
Полная версия:
Уговор. Проклятие четырёх домов. Книга 1
Я молчу.
— Это поправимо, — говорит он. — Все так начинают.
Это самое близкое к похвале, что я слышала от него года за два. Я прекрасно понимаю, как мало он сказал. Спина у меня выпрямляется сама, без разрешения.
— В ноябре сход, — говорю я.
— Знаю.
— Ты поедешь?
Он смотрит на меня поверх лампы, и тень ложится так, что глаз не видно — только брови и переносица.
— Почему ты спрашиваешь? — Он говорит мягко, и это хуже окрика.
— Потому что ты третий раз отменяешь Нью-Йорк. — Я сглатываю, но голос всё равно лезет вверх, и я слышу в нём девчонку. — Потому что в июне ты не поехал на похороны Кэссиди. Потому что Деклан считал твои таблетки.
— Деклану нечем себя занять. — Отец отвечает быстро, слишком быстро, и отводит глаза к лампе.
— Деклану нечем себя занять, — повторяю я, — потому что ты запретил давать ему дела.
Он ставит стакан.
Без стука. У меня немеет под языком, как от железа. Мне двадцать шесть, сегодня я сломала Дэнни Шеридана в его собственном офисе — и сижу, вцепившись в подлокотники, и жду, что скажет отец.
— Иди спать, — говорит отец.
◆ ◆ ◆
Спать я не иду.
В половине первого, поднимаясь к себе, я вижу свет в бельевой — узкую полосу под дверью в конце коридора, там, где стоит гладильная доска и куда, кроме Марии, никто никогда не заходит.
Мать гладит рубашки.
Она стоит над доской в халате, а рядом на стуле лежит стопка — восемь или девять штук, все светлые, все с длинным рукавом. Разглаживает воротник, переворачивает, разглаживает манжету, вешает на плечики. Утюг шипит. Пахнет горячим хлопком, и от этого запаха мне на секунду делается шесть лет и оранжево в заднем стекле.
— Мам.
— Не спится, — говорит она, не поднимая головы.
Я прислоняюсь к косяку.
— Этим занимается Мария.
— Мария гладит в понедельник. — Мать переворачивает рубашку. — А он мёрзнет.
Я смотрю на стопку.
— Он мёрзнет. В августе мёрз. Я купила ему шесть рубашек с длинным рукавом, он сказал, что я сошла с ума, и носит все шесть. — Она ставит утюг на пятку. — Почему ты не спишь?
— К отцу пришёл врач, — говорю я от двери и не вхожу, как в детстве, когда было нельзя.
— Я знаю. — Она не поднимает головы от рубашки.
— Ты не спустилась. — Она говорит это рубашке. Утюг замирает на одном месте на секунду дольше, чем можно замирать на хлопке, и от ткани поднимается тонкая струйка пара.
— Нет.
Утюг щёлкает, остывая, и где-то в стене идёт вода.
— Мам. Что значит «отказаться от своей крови»?
Мать берёт следующую рубашку, встряхивает, расправляет на доске и проводит ладонью по спинке, разглаживая складку, которую утюг взял бы и так.
Этим движением отец разглаживал салфетку.
— Спроси у отца. — Утюг идёт по рукаву чуть быстрее, чем нужно.
— Я спрашивала. Трижды, — говорю я. Выходит просяще, по-собачьи, и я прикусываю губу, но слово уже вылетело, и мать его слышит.
— Значит, ещё не время. — Она произносит это так, что дальше не спросишь.
— Мне двадцать шесть лет. — Выходит по-детски, обиженно: так просят конфету.
— Мне было двадцать четыре, — говорит мать и поднимает утюг, и идёт пар.
Я стою в дверях и пробую тот же приём, что днём в офисе: молчать, пока человек напротив не заговорит сам. С Дэнни хватило девяти секунд.
Но я не умею молчать с матерью.
— Спокойной ночи.
— Мэйв.
Я оборачиваюсь уже из коридора. Она стоит над доской, держа утюг на весу, и впервые за весь разговор смотрит прямо на меня.
— Когда он тебе объяснит, — говорит она, — не соглашайся сразу. Что бы он ни предложил. Пообещай мне.
— Что не соглашусь?
— Что не сразу.
◆ ◆ ◆
В половине второго я спускаюсь вниз за водой — босиком, по той стороне лестницы, где не скрипит. Перила холодные, как ручка морозильной камеры; эту лестницу я считаю с пятнадцати лет, когда возвращалась домой в четвёртом часу.
Девятнадцать ступеней.
В кабинете горит свет.
Дверь притворена неплотно, на ладонь, и полоса жёлтого лежит поперёк тёмного коридора, и оттуда идут два голоса, и второй мне незнаком.
— ...повторить биопсию, — говорит незнакомый. — Я понимаю, как это звучит после июля, но динамика такая, что я обязан исключить то, что мы могли пропустить. Есть протокол в Хьюстоне, туда берут даже таких, как Деклан, и у них в прошлом году...
— Доктор Фоли.
— ...двое вышли в ремиссию. Двое из девяти, но это двое, мистер Тирнан. Я не предлагаю вам надежду, я предлагаю процедуру.
— Доктор Фоли, — говорит отец. — Перестаньте.
Внутри ставят что-то на стол, негромко, стеклом о дерево.
— Простите?
— Перестаньте искать. Там нечего искать.
Я стою в темноте со стаканом в руке. Пол холодный, и от половиц тянет той же золой и камнем, что в нижнем коридоре.
— Мистер Тирнан, при всём уважении, — голос врача делается осторожным, тем специальным голосом, каким говорят с родственниками, — я понимаю, что четыре года обследований истощают кого угодно. Но отказ от диагностического поиска — это не...
— Сколько у него?
Слышно, как в прихожей идут часы.
— Я не люблю такие вопросы. — Слышно, как он сглатывает.
— Я тоже, — говорит отец. — Сколько? — Последнее слово он произносит почти ласково.
— При нынешней динамике — месяцы. Может быть, год. — Врач торопится, слова налезают друг на друга. — Может быть, больше, если мы наконец поймём, что это такое.
Месяцы. Я перехватываю стакан двумя руками, чтобы он не выдал меня стуком, а плечом упираюсь в стену: колени вдруг становятся чужими.
— Больше не будет, — говорит отец без нажима, как сообщают расписание.
— Вы не можете этого знать. — Врач почти срывается на крик и тут же берёт себя в руки; слышно, как он дышит носом.
— Могу.
За дверью кто-то встаёт — тяжело, в два приёма, с упором на подлокотники, — и я узнаю этот звук, потому что слышу его каждое утро последний год.
— Он не умрёт раньше меня, — говорит отец. — Это единственное, что я знаю точно. Можете записать себе в карту.
Доктор Фоли отвечает не сразу.
— Мистер Тирнан, — говорит он мягко, — я тридцать лет работаю с такими семьями, и все отцы говорят мне что-нибудь подобное. Это нормально, и это ничего не меняет. Болезнь не считается с тем, кто из вас сильнее хочет.
— С вашей — не считается, — говорит отец.
— С какой «моей»?
Отец не отвечает.
В стене над моей головой идёт вода — долго, с остановками: открыли, закрыли, открыли. У нас это называется «трубы». Так говорят в этом доме лет сорок, и я перестала это слышать классе в седьмом, а сейчас слышу: оно начинается у самого пола, уходит вверх вдоль косяка и замолкает где-то на уровне чердака. Я прикладываю ладонь к стене: она сухая и холодная, внутри ничего не бежит, а вода слышна.
На втором этаже никто не открывает кран. Мать гладит. Деклан спит. Трубы в этом крыле сняли в двухтысячном.
Я иду обратно, прижимая стакан к груди, и считаю ступеньки, как в пятнадцать лет.
Двадцать.
Я не пересчитываю. Я дохожу до своей двери, и пока закрываю её, из кабинета доносится голос отца — уже у самого порога, ни к кому, в пустую комнату:
— Он переживёт меня на несколько дней.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Уговор
Суббота
Я надеваю синее.
Я стою перед зеркалом в четверть первого, застёгиваю манжету — на этом платье пуговицы целые, — и злюсь на себя за то, что послушалась. Деклан сказал «в синем», и я надела синее, и теперь выгляжу как человек, который пришёл кого-то успокаивать.
Внизу уже звенят приборами. Мария достала то серебро, которое достают четыре раза в год, и оно всё равно рябое: у нас в доме серебро чистят, а оно темнеет обратно за неделю, и мать говорит, что это из-за отопления.
Доэрти приезжают в час.
Их трое: сам Джеррад, его племянник и водитель, которого сажают на кухне. Джерраду под семьдесят, он маленький, аккуратный, с гладко выбритой шеей, и он тридцать лет возит через наш порт то, о чём за столом не говорят. Дом Доэрти — семья второго ряда. Их не боятся и с ними не считаются, и поэтому при них можно сказать то, чего нельзя сказать при Ардженто: Джеррад увезёт это домой, расскажет своим, и к понедельнику будут знать все, а виноватых не будет.
Стол у нас раздвигается на шестнадцать человек, и его никогда не раздвигают, потому что шестнадцать человек в этом доме не садились с девяносто девятого года, когда ещё были живы те, с кем садились, — так что нас семеро, и мы сидим кучкой у одного края, а дальше идёт четыре метра полированного ореха, в котором отражается люстра.
— Мэйв, — говорит Джеррад и целует меня в обе щеки. От него пахнет ментоловыми леденцами и мокрой шерстью. — Господи, какая ты стала.
— Мистер Доэрти.
— Джеррад. Я тебя на руках держал.
Он всех держал на руках. Это его способ начинать разговор, и он работает, потому что это правда.
Деклан спускается последним.
Костюма он не надевал с февраля, и теперь костюм велик ему в плечах, и он это прекрасно знает, и всё равно надел, — а под пиджаком тонкая водолазка с высоким горлом, которой ещё весной в его шкафу не было.
Он садится напротив Джеррада и принимается за работу.
— Мистер Доэрти, вы мне должны двадцать долларов.
Старик замирает с вилкой.
— Чего?
— Девяносто девятый год, задняя комната у Фэллона. Вы поспорили с моим отцом, что перекричите пароходный гудок. Проиграли и сказали, что отдадите, когда я вырасту. Я вырос.
Джеррад Доэрти смотрит на него секунды три.
Потом начинает смеяться — долго, с кашлем, запрокинув голову, — и племянник оглядывается на него испуганно, потому что никогда такого не слышал.
— Господи боже. Там же Томми был. Томми был, да?
— Томми держал ставку.
— Томми держал ставку. — Джеррад вытирает глаза салфеткой. — Двадцать лет я думал, что мне это приснилось.
Дальше он говорит двадцать минут без остановки: про брата, про заднюю комнату у Фэллона, про то, как в восемьдесят шестом разгружали в шторм и потеряли человека за борт, а нашли его утром в двух милях, живого и в чужом пальто.
Деклан слушает и переспрашивает в нужных местах. В одном из них он трогает старика за рукав — на секунду, там, где у Джеррада дрожит подбородок, — и Джеррад кладёт свою ладонь сверху и так и держит до конца истории.
Я сижу в синем, ем баранину и смотрю, как мой брат работает.
Отец молчит почти весь обед.
Он роняет вилку на фарфор — звон, от которого у меня сводит лопатки, — и Мария подаёт другую раньше, чем кто-нибудь успевает отодвинуть стул. Джеррад Доэрти в эту секунду изучает свою тарелку так внимательно, что можно подумать, там что-то написано.
Он и за этим приехал тоже. И это он тоже увезёт домой.
Когда убирают основное, отец кладёт руки на скатерть.
— Джеррад.
Разговор обрывается на середине фразы племянника.
— Я называю наследницей свою дочь, — говорит отец. — Мэйв. Сегодня, при тебе, при твоих людях. Дальше говори с ней.
Джеррад Доэрти не двигается.
Он сидит очень прямо, с салфеткой на коленях, и смотрит на моего отца так, как смотрят на человека, который только что при свидетелях сделал необратимое, и тридцать лет выучки не дают ему ни охнуть, ни переспросить. Потом поворачивает голову — медленно, потому что в его возрасте быстро не поворачивают, — и смотрит на Деклана.
Все за столом смотрят на Деклана.
Вот как это делается. Не бумага, не нотариус, не собрание. Семь человек в комнате, баранина, рябое серебро — и мужчина, который девять лет был наследником дома Тирнан, сидит в костюме не по плечам и чувствует на себе шесть пар глаз.
Я смотрю на скатерть. В узоре белого по белому есть заштопанное место, и я веду по краю штопки взглядом туда и обратно: так у меня выходит не смотреть на брата.
И тогда Деклан берёт бокал.
— Джеррад, — говорит он, — ты меня знаешь с рождения. Так вот, я тебе скажу, пока отец не передумал и не назвал кого-нибудь поумнее: он должен был сделать это два года назад.
Тишина.
— Она ведёт порт с двадцати четырёх лет, — говорит мой брат. — Все письма, которые ты получал от моего отца, написаны её рукой. Я в это время лежал под капельницей и давал советы, которых никто не просил. — Он поднимает бокал чуть выше. — За Мэйв.
Джеррад Доэрти встаёт.
За ним встаёт племянник, потом мать, потом Берк от двери. Отец остаётся сидеть — он не встаёт ни за кого, — но берёт бокал и кивает.
— За Мэйв, — говорит Джеррад.
Я тоже встаю — стул цепляется ножкой за ковёр, и приходится отпихнуть его коленом. «Спасибо», — говорю я куда-то в середину стола, и моя рука поднята слишком высоко, как чужая. Всё правильно, ни одной ошибки. Но смотрю я на руку брата, на ту, в которой бокал, и на запястье у него, из-под рукава водолазки, виден край чего-то тёмного.
Он ловит мой взгляд поверх бокала.
И подмигивает.
◆ ◆ ◆
Кофе подают в малой гостиной, и там Джеррад задаёт свой вопрос.
Он задаёт его не сразу. Сначала он долго говорит про внучку, которая поступила в Нортистерн, потом про то, что порт продадут китайцам и всех нас не станет, потом про бедро, которое он не даёт резать. И только когда мать выходит распорядиться насчёт машины, он ставит чашку и говорит:
— Фергус. Я должен спросить.
— Спрашивай.
— Не для себя. — Старик разводит руками. — Меня спросят дома, и я должен буду что-то ответить. Ты меняешь наследника. У людей будут мысли.
— Какие у людей будут мысли?
— Нехорошие, — говорит Джеррад Доэрти. — Люди посчитают, сколько тебе лет и как ты выглядишь, и подумают: а Уговор-то ещё при доме Тирнан?
Племянник смотрит в пол. Берк у двери не шевелится.
— Мне нужен нож, — говорит отец.
Мария приносит тот, которым резали баранину. Он большой, с костяной ручкой, и его только что вымыли — на лезвии ещё вода.
Отец берёт нож левой рукой и кладёт правую ладонь на скатерть.
— Ближе, — говорит он Джерраду. — Я хочу, чтобы ты смотрел с полуметра и потом рассказывал с полуметра, а не с трёх.
Старик придвигает кресло.
Я стою у окна, и отсюда мне видно всё: отцовскую ладонь, старые мозоли у основания пальцев, обручальное кольцо, которое не снимается с девяносто четвёртого.
Он режет поперёк ладони, от подушечки под большим пальцем к ребру.
Режет медленно и глубоко, ведя лезвие, как по линейке, и пока лезвие идёт, у него ни разу не дёргается кадык.
Порез раскрывается.
Края расходятся. Видно, что внутри.
И ничего не идёт.
Я считаю. Я стою у окна и считаю, потому что не умею иначе: раз, два, три, четыре. На четырёх в такой ране кровь уже должна идти по запястью в рукав. На семи с ладони начало бы капать на скатерть.
Девять. Десять.
Края пореза бледные и сухие.
Отец поворачивает ладонь — вверх, набок, к свету от окна, — и подносит к самому лицу Джеррада Доэрти, и держит.
Племянник отступает на шаг. Потом ещё на шаг.
Я знаю это движение. Я видела его в шесть лет, в дверную щель, в доме, которого больше нет: мужчины в пиджаках отступали от стола точно так же, по одному, на шаг.
Только там на белой салфетке шло красное.
Вот что это было.
Двадцать лет я помнила эту салфетку как самое страшное, что видела, и двадцать лет не знала, что именно смотрела. Отец не наказывал дядю Аурелио за столом. Отец его проверял. Разложил салфетку, попросил нож, потребовал при свидетелях — и дядя Аурелио порезал ладонь и закровоточил, и все в комнате одновременно перестали смотреть, потому что увидели то, чего не должны были увидеть никогда.
Выходит, что мой отец, в чужой столовой, за столом, где мы ели баранину каждую вторую пятницу, при жене, при детях в соседней комнате, сделал то же самое, что делает сейчас под взглядом Джеррада Доэрти.
Только тогда он задавал вопрос. А сейчас отвечает.
В гостиной пахнет кофе, ментолом от Джеррада и чем-то холодным, металлическим — ножом, наверное. Так пахнут монеты, если подержать их в кулаке.
— Довольно, — говорит Джеррад, и у него дёргается щека. — Фергус. Довольно.
Отец убирает руку.
Он не заматывает её и не вытирает. Он просто кладёт ладонь на колено, порезом вниз, и берёт чашку другой рукой.
— Передавай своим, — говорит он.
Джеррад Доэрти встаёт, подходит к моему отцу и наклоняется к нему. Говорит что-то на ухо, два или три слова. Отец слушает, не поворачивая головы.
Потом старик идёт к двери, останавливается возле меня и берёт мою руку в обе свои. Ладони у него сухие и очень горячие.
— Девочка, — говорит он, — ты умная. Я вижу. — Он смотрит мне в лицо снизу вверх, потому что он ниже меня на полголовы. — Умные в этом деле живут дольше всех. Прощаются, правда, чаще.
Он похлопывает меня по руке и уходит, и племянник уходит за ним, и в прихожей долго хлопают двери, и слышно, как заводят машину.
◆ ◆ ◆
После
Я нахожу Деклана в оранжерее.
Это стеклянная пристройка с задней стороны дома, где мать когда-то держала лимонные деревья, а теперь стоят пустые кадки, садовый инвентарь и два плетёных кресла, в которых никто не сидит. Стёкла в раме мутные, в разводах, и сквозь них сад виден так, будто смотришь через воду. Здесь всегда на пять градусов холоднее, чем в доме, и пахнет землёй и прелым листом.
Он сидит в кресле в расстёгнутом пиджаке, и ворот водолазки оттянут вниз, и он даже не повернул голову, когда я вошла.
— Деклан.
— Не надо.
Я сажусь во второе кресло.
Под стеклянной крышей скребётся сухой лист — его затянуло в щель между рамами давным-давно, и он там шуршит в любую погоду; отец обещал достать его три года назад.
— Зачем ты это сделал, — говорю я. Не вопросом. У меня не получается вопросом.
— Потому что Джеррад должен был уехать с историей. — Деклан смотрит в сад. — Он и уехал: приехал к Тирнанам, а там брат за сестру встал, и всё у них в порядке, и наследницу приняли свои. Если бы я промолчал, он увёз бы другую историю. А если бы я встал и вышел, он увёз бы третью, и ту уже перекупили бы Ардженто.
— Я не об этом спрашиваю.
— Я знаю, о чём ты спрашиваешь.
Он наконец поворачивается.
— Мне двадцать девять лет, — говорит мой брат, — и девять из них я был наследником дома Тирнан, и сегодня меня закопали при свидетелях за бараниной. И я сам поднял бокал, чтобы это выглядело прилично. — Он улыбается криво. — И знаешь, что самое поганое? Мне стало легче. Я сидел и думал: ну всё. Отмучился.
— Деклан...
— Я был рад, Мэйви.
Лист скребётся под крышей.
— Я четыре года жду, когда у меня это заберут, — говорит он. — Потому что я не могу. Не «не хочу» — не могу, физически. Я прошлой весной не смог прочитать до конца твою записку про Шериданов, два листа, я на втором листе забыл первый. Какой из меня глава дома? И всё это время я сидел и ждал, когда отец наконец скажет вслух, что я не гожусь, и сегодня он сказал, и у меня отлегло. — Он разводит руками. — Вот такой у тебя брат. Обрадовался, что его похоронили. За столом. При Доэрти.
Я не знаю, что на это говорят.
Я сижу в холодной оранжерее в синем платье, которое надела, потому что он велел. Вокруг пустые кадки из-под лимонных деревьев, которые мать выбросила лет пятнадцать назад, и мне нечем ему ответить, — потому что вчера вечером я смотрела со своего табурета ему в спину, пересчитывала рёбра под кардиганом, прикидывала, сколько ему осталось, и мне тоже на секунду стало легче.
Деклан смотрит на мои руки, сжатые на коленях, потом на меня и усмехается — так усмехаются, узнав себя в другом, — хотя я ничего не сказала.
— Покажи руку, — говорю я и слышу, что это требование.
— Нет. — Мягко, но он уже убирает руку под пиджак.
— Деклан, — говорю я его пиджаку.
— Нет, — говорит он. — Вот это — нет. Это моё.
Он застёгивает пиджак. Одну пуговицу, потом вторую, и пальцы у него на второй не слушаются, и он справляется с третьего раза.
— И ещё. По вторникам и четвергам больше не приезжай.
— Что?
— В Дана-Фарбер. Не приезжай. — Он говорит это в сторону, натягивая рукав на запястье.
— Я вожу тебя туда четыре года. — Я зачем-то показываю ему четыре пальца и тут же засовываю руку под бедро, как школьница, пойманная на списывании.
— Знаю. — Он встаёт из кресла в два приёма, с упором на подлокотники. — А теперь не надо. Пусть возит Мария, она хорошо молчит.
— Я не понимаю.
— Ты понимаешь. — Он застёгивает последнюю пуговицу. — Ты уже два месяца смотришь на меня, как Берк. И я не хочу, чтобы это были последние глаза, которые я помню.
Он идёт к двери в дом.
— Костюм отвратительный, — говорит он на ходу. — Я в нём как вешалка. Пункт тридцатый: купить костюм по размеру. Умру модным.
Стеклянная дверь за ним хлопает. Лист под крышей скребётся по-прежнему, и я слушаю его, пока не перестаю чувствовать пальцы ног от холода.
◆ ◆ ◆
Берк ждёт меня в счётной.
Так это называется в нашем доме, хотя никаких счетов там нет уже лет сорок: маленькая комната в старой части, рядом с нижним коридором, с одним окном под потолком и стеллажами от пола до верха. На стеллажах — приходные книги дома Тирнан, от тысяча девятьсот четвёртого года и дальше, в твёрдых переплётах, и от них пахнет бумагой, пылью и мышами, хотя мышей вывели при мне.
Здесь холоднее всего в доме. Сюда выходит та самая стена, за которой камень и зола.
— Садитесь, — говорит Берк.
Он уже сидит, и перед ним на столе ничего нет. Ни бумаги, ни папки. Он сорок лет ведёт дела дома Тирнан и сейчас принёс сюда только себя.
— Сколько вы знаете? — спрашивает он, не поднимая глаз. Фраза вышла гладкая, без единой запинки, — значит, готовился.
— Я знаю, что у моего отца не идёт кровь. — Сказать это вслух труднее, чем я думала. Язык липнет к нёбу.
— С какого возраста? — Он уточняет, как врач уточняет симптомы.
— С сегодняшнего обеда. — Я сажусь. — До этого у нас это называлось «наше дело». Так мать говорила бабушке по телефону. Я думала, это выражение.
Берк сжимает и разжимает пальцы одной руки.
— Хорошо. Значит, с начала.
И он рассказывает.
Он не произносит речь. Он отвечает на то, о чём я спрашиваю, и молчит про остальное, и всё я узнаю в том порядке, в каком до этого додумываюсь.
У дома есть Уговор. Пока он в силе и у него есть носитель, дом нельзя ни отобрать, ни уничтожить. Это всё, что он даёт, и этого хватает. Кто его несёт, тот и глава, и его не назначают — его опознают по тому, что у него не идёт кровь. Поэтому отцовское слово само по себе ничего не стоило бы, и поэтому Джеррад спросил, и поэтому отец достал нож.
— Это первое, — говорит Берк. — Второе хуже.
Уговору нужна кровь. Своей у носителя больше нет — она ему не принадлежит. Поэтому Уговор берёт с прямой крови: родители, дети, братья и сёстры. Больше ни с кого. Двоюродные, жёны, племянники не в счёт.
Такого человека называют залогом. Выбирает его сам Уговор, не носитель и не семья, и выбирает самого крепкого.
Я сижу в холодной комнате, и до меня доходит не сразу.
— Бабушка, — говорю я.
— Ваша бабушка, — соглашается Берк. — Потом брат вашего отца, Шей. Он умер в пятьдесят два, и врачи тогда тоже ничего не нашли. А когда его не стало, Уговору понадобился следующий.
— И нас было двое.
— Он выбрал через девять дней после похорон Шея.
Лампочка под потолком гудит. На стеллаже справа от меня стоят книги за девяностые — корешки выгорели, и на одном белеет пятно, где отклеилась бумажка.
— Он взял Деклана, потому что Деклан был крепче. — Я говорю в стол, и каждое слово — ступенька вниз.
— Да, — говорит Берк, не смягчая.
— Четыре года назад.
— Да. — Он, кажется, впервые отводит глаза.
— А он уже пять лет был наследником. — «Пять» застревает у меня в горле и выходит громче всего остального.
— Его объявили в двадцать, при чужих домах, на сходе, — говорит Берк. Вашему отцу тогда и в голову не могло прийти, что так совпадёт: пока Шей был жив, залог был Шей. А когда Шея не стало, объявление уже пять лет как стояло, и взять его назад было нельзя. Отозвать наследника — это сказать чужим домам, что у Тирнанов с наследованием неладно. Вот тогда и начались клиники за границей, «переутомление» и отменённые выходы. Четыре года мы прятали то, что сегодня пришлось показать.
Я считаю на пальцах, прямо при нём, не стесняясь.
— Третье, — говорю я. — Должно быть третье. Что бывает, когда носитель умирает?
Берк смотрит на меня.
У него сухое старое лицо, которое ничего не выражает уже лет тридцать, и сейчас оно тоже ничего не выражает, и именно по этому я понимаю, что сейчас будет.
— Долг взыскивают полностью, — говорит он. — Сразу.

