Последняя весна в доме графа

Лоес Моррен

Последняя весна в доме графа

Глава 1

Меня разбудил удар затылком о железо. Перед глазами вспыхнуло белым, и я услышала голос бывшего мужа - тот самый спокойный голос, которым он объяснял судье, что я никогда не имела отношения к его делу. Я хотела повернуться к нему и напомнить про ночные накладные, про кухонный стол, заваленный счетами, про пятнадцать лет, которые почему-то нельзя было приложить к исковому заявлению.

Но вместо стола под ладонью оказалась мокрая солома. Что-то тяжёлое дёрнуло запястье, скрипнуло дерево, и чужой женский голос сказал совсем близко: Не поднимайся, опять ударишься. Я открыла глаза и несколько секунд смотрела на грязную полоску света между двумя толстыми прутьями, пытаясь понять, в каком отделении больницы могли поставить такую кровать.

Надо мной покачивалась решётчатая крыша, затянутая по краям рваной парусиной. За ней было серое небо, а сбоку, совсем рядом, медленно проплывал покрытый кустарником склон. Я сидела на полу деревянной клетки, укреплённой на повозке, и от каждого толчка железное кольцо на моей руке тёрлось о содранную кожу.

Я подняла обе руки, не веря собственным глазам. Их соединяла короткая цепь, на пальцах темнела въевшаяся грязь, а на правой ладони, под большим пальцем, был тонкий белёсый шрам. У меня не было такого шрама, как не было длинных чёрных волос, упавших на лицо, когда я наклонилась рассмотреть браслет.

Я потянула прядь, и кожу на голове больно стянуло. Потом сунула пальцы под тесный ворот, нашаривая цепочку с маленькой подвеской, которую носила со студенчества, но обнаружила только шершавую ткань и незнакомую полноту груди. Лиф грубого платья сжимал её так, что я невольно расправила плечи и тут же испуганно прижала связанные руки к животу.

В зале суда на мне была синяя блузка. Я прекрасно помнила, как разглаживала её на коленях, пока адвокат мужа перечислял имущество, которое принадлежало кому угодно, кроме нас двоих. Потом под левой лопаткой будто затянули горячий узел, пол поплыл, и последним, что я увидела, оказались чьи-то ботинки у ножки скамьи.

Я помнила ещё носилки и просьбу назвать своё имя. Значит, меня успели вынести, значит, всё это могло быть последствием лекарства, странным сном после наркоза. Я даже вцепилась в эту мысль, пока повозка не подскочила и цепь не содрала с запястья присохшую корочку.

— Эй, вы меня слышите? — Я ухватилась за решётку и попыталась встать, но железо на щиколотках натянулось, оставив ногам только короткий шаг. — Мне нужен врач, у меня был сердечный приступ, и я не понимаю, как сюда попала.

Впереди повернулся мужчина в кожаном жилете поверх серого кафтана. На плече у него висел короткий плащ с нашитым красным знаком, похожим на раскрытый глаз, а возле бедра болтались ножны. Он посмотрел на меня с таким весёлым любопытством, будто я только что показала забавный фокус.

— Очнулась, черноволосая? — крикнул он и толкнул локтем сидевшего рядом возницу. — А я говорил, эта раньше города поднимется, уж больно крепко за жизнь держится.

— Откройте, пожалуйста, здесь какая-то ошибка! — Я потрясла прутья, и клетка отозвалась глухим дребезгом. — У меня нет с собой телефона, но вы можете вызвать полицию или скорую, пусть они проверят документы.

— Слышал, как торопится? — Мужчина прищурился, разглядывая мои пальцы на железе. — Не терпится ей на костёр, а мы всё плетёмся.

Возница засмеялся, не оборачиваясь, и чмокнул лошадям. Я ждала, что первый мужчина тоже рассмеётся и скажет наконец что-нибудь понятное, однако он лишь поправил ножны и отвернулся. За его плечом тянулась пустая дорога с глубокой колеёй, и нигде не было ни ограждений, ни проводов, ни хотя бы далёкого шума двигателя.

— Посмотрите на меня, пожалуйста, я серьёзно! — Голос сорвался, и мне пришлось сглотнуть, чтобы продолжить. — Вы не имеете права держать человека в клетке, я подам заявление, я…

Чьи-то пальцы накрыли мои руки и отцепили их от решётки. Рядом стояла на коленях женщина в выцветшем коричневом платье, с опухшим от слёз лицом и разбитой губой. Она смотрела не на меня, а на узкий ремень в руке мужчины, и я наконец заметила, что он снова повернулся к клетке.

— Сядь, родная, не зови беду, — прошептала женщина, заставляя меня опуститься рядом с ней. — Плети им применять не запрещено, только до площади живыми довезти велено. Прикрой руки, пока пальцы не отбили.

Ремень несколько мгновений висел у прутьев, потом мужчина убрал его за пояс. Я уселась на мокрую солому, прижимая колени к груди, и обнаружила напротив ещё одну пленницу — худую, коротко стриженную, с серыми полосами у висков. Она сидела боком, подложив под цепь свёрнутый край юбки, и смотрела на дорогу так внимательно, словно могла взглядом отыскать в ней спасение.

— Какой ещё площади? — спросила я, дождавшись, когда наши сопровождающие заговорили между собой. — Что здесь происходит и куда нас везут, вы можете объяснить нормально?

— В Ровен, — ответила коротко стриженная, не поворачивая головы. — Сначала к городским воротам, потом на площадь перед собором. Там уже знают, сколько столбов ставить.

Я не могла соединить её спокойствие со смыслом сказанного. У её ноги лежала корка хлеба, завёрнутая в лоскут, и эта мелочь пугала: человек, которому осталось немного дороги до смерти, всё равно берёг еду. Я разжала затёкшие пальцы и заговорила тише.

— Меня зовут Нина, и я ничего не понимаю, — сказала я женщине рядом. — Последнее, что помню, это боль. Потом я ударилась головой и очнулась здесь.

— Тебя зовут Мара, — тихо возразила она, отодвинув с моей щеки грязную прядь. — Вейль, кажется, я слышала, как читали список. А меня Лидой зовут.

Чужое имя не вызвало во мне ничего, даже слабого узнавания. Я знала, как зовут мою школьную учительницу, помнила код от подъезда и то, что муж терпеть не мог пенку на молоке, но Мары Вейль среди моих воспоминаний не было. Я потёрла затылок и позволила Лиде самой решить, сколько всего из меня выбил удар.

— Я Агна, если опять забудешь, — сказала вторая женщина и наконец взглянула на меня. — Везёт же тебе, Мара, даже здесь есть что забывать. А я бы отдала последние зубы, чтобы не помнить, как меня брали.

Лида торопливо оглянулась на передок и рассказала, что нас схватили служители инквизиции. Её обвинили в порче колодца, Агну — в том, что в доме, где она работала, умер ребёнок, а мне приписывали какое-то запрещённое лечение. Я слушала, поджав связанные ноги, и всё ждала знакомого слова, которое вернуло бы миру привычный смысл.

— Но это же надо доказать, — сказала я, когда она замолчала. — Нельзя просто взять человека и… у вас ведь должен быть суд, кто-то обязан выслушать.

Агна отвернулась к склону, а Лида втянула разбитую губу. Повозка качнулась, цепь скользнула по доскам, и мне показалось, что обе женщины вдруг очень устали от меня. Потом Агна подняла глаза и объяснила с мучительным терпением, с каким взрослые говорят с непонятливым ребёнком.

— Выслушали уже, девочка, только написали своё. — Она потянула за ворот платья, освобождая натёртую шею. — Мне признание зачитали утром, а допрашивать привели после вечерней похлёбки, да ещё спросили, чего я опять отпираюсь.

Я снова посмотрела на конвоиров, пытаясь отыскать хотя бы у одного сомнение. У того, что сидел ближе к клетке, были красные от ветра уши и аккуратно заштопанный локоть, совершенно обыкновенный человек, которому кто-то чинил одежду. От этого стало особенно страшно: он не играл чудовище, он ехал по своим делам и собирался вовремя привезти нас на площадь.

— Послушайте, я могу работать, — позвала я, когда дорога пошла вверх и лошади замедлили шаг. — Я разбираюсь в счетах, могу вести хозяйство. Позвольте поговорить с вашим начальником, у меня найдётся чем заплатить за ошибку.

— Сначала врачу её, потом начальнику, теперь ещё и платить собралась, — протянул мужчина, поворачиваясь ко мне. — На костре хозяйство вести будешь. Ты лучше подумай, сколько ударов выдержишь до города, если язык не придержишь.

Он поднял ремень, и я отшатнулась прежде, чем успела приказать себе не показывать страх. Лида потянула меня за платье, усаживая, а Агна пробормотала, чтобы я больше не смотрела на него. Мы притихли, и только тогда сквозь колёсный скрип я расслышала другой звук — частый сухой стук возле дверцы клетки.

На каждом толчке нижнее крепление отходило от дерева и возвращалось обратно. Агна следила за ним, прикрыв глаза, будто дремала, а потом незаметно поддела ногтем щепку у края скобы. Возница в это время спорил с товарищем о дороге и твердил, что через объезд до ворот засветло не добраться.

— Внизу размыло, — сказала Агна почти беззвучно, не глядя на нас. — Если начнёт валиться, головы прикройте. А от дверцы держитесь подальше.

Я не успела спросить, что она задумала. Лошади потянули повозку вниз, правое колесо с хлюпаньем вошло в залитую водой колею, и клетка накренилась так сильно, что я упала на Лиду. С передка донеслась ругань, заскрипели натянутые постромки, а потом под нами с треском провалилось что-то деревянное.

Мир опрокинулся вместе со мной. Я ударилась плечом о прутья, в рот набилась солома, и несколько мгновений не могла вдохнуть, потому что поперёк рёбер лежал чей-то локоть. Рядом билась Лида, за стенкой ржала лошадь, а дверца, ещё минуту назад казавшаяся несокрушимой, дёрнулась и зависла на верхней скобе.

— Не дави, у меня нога! — крикнула Агна, и я наконец поняла, что локоть принадлежал ей. — Скамью подними, черноволосая, только не тяни меня, слышишь, не тяни!

Я вывернулась, цепляясь цепью за доски, и увидела, как перевёрнутая скамья прижала её щиколотку к боковой стенке. Ухватиться толком мешали браслеты, дерево скользило в ладонях, но Лида уже подсовывала под край обломок планки. Мы навалились на него вдвоём, и Агна сдавленно вскрикнула, вытаскивая ногу.

Снаружи кто-то стонал и звал на помощь. Через проём я увидела конвоира: он лежал возле передка, прижимая руку к голове, а возница удерживал лошадей, не давая стащить повозку в овраг. Ремень валялся в грязи рядом с красным плащом.

Агна первой полезла к проёму и едва не упала обратно, когда натянулась цепочка между её ногами. Я почувствовала, как у меня самой железо впилось в щиколотку, и едва не закричала от отчаяния. Вырваться из клетки, чтобы ползти по дороге перед человеком с ножом, было слишком жестокой насмешкой даже для этого дня.

— Ключи, — выдохнула Агна, вытянув шею и глядя куда-то поверх меня. — У передка ремешок оборвался, вон на гвозде висит. Достань, у тебя руки длиннее.

Я увидела узкий кожаный поводок с двумя ключами, зацепившийся за обломанное крепление сиденья. До него было меньше локтя, но пришлось лечь животом на железо, вытянуть обе руки и почти полностью высунуться из клетки. Браслет заскрежетал по пруту, на дороге поднял голову конвоир, и наши взгляды встретились.

— Назад, дрянь, не смей! — Он попытался приподняться, но тут же осел, хватая воздух ртом. — Эй, держи их, клетку держи, уходят!

Пальцы сомкнулись на ремешке, и я отдёрнула руки так резко, что разодрала кожу у большого пальца. Агна выхватила ключи и, бормоча ругательства, принялась тыкать одним в замок на своей ноге. Я ждала щелчка с таким напряжением, что сама перестала дышать, а когда дужка разошлась, едва не заплакала.

Лида вытягивала ноги по очереди, пока я удерживала дверцу, норовившую упасть ей на спину. Потом Агна добралась до моих колодок, и тяжёлые кольца наконец соскользнули со щиколоток. Я сразу подставила ей запястья, но второй ключ оказался погнутым и даже не вошёл в маленькое отверстие.

— Потом, на руках унесём, — сказала Агна и толкнула меня к проёму. — Пока этот лошадей бросит, далеко не уйдём. Шевелись же, чего смотришь!

Мы вывалились на дорогу почти друг на друга. Я ступила на опухшую ногу, согнулась от боли и всё же побежала, потому что возница уже привязывал поводья к стволу придорожной ивы. За спиной загремело железо, Лида схватила меня за локоть, и мы втроём бросились вниз по заросшему склону.

Лес встретил нас мокрыми ветками и скользкой землёй. Я слышала, как Агна тяжело дышала справа, потом впереди открылся овраг, и пришлось остановиться у корней, чтобы не скатиться прямо в мутную воду. Лида хватала воздух открытым ртом, а я держала её за плечо и не знала, кого из нас троих поддерживаю.

— Вместе след оставим, даже слепой увидит, — проговорила Агна, разглядывая противоположный берег. — Я вдоль воды пойду, Лида вверх пусть берёт. А ты, Мара, через кусты, там насыпь сухая.

Я хотела возразить, попросить их не уходить, потому что не знала здесь ни одной дороги. Но сверху донёсся крик, и Агна уже спускалась к воде, придерживаясь за кустарник, а Лида прижала связанные руки ко рту. На прощание она ткнулась лбом в моё плечо, и это короткое, отчаянное прикосновение заставило меня разжать пальцы.

Мы разбежались, ни разу не назвав места, где могли бы встретиться. Я перебралась через сухой выступ, нырнула в заросли и продолжала бежать, пока за спиной ещё слышалось чужое дыхание. Потом оно исчезло, и я с ужасом поняла, что теперь принадлежу себе настолько полно, что даже спросить дорогу было не у кого.

Ветка ударила поперёк лица, и щёку обожгло так резко, что я вскрикнула. Я дёрнулась в сторону, запуталась волосами в колючем кусте и остановилась, прикрывая голову связанными руками. Пришлось вытаскивать пряди по одной, оставляя на шипах чёрные нити, пока где-то далеко снова кричал мужчина.

Я не разбирала слов и не была уверена, что звали именно нас. Всё равно пригнулась и пошла дальше, стараясь не наступать на сухие сучья, хотя под ногами почти ничего не видела. Подол тянуло вниз, в башмаке хлюпало, на языке стоял привкус железа, и каждое мгновение я ждала, что за ворот схватит чужая рука.

Когда лес немного поредел, я спряталась за вывороченным деревом. Между корнями накопилась чёрная вода, пахло землёй и гниющей корой, но здесь хотя бы можно было сесть, не оставляя себя на виду. Я прижала ладонь к груди и долго прислушивалась к сердцу, которое колотилось часто, сильно и совершенно иначе, чем в зале суда.

Мне следовало радоваться тому, что оно вообще билось. Вместо этого я вспомнила квартиру, где ещё лежали мои зимние сапоги, и подумала, что муж велит их выбросить. Я сидела в чужом лесу с железом на руках и думала о сапогах с распродажи.

От этой мысли наконец пришли слёзы. Я плакала тихо, зажимая рот рукавом, чтобы никто не услышал, и злилась на себя за то, что трачу на это силы. Когда первые судороги прошли, оказалось, что погони больше не слышно, а над вывороченным корнем сидела маленькая рыжегрудая птица и смотрела на меня, наклонив голову.

Ручей нашёлся по звуку, похожему на воду из плохо закрытого крана. Я зачерпнула в ладони и уронила почти всё, когда цепь потянула руку вниз. Со второй попытки удалось напиться, умыть щёку и увидеть в воде кусочек чужого лица — светлую кожу, тёмную бровь и незнакомые глаза.

Постепенно заросли сменились молодыми берёзами, за которыми показалось поле. На дальнем его краю стоял большой светлый дом с тёмной крышей, двумя выступающими крыльями и широкими ступенями у главного входа. Вокруг тянулась каменная ограда, а за ней угадывались сад, хозяйственные постройки и длинная крыша, из-под которой донеслось лошадиное ржание.

Я долго смотрела на дом, не решаясь выйти из-за деревьев. Такой дом означал людей, еду, инструменты и возможность выпросить хотя бы немного помощи, но люди могли оказаться гораздо опаснее леса. Усталость решила за меня: ноги дрожали уже так сильно, что я боялась упасть посреди поля и не суметь подняться.

До ограды я добралась, держась вдоль канавы. Камни в одном месте осыпались, и я перелезла через низкий пролом, ободрав колено, а потом замерла, прислушиваясь. Никто не закричал, собака не залаяла, и только от конюшни доносились негромкие удары копыт о доски.

Вблизи поместье выглядело иначе, чем из леса. У дома косо висела ставня, на дорожке между плитами пробивалась трава, а дверь пустого птичника открывалась и закрывалась от ветра. Здесь когда-то было красиво, кто-то подстригал кусты, белил ограду и расставлял под окнами тяжёлые каменные вазы, теперь стоявшие без цветов.

Я обошла двор по краю и проскользнула в сарай, где из-под приоткрытой двери тянуло сухим сеном. Внутри пахло пылью, деревом и прошлым летом, у стены лежали сломанные грабли, рядом высился аккуратно сложенный запас сена. Я протиснулась за него и опустилась на бок, стараясь спрятать цепь под юбкой, хотя самой казалось, что железный звон слышен на весь двор.

Нужно было придумать, что сказать, если меня найдут. Но объяснить кандалы я не могла, и любая история рассыпалась на первом вопросе. Я закрыла глаза, чтобы собраться с мыслями, а открыла уже от скрежета двери.

В лицо ударил жёлтый свет, я резко села, и цепь съехала с подола. Передо мной стоял широкоплечий мужчина с фонарём, в длинной потёртой куртке, пахнувший лошадьми и холодным воздухом. Он опустил взгляд на мои руки, потом снова посмотрел мне в лицо, и от того, как плотно сомкнулись его губы, надежда на лёгкую ложь исчезла.

— Вставай, только медленно, — сказал он, подняв фонарь повыше. — И рук не прячь, я уже всё увидел. Дверь открыта, не рыпайся, заденешь железом косяк.

Я поднялась не сразу: затёкшая нога отказалась держать вес. Мужчина отступил к двери и дождался, пока я выпрямлюсь, не спуская с меня глаз. У него были густые брови, неровно подстриженная борода и белая полоска ожога на шее.

— Я ничего не взяла, — сказала я, показывая пустые ладони. — Мне нужно было только переждать. Я уйду, если вы позволите.

— По темноте далеко уйдёшь, с таким-то звоном, — ответил мужчина и кивнул на цепь. — Откуда бежала, лучше сразу говори. И сколько за тобой людей?

Я могла бы солгать о разбойниках, но после первого взгляда на кандалы он уже сделал вывод. Мужчина подождал, затем указал на дом и сказал, что решать будет хозяин. Он попытался взять меня за локоть, заметил, как я отшатнулась, и убрал руку, велев идти впереди.

Через низкую дверь мы вошли в прохладную кухню. В очаге едва теплились угли, а на столе стояла миска с засохшим по краю супом, от одного вида которого у меня свело живот. Я поспешно отвела глаза, но мой провожатый заметил и, нахмурившись, поставил фонарь ближе к стене.

Из кухни мы попали в холл с широкой лестницей, где на перилах лежала пыль, а зеркало было закрыто полотном. Мужчина подстраивался под мою хромоту, но стоило мне замешкаться, останавливался и молча ждал. Наверху он постучал в дверь, дождался хриплого разрешения войти и пропустил меня вперёд.

В спальне горели две свечи и лампа с матовым стеклом. Под тяжёлым пологом стояла широкая кровать, но лежавший на ней мужчина занимал так мало места, что становилось тревожно. Он приподнялся на подушках, отложил книгу и посмотрел на меня, прежде чем заметил железо на запястьях.

У него были тёмные с проседью волосы и лицо, на котором болезнь обозначила каждую кость. Однако взгляд оставался ясным, а пальцы, закрывшие книгу, двигались уверенно. На столике рядом со стаканом воды стояла тарелка с нетронутой едой.

— В сарае нашёл, ваша светлость, — сказал мужчина за моей спиной. — Из тех, что нынче через перевал везли, надо думать. Кандалы сами видите, незачем ей было в сене прятаться, будь всё чисто.

— Я никому не хотела вредить, — сказала я, глядя на хозяина. — Мне больше некуда было идти, я просто испугалась. Если позволите остаться до утра, я могу отработать еду и…

— Мы не вправе её держать, ваша светлость, — перебил провожатый, не давая мне договорить. — Надо сейчас человека отправить, до утра дозор по дороге пойдёт. Иначе решат, что укрыли нарочно.

— Человека никуда отправлять не надо, Брен, — ответил хозяин, перекладывая книгу на столик. — Принеси воды и что-нибудь поесть. Остальное я выясню сам.

— Простите, граф, но за одного беглого всей усадьбой отвечают, — проговорил Брен. — У нас и без того людей не хватает. А если с обыском придут, я вас от постели заслонить не смогу.

— Я услышал тебя с первого раза, — сказал граф, и в голосе проступило раздражение. — Женщину никто не выдаст. А теперь сделай то, о чём я попросил.

— Инквизиция не станет разбираться, хотите вы того или нет! — Брен шагнул вперёд, почти забыв обо мне. — Вы же сами знаете, как они приходят, и всё равно велите ждать, пока…

— Довольно, Брен! — Граф резко выпрямился, и я поняла, почему слуга всё-таки боялся ослушаться. — В моём доме ещё я решаю, кого оставлять, и ты не станешь…

Договорить он не смог: кашель согнул его, ладонь сжала край одеяла. Я подхватила сползающую подушку и помогла ему податься вперёд, прежде чем подумала, что меня могут остановить. Брен уже стоял с другой стороны, удерживая графа за плечо, и смотрел на него так испуганно, что я перестала сердиться на его упрямство.

Я взяла стакан обеими руками, чтобы цепь не задела край, и подождала, пока приступ стихнет. Граф глотнул немного, прикрыл глаза, вода дрогнула у его губ. Пришлось поставить стакан обратно и промокнуть пролитое краем чистого полотенца.

— Простите, ваша светлость, не должен был перечить, — глухо сказал Брен. — Я принесу всё, что велено. Освина только позову, пусть побудет внизу.

— Прежде чем мы начнём, скажите, как к вам обращаться? — спросил граф, когда за Бреном закрылась дверь, и посмотрел в сторону нетронутой тарелки. — И когда вы в последний раз ели?

Я опустила взгляд, пытаясь вспомнить хотя бы сегодняшний завтрак, которого в моей жизни не было. От простого вопроса горло свело сильнее, чем от угрозы плетью, и я поняла, что сейчас заплачу. Человек, которому самому едва хватало воздуха, ждал ответа и впервые за весь этот день никуда меня не торопил.

Глава 2

— Нина Воронцова, — выговорила я со второй попытки. — А ела я вчера, кажется, хотя теперь уже не уверена. Если вас не затруднит, я бы сначала попила, потому что из ручья толком не получилось.

Граф указал на кувшин, стоявший в глубине столика. Я налила воду, придерживая стакан двумя пальцами, чтобы цепь не ударила по тонкому краю, и выпила почти всё разом. Он наблюдал молча, не задавая новых вопросов, и я понемногу перестала ждать, что дверь распахнётся и Брен вернётся за мной вместе с конвоирами.

— Меня зовут Теодор Вальден, — сказал он, когда я поставила стакан. — Вы находитесь в моём доме, и до утра никто вас отсюда не уведёт. Что касается остального, мне придётся понять, с кем я разговариваю, но подробности могут подождать, пока принесут ужин.

Мне захотелось сказать, что этого человека я и сама больше не знала. Вместо этого я рассказала о повозке, о яме на дороге и о двух женщинах, которых потеряла в лесу. Лиду и Агну я не назвала, а когда дошла до причины ареста, запнулась и призналась, что не помню всего, что было до дороги.

Он выслушал, не пытаясь поймать меня на каждом пробеле. Потом попросил показать затылок, посмотрел издали, как я поворачиваю голову, и спросил, не тошнит ли меня. От такой обыкновенной внимательности я растерялась сильнее, чем от спора со слугой, и поспешно заверила, что просто устала.

Брен принёс хлеб, кружку тёплого питья и небольшую миску с похлёбкой. Увидев, что я всё ещё стою, подвинул ногой табурет, но ни слова не сказал. Я села, пристроила цепь на коленях и стала есть медленно, чтобы не показать, как сильно дрожат руки при виде еды.

— В доме нужна помощница, — заговорил Теодор, когда я добралась до хлеба. — Брен занимается лошадьми и всем, до чего успевает добраться, а Освин кузнец, и у него своя работа. Женской прислуги у нас сейчас нет, поэтому даже обычный завтрак иногда требует военного совета.

— Это вы на вчерашнее намекаете, ваша светлость? — Брен поджал губы, поправляя кувшин на столике. — Я говорил, молоко кислое, но вы сами велели не переводить продукты.

На лице графа мелькнуло что-то похожее на улыбку. Я посмотрела на нетронутую тарелку и подумала, что даже хороший повар не поможет, если больной не хочет есть. Но слова о работе уже зацепились внутри, и я отложила хлеб, боясь пропустить предложение, от которого зависела моя жизнь.

— Я могу готовить и убирать, — сказала я, повернувшись к графу. — С печью только нужно разобраться, а за больными прежде ухаживала, когда мама лежала. Счета тоже умею вести, если это понадобится, но я хочу заранее понимать, что именно вы от меня ждёте.