Читать книгу Уговор. Проклятие четырёх домов. Книга 1 (Лиза Ким) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Уговор. Проклятие четырёх домов. Книга 1
Уговор. Проклятие четырёх домов. Книга 1
Оценить:

4

Полная версия:

Уговор. Проклятие четырёх домов. Книга 1

— Насколько сразу?

— Несколько дней.

Где-то за стеной, в нижнем коридоре, Мария катит тележку с посудой, и колёсико у тележки стучит на каждом стыке плитки.

— То есть он умрёт не от болезни, — говорю я. — Он умрёт в ту неделю, когда умрёт отец.

— Да.

— И никакой Хьюстон тут ни при чём.

— Хьюстон — это для вашей матери, — говорит Берк. — Ей нужно куда-то возить надежду.

Я встаю и подхожу к стеллажу. Беру с полки книгу за девяносто восьмой год, открываю на середине, смотрю в чужие цифры, не вижу ни одной и ставлю обратно.

— Том.

— Да.

— Если я возьму Уговор, — говорю я в стеллаж, — Уговор выберет нового залога. Из моей прямой крови.

— Да.

— У меня нет детей. Родителей своих я переживу. — Я поворачиваюсь. — У меня в прямой крови один человек.

Берк молчит.

— То есть я его не спасу. Даже если сяду на место. Даже если всё сделаю правильно.

— Нет, — говорит Берк. — И есть четвёртое, и вы о нём не спросили.

— Я о нём не спросила, потому что я его видела.

Он поднимает брови.

— Два раза, — говорю я. — Первый — когда мне было четырнадцать и отец рассказывал про дом Арриага. Он сказал: «В доме не бывает двух глав». Я тогда решила, что это про политику. Второй раз — сегодня за столом, когда Деклан встал с бокалом. Он знал. Он с двадцати лет знал, что его закроет тот, кто сядет после отца.

Я сажусь обратно.

— Скажите мне, что это неправда.

— Это правда, — говорит Том Берк. — Но это не то, чем кажется.

И он объясняет четвёртое правило.

Залог можно освободить. Один-единственный способ: носитель отпускает его сам, своей рукой, и залог должен согласиться. Тогда долг считается закрытым и Уговор берёт следующего.

И больше никак.

— Чужие дома думают, что новый глава режет наследника, чтобы напугать, — говорит Берк. — Пускай думают. Они тридцать лет не лезут к нам именно поэтому. — Он складывает свои большие руки на пустом столе. — А делается это для того, чтобы человек не умирал несколько дней, когда его начнут выплачивать. Когда-то это называли милостью. Теперь не называют никак, потому что некому: я последний, кто слышал это слово от предшественника, а он слышал от своего.

Я сижу очень прямо и чувствую, как у меня затекла спина.

— Это всё?

— Это всё, — говорит Берк. — Четыре.

— Тогда последнее. — Я смотрю в пол, потому что в лицо не могу. — Сегодня ночью в стене над кабинетом шла вода. Снизу вверх, с остановками, минуты три. У нас это называется «трубы».

Берк не отвечает.

Я поднимаю глаза. Он сидит, положив руки на стол, и смотрит на свои руки.

— В этом доме это называется «трубы» лет сорок, — говорит он. — Я тоже так говорю, при всех. — Он не поднимает головы. — Мой предшественник называл это иначе. Он говорил: Уговор пошёл выбирать.

Лампочка под потолком гудит.

Я соображаю медленнее обычного и поэтому проговариваю вслух, по шагам, как у доски.

— Выбирать, — повторяю я по складам, — залога.

— Да. — Он смотрит на меня, как смотрят на человека у края крыши: не двигаясь, чтобы не спугнуть.

— Но залог у нас есть.

— Четыре года как.

— А нового Уговор берёт тогда, когда прежнего не стало. Вы это сказали полчаса назад.

Берк молчит.

— Том. Деклан жив.

— Я заходил к нему перед вами.

— Тогда зачем он пошёл выбирать?

Вот теперь он поднимает голову.

— Я слышал это три раза за жизнь, — говорит он. — Мальчишкой, когда не стало вашей прабабки. Потом когда умерла ваша бабушка и Уговор взял Шея. Потом когда умер Шей и Уговор взял вашего брата. — Он достаёт из кармана запонку и сжимает её в кулаке. — Каждый раз перед этим кто-то умирал. Сегодня ночью не умер никто.

В счётной очень холодно. Я чувствую это только сейчас.

— И что это значит?

— Не знаю, — говорит Том Берк. — За весь сегодняшний разговор это единственное, чего я вам не могу объяснить.

— Трубы в том крыле сняли в двухтысячном, — говорю я зачем-то.

— Я знаю. — Он встаёт и отодвигает стул. — Идите к отцу. Он ждёт вас с обеда. И про воду в стене ему не говорите.

◆ ◆ ◆

Ночь

В кабинете пахнет старой бумагой и чернилами, которыми давно не пишут, и под этим — табаком, хотя у нас не курят с моего детства.

Отец сидит под зелёной лампой. Правая ладонь у него теперь замотана — не бинтом, а полотняной салфеткой, той самой, обеденной, и узел он завязал зубами, потому что левой рукой узлы не выходят.

— Берк всё сказал?

— Четыре правила.

— Значит, всё. — Он показывает на кресло. — Садись.

Я не сажусь.

Я смотрю на салфетку у него на ладони и вижу, что она чистая. Совершенно чистая, без единого пятна, хотя с обеда прошло девять часов, — и завтра она будет такой же, и послезавтра, потому что рану, которая не кровоточит, не затягивает тоже, и мотает он руку, чтобы в неё не смотрели.

— Ты назвал меня наследницей, зная, что я должна буду сделать с Декланом.

— Да. — Отец отвечает сразу, и в этой скорости слышно, что он ждал.

— И за обедом ты смотрел, как он встаёт с бокалом. — Я упираюсь ладонями в спинку кресла, в которое мне велено сесть, и кресло чуть сдвигается по полу.

— Да. — Он отвечает не сразу.

— Папа.

Он берёт со стола очки и кладёт обратно. Я видела, как он это делает, тысячу раз, и только сейчас понимаю, что он так тянет время.

— Я тебе кое-что покажу, — говорит отец.

Он выдвигает нижний ящик стола — левой рукой, неудобно, пришлось развернуться всем корпусом, — и достаёт оттуда папку. Обычную серую папку на завязках, толщиной в палец, потрёпанную по углам.

Кладёт её на сукно и подвигает ко мне.

— Четыре года, — говорит он.

Я развязываю завязки.

Внутри бумаги, и они разного возраста: верхние хрустят, нижние обмякли и пахнут ящиком. Счета от людей, которых нанимают не по телефону. Копия чьего-то паспорта с загнутым углом. Распечатки с заголовками по-испански, подчёркнутые карандашом в тех местах, где мой отец, не знающий испанского, узнал фамилию. Фотография больничного коридора, снятая от бедра: кто-то шёл и не остановился. Отчёт на двух страницах, где половина строк начинается словами «результата нет», а внизу приписано от руки: «Бильбао, Сантандер, Байонна — закрыто».

И сверху всего — лист, на котором от руки, отцовским почерком, написано одно имя.

Инес Арриага.

Я стою и смотрю на этот лист довольно долго — на отцовский почерк, которым подписаны все мои школьные бумаги и все соглашения этого дома за тридцать лет, на два слова, выведенные с нажимом, как пишут, когда проверяют, не дрогнет ли рука.

Девочка в носках на покрывале, цвета молока, в которое долили воды. «Устала», — сказал мне тогда её брат, слишком быстро, и отвернулся.

— Она умерла, — говорю я. — Ей было шесть. Ты сам мне это сказал, когда мне было четырнадцать, в этой комнате.

— Я сказал, что она в списках.

— Ты сказал — погибла.

— Нет. — Отец не повышает голоса. — Я выбрал слова, ты запомнила их неправильно, и я тебя не поправил. Тела не нашли. Я знаю, потому что искал сам.

Эти же слова про Тиаса я слышала в этой комнате, когда мне было четырнадцать. Окно на втором этаже и взмах руки — об этом я отцу по-прежнему не говорю.

Он смотрит на свою замотанную руку.

— Залог не снимают просто так, — говорит он. — Четвёртое правило оставляет один путь, ты его слышала. Но Аурелио Арриага нашёл другой.

Я поднимаю голову.

— Он отказался от Уговора, — говорит мой отец. — Насовсем. Залогом была его дочь, он смотрел на это два года и отдал Уговор, чтобы её отпустило. Вот что значит «отказался от своей крови». Он выбрал ребёнка, а не дом.

— И ты его за это сжёг.

— В ту же ночь.

Он говорит это слово в слово, как читают по бумаге, и я понимаю, что он репетировал — годами, по ночам, вслух, сам с собой, в этом кабинете.

— Мне сказали: Арриага предали свою кровь. На нашем языке это значит именно то, что он сделал. Дом без Уговора — это дом, который берут, и все четыре семьи были бы там к утру, и я пришёл первым. Я потребовал доказательств, он их дал, и всё дальнейшее было по правилам. — Отец поднимает глаза. — Я не спросил только одного. Зачем.

В прихожей идут часы, и я слышу каждый такт.

— Двадцать лет я думал, что он слабый, — говорит отец. — Потом заболел Деклан, и я четыре года сижу здесь по вторникам и четвергам и считаю часы, пока ему капают. И вот я больше не думаю, что Аурелио был слабый. Я думаю, что он единственный из нас, кто успел.

Он показывает подбородком на папку.

— Инес Арриага была залогом и перестала им быть. Дом её сгорел, а она — нет. Это единственный человек на свете, который вышел из этого живым, и если где-то есть способ снять долг, не отдавая Уговор, то знает его она.

Я беру лист с именем.

У меня в голове очень быстро и очень ясно складывается то, что я должна чувствовать. Мой отец сжёг дом, убил тринадцать человек и оставил двух детей без дома. А потом четыре года платил людям, чтобы найти одного из них. И не из раскаяния — чтобы выменять у неё жизнь своего сына.

Вот что я должна чувствовать.

А чувствую я другое. Я стою в кабинете под зелёной лампой, держу бумажку с чужим именем, и внутри у меня разворачивается что-то тёплое и позорное, и называется оно: наконец-то появился план.

Я такой человек. Я уже это знаю.

— Я помогу, — говорю я.

Отец кивает и не говорит спасибо.

Мать просила не соглашаться сразу. Что бы он ни предложил.

Я вспоминаю об этом через полсекунды после того, как сказала.

— Деклан знает? — Я задаю вопрос, уже зная ответ, и лист с именем хрустит у меня в кулаке — я не заметила, когда его сжала.

— Нет, — говорит отец и смотрит в лампу.

— Четыре года — и он не знает. — Я повторяю это вслух, чтобы услышать, как оно звучит. Звучит как отчёт Берка: все факты на месте, а выводов нет.

— Он догадывается, — говорит отец. — Он слишком умный, чтобы не догадываться, и слишком умный, чтобы спросить. — Он поправляет салфетку на ладони. — А если спросит и я отвечу, он попросит перестать. И я перестану, потому что он умеет просить так, что перестаёшь. Мы с ним об этом не разговариваем.

— А мама?

Отец смотрит в круг света на сукне.

— Твоя мать знала раньше меня, — говорит он. — Она бывала у Арриага чаще. Она видела Инес каждую вторую пятницу, видела, что с ней делается, и сказала мне в машине по дороге домой, за год до всего: «Фергус, с этим ребёнком что-то не так, и никто не хочет смотреть». А я ответил, что это не наше дело.

Он передвигает серую папку на сантиметр и возвращает на место.

— Мне было тогда сорок, — говорит он. — Ей тридцать пять.

— Человек, который её искал, больше не приедет, — говорит он. — Вернул деньги в июне и отказался продолжать.

— Почему?

— Не объяснил.

Я чуть не говорю про трубы.

Берк велел не говорить. Я молчу не поэтому.

Я открываю рот — и не говорю, и причину формулирую себе сразу, честно и некрасиво: если он узнает, что Уговор пошёл выбирать, он начнёт считать дни быстрее, а мне нужно, чтобы он считал их медленно. Мне нужно время.

Я складываю лист вчетверо. Уголок к уголку, аккуратно, как складывают счёт в ресторане.

Потом замечаю, что делаю, и у меня немеют пальцы.

— Она знает, что её ищут? — спрашиваю я.

— Четыре года знает. Поэтому мы её и не находим.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Первая цена

Понедельник

В двенадцать ноль-ноль денег нет.

Я сижу в конторе над вторым причалом — две комнаты с линолеумом и окно во всю стену, в котором видно воду и половину шестого терминала, — и смотрю на экран со счётом дома. Там та же цифра, что в восемь утра. Я смотрю на неё так, как смотрят на дверь, из которой кто-то должен выйти.

В восемь я приехала раньше всех, если не считать Шеймуса, потому что два дня меня называли наследницей и мне хотелось, чтобы в понедельник это кто-нибудь увидел своими глазами. Он открыл мне дверь конторы и сказал: «Доброе утро, мисс Тирнан», — хотя двадцать шесть лет говорил «доброе утро, Мэйв», — и с тех пор у меня ощущение, что я хожу в чужом пальто. Оно жмёт в плечах. Я всё утро поправляю воротник.

Порт знает с воскресенья. Джеррад Доэрти доехал до дома, рассказал своим, свои позвонили тем, кому звонят по воскресеньям, — и к утру об этом говорили на всех шести терминалах.

Двенадцать ноль четыре.

Я встаю и подхожу к окну. Внизу разгружают рефрижератор, на леерах сидят чайки, одинаково развернувшись к ветру, и ни одна не взлетает. Мне хочется, чтобы хоть одна взлетела. Чтобы хоть что-нибудь в этом порту сдвинулось с места само.

Двенадцать двенадцать.

Я сказала: до полудня. Сказала в пятницу Дэнни Шеридану в лицо и помню, каким голосом, и помню, как он после этого переложил руку. Если сегодня ничего не придёт, то руку переложит он, в мою сторону, — и будет прав.

В двенадцать сорок я звоню.

Трубку берёт кто-то молодой и безмятежный, и слышно, как у него за щекой щёлкает жвачка.

— Мисс Тирнан? А, так отправлено же! В субботу с утра.

— Куда отправлено?

— Ну как куда. — Он искренне удивлён, что я спрашиваю, и даже слегка рад, что может помочь. — Как обычно. Мистеру Дойлу.

В ушах у меня встаёт высокий звук, как от камертона, и сквозь него я слышу, как сама говорю «спасибо» — вежливо, почти тепло, — и вешаю трубку.

Ладони мокрые. Я вытираю их о юбку и стою так ещё минуту: если пойду сейчас, то побегу.

◆ ◆ ◆

Колм Дойл работает на моего отца тридцать один год.

Он держит северный склад и весовую, через него идёт всё, что заезжает на территорию, и он единственный человек в порту, который по звуку скажет, перегружен ли контейнер. Ему шестьдесят три. У него седая щётка на голове, руки в старых порезах и очки для чтения на шнурке, которые он надевает, когда смотрит в накладные, и снимает, когда говорит с людьми.

Он научил меня водить.

Мне было четырнадцать, лето, пустая площадка за четвёртым ангаром, его «шевроле» с убитой коробкой. Он сидел справа, держал стакан кофе и говорил: «Не смотри на капот, детка. Смотри туда, куда хочешь приехать». Мы угробили сцепление за три субботы. Отцу он сказал, что сцепление и так доживало.

Я приезжаю на северный склад в начале второго.

Там пахнет соляркой, мокрой верёвкой и той ледяной рыбной сыростью, которая въедается в бетон и не выветривается зимой. Над головой гудит обогреватель. Весы — старые, механические, с чугунной платформой, которую мыли столько раз, что краска сошла до железа, — щёлкают, когда на них заезжает погрузчик.

Колм выходит ко мне в расстёгнутой куртке и сияет. По-настоящему, всем лицом, как сияют, когда приходит человек, которого ждали.

— О! — Он разводит руки, но не обнимает: помнит, что теперь нельзя. — Явление народу!

— Здравствуй, Колм.

— Ты по поводу Шериданов? — Спрашивает легко, между делом, как про погоду. Он знает, зачем я приехала, с самой субботы, и ни капли не боится.

— Да.

— Пойдём в тепло, ты вся синяя.

Его конторка — четыре на четыре, с календарём за позапрошлый год, электрическим чайником и фотографией внуков под стеклом. Кофе он наливает мне из термоса, не спросив, хочу ли, в ту же кружку с трещиной у ручки, из которой я пила в пятнадцать лет, когда приезжала сюда делать уроки: дома было тихо, а здесь грохотало, и никто меня не трогал.

— Дэнни позвонил в пятницу вечером, — говорит Колм, усаживаясь, и тянет слово «пятницу» с удовольствием человека, которому есть что рассказать. — Перепуганный, как школьник у директора. «Колм, она мне про лицензию, она мне про Доула, она мне про его мать покойную...» — Он качает головой, и в голосе у него гордость, почти нежность. — Я ему: Дэнни, не части.

Термос он завинчивает двумя руками, медленно, потому что пальцы к шестидесяти трём слушаются хуже.

— Я ему сказал: присылай в субботу, и не за три месяца, а за два, как делали при твоём деде. — Он говорит всё быстрее, подаётся вперёд, руки расходятся над столом, как у человека, который объясняет дело, в котором уверен. — У него год тяжёлый, с контуром в третьем ангаре вопрос не закрыт, люди на нём. Остаток пришлёт к Новому году, никуда не денется. А шуметь не надо.

Я держу кружку обеими ладонями — чтобы не было видно, как они дрожат.

— Ты изменил мои условия.

— Я сделал по-людски. — Он правда не понимает. Смотрит мне в лицо, чуть склонив голову, и ждёт, что я сейчас кивну и мы оба засмеёмся. — Деньги у меня в сейфе, сегодня перевожу, не переживай. Хотел, чтобы ты знала раньше, чем бумаги.

— Колм.

— Детка, послушай старика. — Голос у него падает на тон ниже и делается мягким, тем самым, которым он говорил «смотри туда, куда хочешь приехать». — Я тридцать один год считаю этот порт. Помню, как твой дед ругался с Шериданом-старшим из-за этих же самых процентов. А ты в пятницу сделала всё правильно, слышишь? Правильно! Я людям так и сказал: девочка выросла.

Он говорит это от всей души. И мне хочется в ответ, тоже от всей души, швырнуть кружку в стену.

— Ты позвонил Дэнни Шеридану и велел ему не беспокоиться.

— Успокоиться, — поправляет он добродушно.

— А отцу моему ты позвонил?

Колм Дойл молчит. Недолго, как раз столько, сколько человеку нужно, чтобы выбрать, как сказать.

— Фергусу незачем. — Мягкость в голосе осталась, а глаза ушли в сторону, к календарю. — Фергус болеет.

Обогреватель над дверью включается с щелчком.

— Я тебя на коленях держал. — Теперь он смотрит на меня снова и говорит тише, почти ласково, как с испуганным ребёнком. — Водить учил. Я тебе не враг, Мэйв, я тебе страховка. Пока такие, как я, на месте, с тобой никто ничего не сделает, и ты это поймёшь, только не сразу.

Он берёт термос и подливает себе, и рука у него не дрожит нисколько.

— Твой отец бы меня понял.

Я держу кружку с трещиной и смотрю на фотографию внуков.

«Страховка». «Никто ничего не сделает». Он говорит это с такой нежностью, что у меня сводит скулы. Меня так и держали все двадцать шесть лет: не пускали, не давали, объясняли, как лучше. Из лучших побуждений, и у каждого, кто мне это объяснял, было вот это лицо, как у Колма сейчас: гладкий лоб, влажные глаза, мягкий голос.

Край трещины врезается в большой палец. Я не ослабляю хватку.

Самое поганое, что он не врёт: отец бы его понял. Отец понимал его тридцать один год, и именно поэтому к Фергусу Тирнану в этом порту можно прийти и объясниться, и все это знают, и на этом стоит всё, что у нас есть. У нас это называется порядком.

А ломать мне придётся как раз привычку приходить и объясняться.

Я ставлю кружку на стол. Без звука.

— Спасибо за кофе, Колм. — Голос у меня тёплый. — Я всё запомню.

— Вот и умница. — Он расплывается в улыбке.

Я встаю. На сейф в углу, зелёный, с облупленной эмалью, я смотрю одну секунду, и Колм видит, что я смотрю. Улыбка остаётся на месте, но слабеет на полтона.

Дверь я закрываю, придерживая ручку, чтобы не щёлкнул замок.

За дверью он хмыкает и скрипит стулом.

◆ ◆ ◆

В машине я держусь до первого светофора.

Потом бью ладонью по рулю, без счёта, всё сильнее, пока под ладонью не взвывает клаксон. Я замираю и слушаю, как он тянет одну ноту, и убираю руку только тогда, когда нахожу в себе для этого силы. Ладонь горит. Сзади сигналит кто-то чужой, и я говорю в зеркало, сквозь зубы:

— Из лучших побуждений.

На мосту я съезжаю на обочину и сижу минут десять.

Внизу вода, слева краны, справа щит с рекламой адвоката по травмам, который висит тут лет двадцать и выгорел до зелени. Мимо идут фуры, и машину качает каждый раз.

Колм меня любит. Это не фигура речи: в семнадцать я рассекла бровь о стойку у Фэллона, и он отвёз меня зашивать, просидел в коридоре два часа и отцу не сказал ни тогда, ни после.

Он меня любит — и забрал мои деньги в свой сейф.

Я жду, когда из этого выйдет какой-нибудь другой вывод, кроме того, который уже вышел. Он будет решать за меня — любя, до самой смерти, — и семеро остальных будут смотреть на него и делать как он.

Я не буду Фергусом Тирнаном.

Человек, к которому можно прийти объясниться, — это человек, которому все что-нибудь объясняют. Почему не заплатили. Почему не сказали. Почему решили сами. Он понимал тридцать лет подряд, и весь дом держится на его понимании, а оно сейчас лежит в кабинете под зелёной лампой с салфеткой на ладони.

Мне понимать нельзя. Слово дома, которое можно обсудить, перестаёт быть словом, и ко мне придут разговаривать все, кому не лень, — Колм, Дэнни, четыре дома.

Хочется кричать. На мост, на фуры, на щит с адвокатом. Лицо горит, ладони на руле холодные и влажные, и злость в них плотная, как железо, которое простояло день на солнце. Раньше всегда находился кто-нибудь, кто решал за меня, и злиться можно было на него.

Теперь некому.

Значит, это должно обойтись ему дороже, чем обходится его правота.

Я трогаюсь. На первом же перекрёстке рука сама тянется развернуть руль, обратно, к северному складу, к зелёному сейфу, и я не даю ей.

◆ ◆ ◆

Отец сидит в кабинете, и салфетка на его ладони — та же.

Я замечаю это, когда он тянется за стаканом: узел на тыльной стороне, уголок оттопырен, полотно чистое. Двое суток. Он даже не перевязал.

— Дойл положил деньги Шериданов в свой сейф и велел им платить за два месяца из трёх. — Говорю быстро и сухо, как докладывают. Отец смотрит на меня на секунду дольше, чем нужно.

Он кладёт обе руки на сукно, правую с узлом поверх левой, и слушает, не перебивая и не меняя лица, до самого конца.

— Это он тебе сам рассказал?

— Сам. Не скрывал. Считает, что помог.

— Он и помог. — Устало, без злости. — По его понятиям. — Он смотрит в стол. — Что будешь делать?

— А ты что скажешь?

— Ничего.

Он поднимает глаза, и под зелёной лампой лицо у него серое, и я вдруг понимаю, что он ждал этого вопроса с самого утра и боялся его так же, как я.

— Если скажу, к вечеру узнают, и всё, что ты сделаешь дальше, будет моим. — Он отодвигает стакан, и стакан звякает о ножку лампы: рука не слушается. — Второй раз тебя после этого не послушают никогда. Иди и решай. Рассказывать не приходи. Я узнаю от других, как все.

Я у двери, когда он говорит:

— Мэйв.

Я останавливаюсь и кладу ладонь на косяк. Не оборачиваюсь, потому что если обернусь, то останусь.

— Колм хороший человек. — Слова ложатся мне в спину по одному, как гири на весы, с паузой после каждого. — Это ничего не меняет. Просто имей в виду, что это правда.

— Знаю. — Я давлю ладонью на косяк, пока она не немеет. — Я знаю, что он хороший, папа. Поэтому и начну с него.

Позади очень долго нет ни звука. Потом на сукно медленно, глухо ставят стакан.

Я не извиняюсь и не оглядываюсь. Дверь закрываю так, чтобы он слышал.

◆ ◆ ◆

Мать я встречаю на лестнице.

Она спускается сверху с пустой бельевой корзиной, мы расходимся на площадке, и она говорит, не останавливаясь и не глядя на меня:

— Бриджид Дойл.

— Что?

— Жена Колма. — Голос у неё деревянный, как у человека, который это репетировал. Корзину она перехватывает другой рукой, и костяшки белеют. — Мы с ней тридцать лет ходим в одну церковь. Третий ряд слева, она с краю, я рядом. Что бы ты ни решила, в воскресенье я сяду на то же место.

— Мама...

— Я не прошу тебя ничего не делать. — Заготовленная фраза кончается раньше, чем мать рассчитывала. Она глотает, смотрит в пустую корзину и договаривает уже без репетиции: — Я прошу посчитать, во что это обойдётся не тебе.

И уходит вниз, быстрее, чем нужно.

◆ ◆ ◆

Берк находит меня в оранжерее, где я сижу в пальто среди пустых кадок, потому что в доме мне тесно.

Он останавливается в дверях, не входя. Он никогда не входит, пока не позовут.

— Рука, — говорит он.

— Что?

— Левая. Дойл левша, значит, левая. — Он смотрит поверх меня, на пустые кадки. — Шесть недель в гипсе, работать будет через человека, никто никуда ничего не напишет. Через два месяца вернётся на весовую, и до конца жизни все, кто спросит, будут слышать одно: девочка Тирнанов сломала мне руку, потому что я полез не в своё дело. Это старый способ, он понятный, и сам Колм его одобрит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

bannerbanner