
Полная версия:
Уговор. Проклятие четырёх домов. Книга 1

Лиза Ким
Уговор. Проклятие четырёх домов. Книга 1
ЛИЗА КИМ
УГОВОР
◆
Том первый
Цикл «Проклятие четырёх домов»
СОДЕРЖАНИЕ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Пятница
Пролог. Двадцать лет назад
Под лестницей пахнет апельсинами и мастикой для пола, и это лучшее место на свете.
Мне шесть лет, и оно моё: между шкафом и ступеньками есть щель, в которую я пролезаю, а мама нет, и папа тем более нет, потому что папа не пролезает никуда. Тиасу восемь, и он пролезает, только если ляжет на бок и не будет дышать животом. Он каждый раз ложится и не дышит, хотя ему тесно: иначе мне неинтересно играть.
— Твоя очередь, — говорит он.
У нас игра: надо назвать вещь, которая точно есть в доме, а другой её не видел, и если он скажет «не видел» — очко тебе, а если скажет «видел» и расскажет какая — очко ему. Врать нельзя. За враньё три щелбана, и Тиас бьёт по-настоящему, он меня совсем не жалеет, он только честно предупреждает заранее.
— Зелёная коробка с замочком, — говорю я. — Где пианино, на верхней полке.
— Видел, — говорит Тиас сразу, не думая.
— Не видел! — Я зажмуриваюсь, чтобы вышло убедительнее.
— Видел. — Он говорит лениво, даже зевает. — Она серая, а зелёной кажется от наших ламп. И замочка нет, там защёлка. И внутри ноты.
— Откуда ты знаешь, что внутри?!
— Открывал.
— Так нечестно! — Я бью его кулаком в плечо, а он только смеётся.
— Так очко, — говорит Тиас и улыбается в темноте.
У него между передними зубами щель, и он умеет туда плеваться водой, тонко и далеко, через весь двор, а у меня зубы ровные и так не получится никогда, сколько ни тренируйся, и это самая большая несправедливость, которая со мной случалась.
Мы играем уже шестой раз подряд, и я выигрываю пять.
Я знаю, что он поддаётся. Я видела, как он прикусил губу, когда сказал «не видел» про мамино зеркало с ангелочками, — он его видел, он вообще всё в этом доме видел, он тут живёт. Я ему не говорю, что знаю, потому что если сказать, он перестанет, и тогда придётся выигрывать по-настоящему, а по-настоящему у меня пока не выходит.
В конце коридора, в комнате с пианино, на диване лежит Инес.
Ей столько же, сколько мне, и с ней нельзя играть — мне это говорили раз сто, и я не спорю, но всё равно при каждом приезде хожу на неё смотреть. Она лежит в носках поверх покрывала и смотрит вверх, и она такого цвета, какого люди не бывают: немножко прозрачная, как молоко, в которое долили воды. На сгибе локтя у неё пластырь. Пластырь есть всегда, каждый раз в новом месте, и один раз я спросила про это у мамы, и мама так сжала мне руку, что потом полдня был след от колечка.
Рядом с диваном стоит ведёрко со льдом, а в ведёрке — ничего, просто лёд, и он давно растаял наполовину. Никто его не уносит. Он стоит там каждый раз.
— Она спит? — спрашиваю я шёпотом.
— Не спит. Просто лежит. — Он отвечает, не глядя на меня, и ковыряет ногтем доску.
— Почему? — Выходит шёпотом, хотя нас всё равно никто не слышит.
— Устала. — Слишком быстро, и он тут же отворачивается.
— От чего?
Тиас молчит так долго, что я успеваю посчитать до двенадцати.
— Твоя очередь, — говорит он.
А потом в гостиной перестают смеяться.
Я слышу это сразу, хотя я маленькая и мне такое слышать не положено: только что были смех, и тарелки, и мамин голос поверх всех остальных, — и вот нету, как будто кто-то повернул ручку и выключил. Потом по полу проезжает стул.
У меня под пупком делается холодное место, и оно растёт.
— Сиди, — шепчет Тиас и хватает меня за подол.
Но я не сижу: я выдёргиваю платье, вылезаю из щели и иду по коридору, держась рукой за стенку, потому что со стенкой правильнее, а Тиас ползёт сзади и шипит на меня, и я не оборачиваюсь.
Дверь в гостиную закрыта не до конца.
Мне видно мало — угол стола, скатерть с вишенками, чьи-то спины в пиджаках, — и ещё мне видно папу, потому что папа стоит, а все сидят, и он всегда самый большой, где бы ни находился. Перед ним на скатерти лежит белая салфетка, и он её гладит ладонью, разглаживает, и ещё, и ещё раз, и я почему-то смотрю только на эту руку и на эту салфетку и больше никуда смотреть не могу.
— Аурелио, — говорит папа. — При всех. Сейчас.
Дядю Аурелио мне не видно, но я слышу, как он отвечает: «Фергус, послушай меня одну минуту», — и голос у него такой, какой бывает из-под воды в ванной, когда ныряешь с головой, а наверху кто-то разговаривает.
— Одну минуту, — говорит папа. — Потом.
Что-то звякает о тарелку, а потом раздаётся короткий тихий звук, такой, с каким мама режет курицу.
И по белой салфетке идёт красное.
Оно идёт быстро, от середины к краям, как сок по бумажному полотенцу. Кто-то говорит слово не по-нашему. Кто-то отодвигается от стола на шаг, и ещё кто-то.
И все в комнате перестают на неё смотреть. Все вместе, в одну секунду. Никто её не трогает, никто не несёт полотенце, и она так и лежит посреди стола, и красного на ней делается всё больше.
Мне видно папино лицо.
Такого лица у него не бывает. Ни когда он сердится, ни когда устал, ни когда мы с Декланом разбили стекло в оранжерее. Я смотрю и смотрю и никак не могу понять, на что это похоже.
В прихожей идут часы. Раньше их было не слышно.
Он поднимает глаза и видит меня в щели.
Меня хватают за руку.
Это Деклан — ему девять, он весь вечер играл наверху и не должен знать, где я, но он всегда знает, где я. Он держит моё запястье так, что немеют пальцы, и тащит обратно по коридору, и я открываю рот, а он говорит: «Не сейчас». Он со мной никогда так не разговаривал. Я закрываю рот.
Мы проходим мимо комнаты с пианино. Дверь открыта, на диване пусто, покрывало даже не смято. В ведёрке у дивана одна вода.
Нас выводят в машину, и мама выходит следом, на ходу снимая пальто, и в машине накидывает его на меня, хотя мне не холодно: мне жарко, у меня горят щёки и уши.
Из машины видно дом.
Он стоит, как всегда стоял: большой, жёлтый от фонарей, с оградой, и у крыльца два кипариса, похожие на восклицательные знаки. На втором этаже горит окно.
В окне стоит Тиас.
Он смотрит на нашу машину. Я машу ему.
Он машет в ответ.
Машина не едет. Мы стоим в конце дорожки так долго, что я засыпаю щекой в пальто, и просыпаюсь, и снова засыпаю, и во второй раз просыпаюсь оттого, что в заднем стекле оранжево.
Я сажусь.
Деклан рядом смотрит прямо перед собой и ко мне не поворачивается; я трогаю его за рукав, он не поворачивается. Огонь идёт из окон второго этажа, не из того окна, из соседних. Там очень много людей, и никто не кричит.
Ни звука, ни звона вилки о тарелку. Я так вслушиваюсь, что в ушах начинает звенеть, и этот звон — единственное, что я слышу.
Пахнет не дымом. Пахнет горячим железом.
Папа выходит из машины и идёт к дому.
Он идёт небыстро. Он поднимается на крыльцо между двумя кипарисами. Один кипарис горит снизу. Папа заходит внутрь.
Я считаю.
Я совсем недавно научилась считать до ста и теперь считаю всё подряд — ступеньки, фонари, сколько дней осталось до пятницы, — и сейчас я тоже считаю, сначала вслух, а потом, когда мама говорит «Мэйв», шёпотом.
Восемьдесят шесть.
Папа выходит.
Один.
Он спускается с крыльца, отряхивает рукав — два раза, тем же самым движением, каким разглаживал салфетку, — и идёт к машине. Я смотрю на окно на втором этаже, а в окне уже никого нет. Папа садится вперёд, хлопает дверью и говорит водителю:
— Домой.
И мама, не поворачивая головы, говорит:
— Там дети, Фергус.
А папа отвечает:
— Я знаю.
Октябрь
За сорок минут Дэнни Шеридан ни разу не обращается ко мне напрямую.
Он говорит обо мне, он говорит в мою сторону, он даже один раз называет меня по имени — «Мэйв, ты пойми», — но смотрит при этом поверх моего плеча, на Тома Берка, который стоит у двери и за всё время не произнёс ни слова.
Офис у него надстроен прямо над холодильным цехом, и холод идёт снизу, сквозь бетон и дешёвый ковролин, сквозь тонкую подмётку туфель, которые я надела сегодня специально: на каблуках я с Дэнни одного роста, и мне было интересно, изменит ли это хоть что-нибудь.
Не изменило.
Здесь пахнет мокрым картоном и той сладковатой сыростью, которая заводится там, где двадцать лет подряд что-то замораживают и размораживают. На оцинкованных коробах под потолком стоят капли. Внизу, за стеной, гудят компрессоры — низко, с перебоями, и от них подрагивает стакан на столе.
— Том, ты передай Фергусу, — говорит он, — передай, что мы не отказываемся. Никто не отказывается. Мы говорим: условия были другие. Девяносто восьмой год, другой порт, другие люди. Фергус поймёт.
На столе стоят три картонных стакана с кофе, и к своему я не притрагиваюсь, потому что знаю, какие у меня сейчас руки.
— Фергус поймёт, — повторяет он и наконец смотрит на меня — быстро, как смотрят на свободный стул, проверяя, не занят ли. — Без обид.
— Обид нет.
И я замолкаю.
Я молчу девять секунд. Считаю их, чтобы занять голову хоть чем-нибудь, кроме рук.
Дэнни открывает рот, чтобы добавить что-то ещё про девяносто восьмой год, и не добавляет, и один из его людей переступает с ноги на ногу, и внизу гудят и смолкают компрессоры.
— В декабре у вас продление лицензии, — говорю я.
— Чего?
— Хранение замороженной продукции, третья категория, продление в декабре. — Я говорю без нажима, как про погоду. — Документы вы подали в августе, потому что в прошлый раз их мариновали четыре месяца. В этот раз тоже будут мариновать, потому что у вас не приведён в порядок резервный контур охлаждения в третьем ангаре, а привести его в порядок — это восемьсот тысяч и шесть недель простоя в сезон.
Дэнни молчит.
— Инспектора зовут Рэймонд Доул. Он придёт в первых числах. У него в марте умерла мать, и с тех пор он стал очень обстоятельным человеком.
— Мэйв...
— Я могу помочь.
Вот теперь он смотрит.
По-настоящему, прямо, и в глазах у него делается то самое выражение, которое я за два года видела раз двадцать и которое всегда означает одно и то же: человек в срочном порядке пересчитывает, с кем он, оказывается, разговаривал всё это время.
— Это тебе отец сказал? — Он облизывает нижнюю губу.
— Нет.
— А кто? — Ладонь на столе медленно сжимается и сдвигает картонный стакан на сантиметр.
— Дэнни. — Я чуть наклоняю голову. — Вы два года переписываетесь с моим отцом. Каждое письмо, каждая цифра, каждое «с уважением». Как вы думаете, кто их пишет?
В офисе становится слышно холодильники.
— Условия были другие, вы правы. Сначала было четыре процента. Потом у вас сгорел ангар, и мой отец снизил их до двух с половиной, хотя не обязан был. Мне тогда было лет десять. Мать до сих пор пересказывает, как называла его за это идиотом.
— Мэйв...
— Три месяца неплатежей. — Я кладу ладони на стол, одну поверх другой, потому что так они не дрожат. — Я не прошу процентов и не прошу извинений. Я прошу то, что должны, в понедельник до полудня, и дальше работаем как работали, и в декабре к вам приходит Доул и подписывает всё за полчаса.
Дэнни смотрит на Берка.
Это рефлекс, и он сам это понимает — по лицу видно, — но посмотреть успевает.
— А Фергус знает, что ты здесь? — спрашивает он.
И я медлю.
Полсекунды, не больше. Но в этой комнате полсекунды — это много, и он их получает, и мы оба это видим.
— В понедельник до полудня, — говорю я.
— А если не выйдет?
— Тогда выйдет во вторник. Но не у вас.
Я встаю, и все встают.
У двери он протягивает руку Берку, ловит себя на этом посреди движения, замирает на полсекунды и перекладывает ладонь в мою сторону.
Я пожимаю. У него ладонь ледяная от этого цеха, и моя наверняка тоже.
◆ ◆ ◆
В машине я не могу расстегнуть пуговицу на манжете.
Пальцы не мои. Я смотрю на них со стороны — как они возятся, цепляются, соскальзывают, — и ничего не выходит, и я дёргаю, и нитка лопается, и пуговица укатывается куда-то под сиденье.
Берк сидит рядом и смотрит в окно.
Ему семьдесят четыре, он служит моей семье дольше, чем я живу на свете, и у него большие сухие руки, в которых он вечно что-нибудь вертит — ключи, зажигалку, запонку.
Мы проезжаем мост. Справа встаёт порт — краны, контейнеры, вода цвета мокрого асфальта, — и небо над ним такое белое, будто его вчера покрасили, а высохнуть оно ещё не успело. Октябрь в этом году сухой и злой, с ветром, который тащит по воде рыжую пыль с рудного терминала.
— Хорошо отработали, — говорит Берк, не поворачивая головы. Это почти похвала. Я пережидаю, пока она дойдёт, и тут же злюсь на себя за то, что жду.
— Он смотрел на вас. — Вопросительного знака я не ставлю.
— Знаю. — Он вертит в пальцах запонку и не поднимает глаз.
— Все сорок минут. — На «сорок» у меня сводит горло, и я принимаюсь искать в сумке платок, которого там давно нет.
— Да.
Односложными он отвечает только тогда, когда не хочет отвечать вовсе, и я поворачиваюсь к нему всем корпусом.
— И что мне с этим делать, Том? С тем, что они говорят мимо меня.
Берк смотрит в окно так, будто там есть на что смотреть, и мы успеваем проехать два съезда.
— Ничего. Будут говорить мимо, пока не привыкнут, а привыкают лет десять. Деклану хватило бы четырёх месяцев — просто потому, что он сын. Я не знаю, как сказать это так, чтобы было и правдой, и утешением. Не складывается.
— Зато вы не врёте.
— Это всё, чем я располагаю. — Он снова отворачивается к окну. — Фергус спросит, как прошло. Пусть лучше расскажу я: если расскажете вы, он услышит, что дочь оправдывается, а если я — он услышит отчёт.
Я опускаю стекло на два пальца, и приходит холодный воздух, с солью и соляркой.
— Том. Попросите остановиться.
Машина встаёт у сетчатого забора, за которым штабелями лежат поддоны. Я сижу, положив руки на колени ладонями вверх, смотрю на них и жду, когда перестанет трястись челюсть.
Это занимает минуты три. Берк за это время не произносит ни слова и ни разу на меня не смотрит — сорок лет при нашей семье научили его, куда смотреть не надо.
— Поехали, — говорю я.
◆ ◆ ◆
Дом стоит в Бруклайне, за двумя рядами старых клёнов, и в октябре клёны засыпают подъездную дорожку так, что садовник приезжает дважды в неделю и всё равно не успевает.
Ему сто сорок лет, и он никогда не бывает тёплым целиком. Батареи шпарят, камины вычищены и не топятся с той осени, и всё равно в нижнем коридоре, там, где кухня переходит в старую часть дома, пахнет холодным камнем и золой. Этот запах не вывести ничем: мать два года возила сюда людей, которые брали деньги и разводили руками.
Я слышу брата ещё с крыльца: на кухне что-то с грохотом опускается на плиту, и голос Деклана произносит очень нехорошее слово — с оттяжкой, с удовольствием, как человек, который весь день ждал подходящего повода.
Я стою в тёмной прихожей и улыбаюсь.
Потому что он громкий. Пока он громкий, всё в порядке.
Захожу. На острове стоят восемь мисок.
— Ничего не говори, — говорит он, не оборачиваясь.
— Я молчу.
— Ты смотришь. Это хуже.
На нём серый кардиган поверх рубашки с длинным рукавом, хотя на кухне жарко от плиты.
Я считаю его рёбра через кардиган.
Я делаю это каждый раз. Я не хочу, я просто делаю: захожу, говорю «привет» — и считаю.
— Что это? — спрашиваю.
— Рагу по-баскски.
Я замираю.
Это слово в нашем доме не произносят. Не запрещают — у нас вообще никогда ничего не запрещают, — просто не произносят, и ты узнаёшь, что нельзя, по тому, как в комнате меняется воздух. Один раз, лет в шестнадцать, я сказала за ужином что-то про Бильбао, куда меня звали одноклассницы, и мать отложила приборы и вышла из столовой, и отец доел молча, и больше разговора про Бильбао не было.
Официальную версию я знаю наизусть, потому что слышала её всего однажды. Дом Арриага был нам почти роднёй: пятницы через раз, общие крестины. Потом отец получил известие, что Аурелио Арриага отказался от своей крови, потребовал доказательств при свидетелях — за тем же столом, за которым мы ели двадцать лет, — и в ту ночь дома Арриага не стало.
Мне было четырнадцать. Кабинет, зелёная лампа. Я спросила, что значит «отказался от своей крови», и отец сказал: «Это значит, что он сделал выбор. Когда-нибудь я тебе объясню какой». Он не объяснил. Я спрашивала ещё дважды, в семнадцать и в двадцать три, и оба раза слышала: не сейчас.
В том же разговоре он назвал имена. Матиас Арриага, восемь лет, тело не найдено.
Тиас — это Матиас.
Я не сказала отцу, что видела его в окне. Не сказала тогда, не сказала потом. Иногда я себя проверяю: может, не видела, может, окно было другое, двадцать лет — большой срок. Проверка всегда кончается одинаково.
Он мне помахал.
— Ты сказал это нарочно, — говорю я.
— Пункт девятнадцать, — соглашается Деклан, не оборачиваясь. — «Перестать делать вид, что некоторых слов нет».
— Деклан.
— Было рагу. — Он тычет ложкой в самую большую миску. — Сейчас это, скорее, предупреждение другим рагу.
— А почему восемь мисок?
— Потому что в рецепте написано «подготовьте ингредиенты заранее», и я, как взрослый самостоятельный человек, подготовил их заранее, а потом выяснилось, что класть их надо в четыре приёма с интервалами, а у меня уже всё лежало.
Я сажусь на табурет и начинаю смеяться.
Смеюсь долго, до слёз, и в какой-то момент приходится упереться лбом в прохладную столешницу, иначе я свалюсь с табурета: весь сегодняшний день выходит из меня через нос.
— Вот, — говорит он довольно. — Ради этого и готовил.
Он ставит передо мной тарелку и садится напротив, и садится в два приёма, с паузой посередине, и делает вид, что просто задумался.
— Как Шериданы?
— Заплатят в понедельник.
— Это результат. Я спросил как.
И я рассказываю.
Я рассказываю ему всё и всегда, каждый вечер четыре года подряд, и сама не заметила, когда это стало главным, что есть у меня в сутках. Про сорок минут, за которые Дэнни ни разу не посмотрел на меня по-настоящему. Про девять секунд. Про лицензию и резервный контур в третьем ангаре. Про то, как он переложил руку.
Деклан слушает, опустив глаза в стол, и два раза переспрашивает.
— Про мать инспектора не надо было, — говорит он.
Я кладу вилку.
— Почему не надо было?
— Потому что это слишком... — он крутит кистью в воздухе, ищет слово и не находит, — слишком. Понимаешь? Лицензия — хорошо. Контур — отлично, он теперь будет ночами думать, откуда ты про контур знаешь. А покойная мать — это уже на публику. Он от тебя выйдет и расскажет жене, какая ты страшная, а должен был выйти и вообще не понять, что с ним было.
Он прав. Он всегда прав.
Я сижу и чувствую, как у меня горят уши: мне двадцать шесть лет, я сегодня сломала взрослого мужика в его собственном офисе, а теперь сижу на табуретке с горящими ушами, потому что брат сказал «не надо было».
— Чёрт.
— Угу.
— Ты прав. — Плечи у меня сами опускаются на пару сантиметров, и я понимаю, что с самого офиса держала спину так, что болят лопатки.
— Я всегда прав, в этом моя трагедия, — говорит он. — У меня очень много времени на подумать.
Он тянется через остров за перечницей, и рукав съезжает.
На внутренней стороне предплечья, ближе к локтю, у него свежий кровоподтёк — тёмный, с желтизной по краю, размером с монету. Там ничего не могло его оставить. Не то место, которым опираются, не то место, которым задевают углы. Сегодня утром его не было: утром Деклан потянулся за кофе, и рукав съезжал точно так же, и я смотрела.
Он ловит мой взгляд и спокойно одёргивает манжету.
— У меня новый пункт, — говорит он.
— Деклан.
— Двадцать девятый.
Он достаёт из кармана кардигана бумажку — сложенную вчетверо, мятую, исписанную с двух сторон и разлохмаченную по сгибам, потому что таскает он её с весны.
— «Научиться кататься на сноуборде».
— Ты ненавидишь снег.
— При чём тут. В список входит не то, чего я хочу, а то, чего не успею, это разные... — он щурится на собственный почерк, — разные эти самые. Множества. Двадцать седьмой у меня
«прочитать Пруста», двадцать восьмой — «разочароваться в Прусте».
— Мне не смешно. — Я говорю это в стол и прикусываю щёку изнутри.
— Тебе смешно. — Он ухмыляется, довольный, как человек, который поймал. — Ты просто решила, что нельзя.
— Деклан. — Это должна была быть угроза.
— Мэйви.
Так он называл меня, когда мне было пять и я разбила коленку, и он прекрасно об этом помнит и пользуется этим совершенно без стыда.
— Из всех в этом доме ты одна, с кем я могу про это шутить, — говорит он. — Мама выходит из комнаты. Папа делает вид, что у него звонит телефон. Берк смотрит на меня, как на шкаф, который придётся выносить через окно. Ты одна смеёшься. Не отнимай, у меня и так зал на три человека.
Смех вырывается раньше, чем я успеваю прижать ладонь ко рту.
— Ну вот, — говорит он, глядя на мою ладонь у рта. — Ну вот.
Он идёт к плите, хотя плита выключена и ему туда не надо. Останавливается спиной ко мне, упёршись обеими руками в край столешницы.
Я знаю эту спину, и знаю, что будет дальше, и знаю, что вставать нельзя: один раз я подошла, и он потом двое суток со мной не разговаривал.
Он кашляет в кулак. Достаёт из кармана салфетку, кашляет ещё. Складывает её вчетверо, уголок к уголку, аккуратно, как складывают счёт в ресторане, и убирает обратно в карман.
— Соль передай, — говорит он, не оборачиваясь.
Соль стоит у него под рукой.
— Держи, — говорю я.
И вот тут я скажу то, в чём не признавалась никому и никогда.
Я сижу на табуретке, смотрю брату в спину и думаю: сколько.
Не «за что». Не «как помочь». Не «господи, пусть он живёт». Сколько.
Я считаю. Я считаю всё время: его анализы, папины таблетки, недели между клиниками, — и где-то в самой гнилой моей части сидит цифра, и я каждый вечер её уточняю. Потому что я устала, потому что четыре года — это очень долго, и потому что иногда, часа в три ночи, когда никто не видит и я сама стараюсь не видеть, во мне поднимается то, за что меня надо вывести во двор и пристрелить: хоть бы уже.
Я давлю это обратно. Каждый раз давлю, быстро, как окурок каблуком.
Но оно ведь было. А раз было — значит, есть. А раз есть — значит, я такой человек.
Он поворачивается.
— Ты чего?
— Ничего. Устала.
Он смотрит на меня очень внимательно: он единственный в этом доме, кто вообще на меня смотрит.
— Ладно. В субботу приезжают Доэрти, отец велел тебе быть. В синем.
— Почему в синем?
— Потому что в чёрном ты похожа на человека, который только что кого-то закопал, а Доэрти впечатлительные.
Он снимает кастрюлю с конфорки и ставит в раковину.
— И ещё, Мэйви. Он не поедет в ноябре.
Я поднимаю голову.
— Поедет.
— Не поедет. Я считал его таблетки.
Зелёная лампа
Отец сидит в кабинете с выключенным верхним светом — только настольная лампа с зелёным абажуром, круг жёлтого на зелёном сукне. Он всегда так сидит. В детстве мне казалось, что это красиво; лет в двадцать я поняла, что он просто не хочет, чтобы видели лицо.
Здесь пахнет старой бумагой и чернилами из тех, которыми больше не пишут, и под этим — табаком, хотя в доме не курят с девяносто девятого года. Запах сидит в книжных корешках и в сукне, и каждый раз, когда я сюда захожу, у меня делается девять лет.
— Садись, — говорит он.
Я сажусь.
Ему шестьдесят один, и он большой человек, он всегда был самым большим в комнате — широкий в кости, с руками, в которых стакан выглядит напёрстком. Полтора года назад он начал худеть. Большие люди худеют не так, как Деклан. Они обваливаются слоями. Костюм на нём теперь сидит, как на спинке стула.
— Берк рассказал. — Он смотрит на лампу.
— Да. — Я стараюсь, чтобы голос был как у человека, который сделал свою работу.
— Понедельник, полдень. — Он произносит это медленно, по слогу.
— Да.
Он берёт со стола очки, подержав, кладёт обратно, не надев.
— Про инспектора зря.
Мне ужасно хочется сказать, что Деклан сказал то же самое двадцать минут назад, только смешнее. Я не говорю.
— Я поняла.
— Ты поняла, но не поняла почему. — Он поворачивает стакан на сукне на четверть оборота. — Не потому, что жестоко; жестоко — это нормально. Потому что такое запоминают. Человека, который тебя обобрал, забывают через год, а человека, который знал про твою мать, не забывают никогда. Ты сегодня сделала Дэнни Шеридана своим личным врагом на тридцать лет, и сделала это за два с половиной процента.

