отдельно, решив показать Брену прежде, чем вынести из дома.

На столе появились две миски, сито и кувшин без трещин. Я перемыла их горячей водой и перебрала листья, сверяясь с книгой, пока не поймала себя на том, что отбрасываю жёсткие части стеблей, не глядя. Пришлось прижать ладони к столу, чтобы они перестали принимать решения раньше меня.

Вверх я понесла не кувшин, а травник. Постучала, дождалась ответа и застала Теодора в том же положении, в каком оставила после обеда, только книга у него была уже другая. На мой осторожный вопрос о вечернем питье он посмотрел сначала на кожаную обложку, потом на мои руки и заметно насторожился.

— Вы были лекаркой? — спросил он, откладывая чтение. — Брен говорил, что вы интересовались запасами экономки. Надеюсь, вы не собираетесь возвращать мне её знаменитое средство, после которого даже язык хотелось вымыть.

— Кое-что я помню, — ответила я, усаживаясь на край табурета, хотя меня ещё не пригласили. — Но пока сверяюсь с книгой и не хочу делать вид, будто знаю больше, чем есть на самом деле. Я думала попробовать мягкое вечернее средство, если вы согласны, чтобы вам было легче уснуть.

Он потёр край страницы, и я приготовилась объяснять, почему женщину с полезными знаниями везли в клетке. Но Теодор рассказал о лекаре, обещавшем избавить его от болезни за шесть недель. Отсутствие результата тот объяснил неправильным расположением окон.

— Окна остались на месте, как видите, — закончил он и посмотрел в сторону тяжёлых занавесей. — Лекарь уехал, деньги тоже, а я с тех пор осторожно отношусь к новым обещаниям. Особенно если они пахнут отваром кореньев.

— Избавить от болезни я вам не обещаю, — сказала я, удержав желание заверить его хоть в чём-нибудь. — Сначала нужно хотя бы понять, что вам уже давали и как вы это переносили. Я хочу помочь со сном, а если вы не желаете пробовать, никто не станет подмешивать травы в компот.

В его взгляде мелькнуло удивление, и я вдруг поняла, что к отказам он привык гораздо меньше, чем к уговорам. Теодор указал на маленькую полку у двери, где стояли флаконы и сложенный лист с указаниями лекаря. Я просмотрела знакомо-незнакомые названия, сверила их с травником и попросила позволения записать, что он принимал сегодня.

Выяснилось, что за последние сутки он выпил только обычный ягодный взвар. Старые средства по совету лекаря пока не принимал, и смешивать новый настой с ними не требовалось. Мы договорились, что я принесу приготовленное вечером, всё объясню и останусь неподалёку, а при малейшем неудобстве он скажет об этом сразу.

— И ещё одно, Нина, — произнёс он, когда я уже поднялась. — Если мне не понравится вкус, я имею право пожаловаться. Только не смотрите после этого так, будто я оскорбил весь ваш огород.

К вечеру кухня наполнилась непривычным запахом, прохладным и чуть сладковатым. Я дважды перечитала выбранную запись, проверила отложенные травы и только потом взялась за работу, не позволяя рукам торопиться. Получившееся питьё оказалось светлым, почти прозрачным, а на губах после крошечной пробной капли осталась терпкость, которую я почему-то ожидала заранее.

Брен вошёл, когда я закрывала кувшин чистой тканью. Он увидел рядом травник, остановился и начал говорить, что предупреждал меня ещё на складе. Пришлось объяснить, с кем именно я уже договорилась, и предложить ему подняться вместе со мной, если он хочет услышать подтверждение собственными ушами.

— Хозяин и на медовую смолу соглашался, — проворчал конюх, не сводя глаз с кувшина. — Потом две ночи сидя спал, потому что лечь не мог. Мне не надо, чтобы ты лучше всех знала, мне надо, чтобы ему хуже не стало.

Я собиралась возразить, но последние слова остановили. Брен смотрел на питьё так же, как я смотрела утром на незнакомые строки, только за его страхом стояли месяцы у чужой постели. Я показала запись, рассказала о разговоре с графом и попросила позвать меня ночью, если что-нибудь изменится, даже если он решит, что я сплю слишком крепко.