Целительница. Я тебе не верю

Я продала лечебницу, чтобы заплатить штраф и расплатиться с людьми, которым задолжала. Потом уехала в Эльвин, где почти два года работала помощницей без права самостоятельного магического лечения.

И каждый раз, когда меня спрашивали, почему я, опытная целительница, не принимаю пациентов сама, мне приходилось выбирать между правдой и удобной ложью.

Чаще я выбирала молчание.

— Они должны были поверить мне, — тихо произнесла я.

Берта не ответила сразу.

— Да, — сказала она наконец. — Должны были.

Я потерла лицо ладонями.

— Прости. Не хотела возвращаться и сразу начинать жаловаться.

— Элина, ты не жалуешься.

— А что я делаю?

— Наконец рассказываешь, как все было.

Я посмотрела на нее.

Берта протянула руку и ненадолго накрыла мои пальцы своими.

— Доедай суп. Потом покажу комнату.

Комната находилась на третьем этаже.

Небольшая, с низким потолком и единственным окном, выходившим во внутренний двор. У стены стояла узкая кровать, рядом — стол, стул и шкаф с дверцей, которая немного перекосилась.

На подоконнике росла герань.

Розовая.

Я ненавидела розовую герань.

Берта об этом знала.

— Ты ведь специально, — сказала я.

Она посмотрела на цветок.

— Конечно.

— За что?

— Чтобы тебе было с кем спорить по утрам.

Я улыбнулась.

Берта поставила сумку возле кровати.

— Плата за комнату прежняя, как договаривались в письме. Питание входит. Когда получишь временный допуск, начнешь помогать в лечебнице, и мы оформим жалованье отдельно.

— Ты уверена, что можешь себе это позволить?

— Я двадцать семь лет держу лечебницу, девочка. Думаешь, до сих пор не научилась считать деньги?

Я подняла руки.

— Больше не спрашиваю.

— Вот и прекрасно.

Она направилась к двери, но остановилась.

— И еще.

Я повернулась.

— Что?

— Я рада, что ты вернулась.

Мне пришлось сделать вид, что очень заинтересовалась геранью.

— Я тоже, — сказала я.

Она вышла.

Я осталась одна.

За окном кто-то ругался с поставщиком угля. Во дворе скрипела водяная помпа. Из нижнего этажа доносились шаги и приглушенные голоса.

Обычная жизнь.

Та самая, по которой я скучала.

Я открыла сумку, достала документы и аккуратно разложила их на столе.

Сверху легло постановление о лишении профессионального допуска.

Бумага пожелтела по краям.

Я знала каждую строчку.

«За нарушение порядка эвакуации, повлекшее угрозу жизни и здоровью личного состава...»

Ложь.

Не вся.

Я действительно не выполнила приказ.

Но причина имела значение.

Шестеро раненых не могли идти.

Трое были без сознания, у одного после тяжелого перелома началось воспаление, еще двое потеряли слишком много крови. Мы перенесли их в каменный подвал госпиталя, потому что обстрел приближался.

Я отправила санитаров искать транспорт.

Мне пообещали повозки.

Я ждала.

До вечера.

А потом пришлось решать, бросить людей или остаться с ними.

Я осталась.

Ночью противник занял часть города.

На следующее утро нас взяли в плен.

Через четыре дня, когда войска отбили квартал, все шестеро моих пациентов были живы.

Но возвращение домой не стало победой.

Меня вызвали на разбирательство.

Свидетели говорили о приказе отступать. Офицеры утверждали, что транспорт был выделен. Санитары к тому времени разъехались по разным частям.

А Конрад Вест...

Он стоял возле стола комиссии и читал свой рапорт.

Ровным голосом.

Не глядя на меня.

Я провела большим пальцем по краю листа.

Потом перевернула постановление чистой стороной вверх.

Хватит.

Сегодня я уже встретила его.

Больше мне не хотелось возвращаться в прошлое.

Я убрала бумаги в папку и поставила сумку в шкаф.

До вечера оставалось несколько часов. После тяжелого лечения стоило поспать.

Но сон не шел.

Стоило закрыть глаза, я снова слышала:

«Я хотел с вами поговорить».

Два года.

Семьсот с лишним дней.

И теперь он хотел поговорить.

Я села на кровати и раздраженно поправила подушку.

Возможно, мне следовало выслушать его.

Нет.

Не сегодня.

И уж точно не тогда, когда рядом лежал истекающий кровью человек.

Снизу послышался звонок.

Потом быстрые шаги.

Я прислушалась.

— Госпожа Нель! — донесся голос незнакомой девушки. — К вам пришли!

— Кто еще?!

— Из комендатуры!

Я замерла.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом раздался голос Берты:

— Элина отдыхает.

— Нам велено передать письмо лично.

Я встала.

Разумеется.

Оставить меня в покое хотя бы до завтра было бы слишком просто.

Я открыла дверь и вышла на лестницу.

В приемной стоял молодой солдат.

Совсем молодой. Ему едва ли исполнилось двадцать.

Он держал в руках запечатанный конверт и выглядел так, будто отправили его не с письмом, а на бой с драконом.

Берта возвышалась перед ним, сложив руки на груди.

— Я еще раз повторяю: госпожа Ренн сегодня не принимает посетителей.

— Мне приказано передать письмо...

— Тогда передайте его мне.

— Лично, госпожа.

Я спустилась на несколько ступенек.

— Я здесь.

Солдат выпрямился.

— Госпожа Ренн?

— Да.

Он протянул конверт.

— От коменданта Лардена.

Я взяла письмо.

На восковой печати был изображен городской герб.

Ни личного знака, ни украшений.

Официальное письмо.

Это немного успокаивало.

И одновременно раздражало.

— Ответ требуется? — спросила я.

— Нет, госпожа.

— Тогда вы свободны.

Солдат явно испытал облегчение.

Он отсалютовал, попрощался с Бертой и почти выбежал наружу.

Мы остались вдвоем.

Берта посмотрела на конверт.

— Откроешь?

— Придется.

Я сломала печать.

Внутри лежал один лист, исписанный аккуратным, слишком знакомым почерком.

Я прочитала.

Потом еще раз.

Берта терпеливо ждала.

Наконец я протянула письмо ей.

— Что думаешь?

Она надела очки.

Письмо было коротким.

«Госпожа Ренн.

Сегодняшняя встреча не дала возможности обсудить обстоятельства вашего дела. Я понимаю, что вы не обязаны разговаривать со мной лично.

Однако я располагаю сведениями, которые относятся к вашему обвинению и не вошли в материалы прежнего разбирательства.

Если вы согласитесь, предлагаю встретиться завтра в присутствии выбранного вами свидетеля. Место и время также оставляю на ваше усмотрение.

Конрад Вест».

Берта дочитала.

— Мог бы сразу написать, что именно знает.

— Мог бы.

— Хочешь, чтобы я ему ответила?

Я забрала письмо.

— Нет.

— Элина...

— Я сама.

Берта помолчала.

— Ты не обязана соглашаться.

— Знаю.

Я еще раз посмотрела на строки.

«Сведения, которые не вошли в материалы прежнего разбирательства».

Он прекрасно знал, какие именно сведения там отсутствовали.

И должен был знать это два года назад.

Если у него были доказательства, почему он не передал их комиссии еще тогда?

Я не собиралась принимать его объяснения на веру.

Но если он действительно располагал чем-то полезным, отказываться только из злости было бы глупо.

За два года злость не принесла мне ни одного документа.

— У тебя завтра свободен час после обеда? — спросила я Берту.

Она прищурилась.

— Для чего?

— Побыть свидетелем.

— Свободен.

— Ты даже расписание не посмотрела.

— Если понадобится, освобожу.

Я кивнула.

— Тогда встреча будет здесь. В столовой. В три часа.

— Чай ему предложить?

Я задумалась.

— Самый плохой.

Берта довольно улыбнулась.

— У меня есть один. Уже пять лет никто не хочет его пить.

— Прекрасно.

Она рассмеялась.

И я вместе с ней.

Но когда поднялась обратно в комнату, смех быстро прошел.

Я положила письмо на стол.

Рядом лежала папка с моим делом.

Два года назад один рапорт Конрада Веста изменил мою жизнь.

Завтра я собиралась услышать от него, почему он тогда написал именно эти слова.

И на этот раз не позволю ему обойти ни один вопрос.

Глава 2. То, что он знал

— Тогда начнем с самого начала, — повторила я. — И на этот раз, Конрад, я хочу услышать все.

Он молчал несколько секунд.

Я не торопила.

Два года назад я не получила возможности задать ему ни одного вопроса. Теперь у нас было достаточно времени.

Конрад открыл кожаную папку и вынул несколько листов. Один положил перед собой, остальные оставил внутри.

— В день отступления, около полудня, я получил донесение от госпитальной службы, — начал он. — Шестерых раненых невозможно было перевозить без носилок. Для них требовались отдельные повозки.

— Я лично составляла эту заявку.

— Знаю.

— Откуда?

— На ней стояло ваше имя.

Я посмотрела на его руки.

Сильные пальцы лежали на краях бумаги. На правой кисти виднелся старый шрам, пересекавший костяшки.

Я помнила этот шрам.

Во время войны Конрад однажды пришел ко мне с рассеченной рукой и отказался от магического лечения. Сказал, что в госпитале найдутся люди, которым моя сила нужнее.

Тогда я решила, что передо мной порядочный человек.

Как мало, оказывается, нужно, чтобы ошибиться.

— Что произошло с повозками? — спросила я.

— Первоначально госпиталю выделили шесть. Четыре перенаправили на вывоз артиллерийских орудий. Оставшиеся две должны были прийти к вам после перевозки перевязочных материалов.

— Но не пришли.

— Нет.

— Почему?

— Северную дорогу перекрыли. Обоз задержался у старых укреплений. После этого командование приказало всем свободным повозкам отступать к восточному мосту.

— И об этом мне тоже никто не сообщил.

— Нет.

Я сделала первую запись.

Берта сидела рядом, сложив руки на коленях. Обычно она не могла молчать дольше нескольких минут, но сейчас только внимательно слушала.

— Кто принял решение забрать госпитальный транспорт? — спросила я.

— Приказ поступил из штаба тылового снабжения.

— Фамилия.

Конрад назвал офицера.

Я записала.

— Вы участвовали в принятии решения?

— Нет. Но я получил копию приказа и знал о его исполнении.

— Значит, понимали, что мои больные остались без транспорта.

— Да.

— И что я не смогу выполнить приказ об эвакуации.

— Я понимал, что выполнить его будет крайне трудно.

Я подняла глаза.

— Не надо, Конрад.

Он замолчал.

— Не надо подбирать слова так, чтобы ваши действия выглядели немного лучше. У меня было шесть человек на носилках. Двое санитаров, которые едва держались на ногах. И ни одной повозки. Как именно я должна была их эвакуировать?

— Никак, — ответил он.

Я выдержала паузу.

— Вот это и запишем.

Конрад медленно кивнул.

Я поставила точку.

В столовой потрескивали поленья. За окном капала вода с крыши, и каждая капля почему-то казалась мне оглушительно громкой.

— Почему вы не сообщили об этом комиссии? — спросила я.

Он посмотрел на лежавший перед ним лист.

— Потому что тогда пришлось бы признать, что я знал о положении госпиталя и не добился отправки транспорта.

— Но вы действительно этого не добились.

— Да.

— В чем была проблема признать правду?

Конрад потер большим пальцем край бумаги.

— Я боялся последствий.

Слова прозвучали негромко.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять их.

— Последствий для кого?

— Для себя.

Берта шумно поставила чашку на блюдце.

Я даже не посмотрела на нее.

— Продолжайте.

— После отступления начали искать виновных в потере госпитального имущества и пленении медицинского персонала. Мне приказали составить рапорт. Я указал, что вы отказались выполнить приказ об эвакуации.

— Хотя знали причину.

— Да.

— Потому что иначе пришлось бы объяснять действия снабжения?

— И мои собственные.

Я откинулась на спинку стула.

В последние два года я представляла десятки объяснений.

Думала, что Конрад получил ложные сведения. Что кто-то подменил документы. Что он просто не знал, в каком положении мы оказались.

Иногда мне даже хотелось поверить, что он действовал по приказу, которого не мог нарушить.

Но правда оказалась гораздо проще.

Он испугался.

А расплачиваться пришлось мне.

— Вы понимаете, — медленно произнесла я, — что могли сказать это на первом заседании?

— Да.

— Или на втором, когда мне назначили штраф?

— Да.

— Или после того, как гильдия лишила меня допуска?

Конрад не отвел взгляда.

— Мог.

— Но не сделали.

— Нет.

Я засмеялась.

Коротко, совершенно безрадостно.

— Замечательно.

Берта положила передо мной чистый лист.

— Элина, если хочешь, сделаем перерыв.

— Нет. Я еще не закончила.

Она кивнула.

Я снова повернулась к Конраду.

— Когда комиссия вынесла решение, вы присутствовали?

— Да.

— Вы слышали, какую сумму штрафа мне назначили?

— Слышал.

— Знали, что я продала лечебницу?

Он на мгновение опустил глаза.

— Узнал позже.

— Насколько позже?

— Через две недели.

Я почувствовала, как внутри поднимается горячая волна.

— Через две недели, — повторила я. — И ничего не сделали?

— Нет.

— Почему?

Он не ответил сразу.

Я уже собиралась повторить вопрос, когда Конрад произнес:

— Потому что к тому времени я слишком далеко зашел.

— Что это значит?

— Чтобы исправить рапорт, мне пришлось бы признать, что я сознательно скрыл обстоятельства. Наказание грозило уже мне. Я решил промолчать.

Вот теперь я поверила ему.

Не потому, что его слова звучали благородно.

Как раз наоборот.

В них не было ничего, чем можно было бы гордиться.

— Значит, вы позволили мне уехать с обвинением, — сказала я, — чтобы сохранить должность.

— Да.

Берта резко поднялась.

— Я сейчас открою окно.

Мы оба посмотрели на нее.

Она направилась к окну, с силой повернула задвижку и распахнула створку.

В комнату ворвался холодный воздух.

— Душно, — объяснила Берта.

Судя по ее лицу, открыть окно было самым безопасным из нескольких возможных решений.

Я понимала ее.

Мне самой хотелось схватить тяжелый чайник и запустить его в стену.

Впрочем, чайник был хорошим.

Жалко.

— Когда вы решили заговорить? — спросила я.

Конрад посмотрел на меня.

— После объявления пересмотра военных дел.

— То есть около месяца назад?

— Позже. Когда стали известны правила подачи дополнительных свидетельств.

— И все это время вы готовились?

— Нет.

Он произнес это спокойно, но на лице проступило напряжение.

— Сначала я снова откладывал решение. Потом узнал, что вы подали заявление. И понял, что если промолчу и теперь, то повторю то же самое.

Я закрыла глаза.

На мгновение мне показалось, что я снова стою перед военной комиссией.

На мне старое серое платье. Под манжетами спрятаны следы от веревок. Напротив сидят трое офицеров.

Один спрашивает:

«Вы признаете, что отказались исполнить приказ?»

Я отвечаю:

«Я не могла оставить раненых».

Офицер повторяет вопрос.

И я снова отвечаю.

Тогда мне казалось, что достаточно объяснить.

Что разумные люди поймут.

Но они уже получили бумагу, в которой моя история выглядела совсем иначе.

Я открыла глаза.

— У вас сохранились документы?

Конрад подвинул ко мне первый лист.

— Копия записи из журнала дежурной смены. Здесь отмечено получение вашего запроса на транспорт.

Я взяла бумагу.

Почерк был мелким, но разборчивым.

День отступления.

Время.

Фамилия дежурного.

«Дополнительный транспорт для госпиталя. Шесть лежачих. Повторная заявка».

Я прочитала запись дважды.

— Где оригинал?

— В архиве военного ведомства.

— Копия заверена?

— Нет. Это выписка, которую я сделал для себя.

Я положила лист на стол.

— Тогда сама по себе она ничего не доказывает.

— Понимаю.

— Нужен оригинал или заверенная копия.

— Я подам запрос.

— Комиссия должна получить документ официально.

— Да.

Я посмотрела на остальные бумаги.

— Что еще?

Конрад достал лист с перечнем перевозок.

— Здесь номера четырех повозок, которые перенаправили из госпитального обоза. И отметка о том, что оставшиеся две не вернулись на назначенный маршрут.

Я сверила время.

Все совпадало с тем, что я помнила.

Мы ждали транспорт до темноты.

Я отправляла санитаров на перекресток, где повозки должны были свернуть к госпиталю.

Каждый раз они возвращались ни с чем.

Потом начался обстрел, и пришлось переносить раненых в подвал.

Я провела пальцем вдоль строки.

— Почему этих документов не было на первом разбирательстве?

— Комиссия запрашивала только рапорты об исполнении приказа на эвакуацию. Перевозки рассматривались отдельно.

— А вы не сказали, что эти записи необходимы.

— Не сказал.

Я отложила лист.

Впервые за разговор мне стало не столько больно, сколько ясно.

Это было странное ощущение.

Два года моя история существовала в чужом решении, где из нее вырезали самое важное.

Теперь недостающие обстоятельства начали возвращаться на место.

Они еще не оправдывали меня официально.

Но у них были даты, фамилии, номера документов.

То, чего мне не хватало.

— Вы передадите эти сведения комиссии? — спросила я.

— Да.

— Без просьбы о конфиденциальности?

— Да.

— И укажете, что знали обо всем до составления рапорта?

Конрад кивнул.

— Укажу.

Я взяла карандаш.

— Тогда хочу уточнить еще одно.

Он приготовился слушать.

— Вы пытались добиться транспорта для госпиталя после получения моего запроса?

— Я передал требование дежурному офицеру снабжения.

— Лично?

— Через связного. Позже проверил, что сообщение получено.

— И все?

Конрад медленно выдохнул.

— Да.

— Вы могли обратиться к командованию повторно?

— Мог.

— Но не сделали.

— Нет.

Я сделала отметку.

Он не остановил меня.

И не попытался объяснить, что в тот день все были заняты.

Хотя это было правдой.

Я помнила хаос отступления. Разорванные приказы, брошенные телеги, перепуганных людей, офицеров, которые сами не знали, куда перемещаются их части.

У Конрада наверняка были собственные обязанности.

Но от этого шестерым раненым не становилось легче добраться до безопасного места.

— Почему вы не пришли в госпиталь? — спросила я.

Он нахмурился.

— Когда?

— После освобождения. Вы приходили один раз, спрашивали о транспортных заявках. Я все рассказала. Вы пообещали разобраться. А потом исчезли.

Конрад опустил взгляд на чашку.

— Тогда я уже знал, что придется писать рапорт. И боялся разговора, в котором вы попросите меня подтвердить ваши слова.

Я медленно положила карандаш.

Почему-то именно это признание оказалось тяжелее остальных.

Я столько раз вспоминала нашу последнюю встречу в госпитале.

Его сдержанное лицо.

Обещание помочь.

И собственное облегчение от того, что наконец нашелся человек, который разберется.

А он уже тогда искал способ промолчать.

— Я ведь вам верила, — сказала я.

Конрад поднял голову.

— Знаю.

— Нет. Вы этого не знаете.

Он ничего не ответил.

Я сложила бумаги.

— На сегодня достаточно.

— Элина...

— Вы обещали предоставить документы. Теперь выполняйте обещание.

Конрад встал.

Берта закрыла окно и подошла к столу.

— Я провожу гостя.

Он задержался.

— Я должен перед вами извиниться.

Я подняла на него глаза.

— Должны.

Он словно ожидал продолжения.

Но я молчала.

Наконец он произнес:

— Я поступил трусливо. И позволил наказать вас за то, за что вы не должны были отвечать. Мне очень жаль.

Я смотрела на него.

Раньше я думала, что, услышав извинение, почувствую хоть что-нибудь похожее на удовлетворение.

Но оно не вернуло мне два года.

Не вернуло лечебницу.

Не стерло взгляд людей, которые отказывались доверить мне своих больных.

— Я услышала вас, — сказала я. — Пока это все.

Конрад кивнул.

Забрал папку, оставив мне выписки, и направился к двери.

Когда за ним закрылась входная дверь, Берта вернулась в столовую.

Она посмотрела на три чашки.

Потом на меня.

— Ну что, — сказала она, — чай он выпил.

Я неожиданно рассмеялась.

Смех получился коротким и каким-то чужим.

Берта села рядом.

— Хочешь поговорить?

Я покачала головой.

— Пока нет.

Она не стала настаивать.

Только придвинула ко мне блюдо с печеньем.

Я взяла одно.

Откусила.

И вдруг поняла, что оно совершенно безвкусное.

На следующий день я проснулась поздно.

Солнце уже поднялось над крышами. Из коридора доносились голоса и запах свежего хлеба.

Я лежала на спине и смотрела в потолок.

Всю ночь мне снилась прежняя лечебница.

Не госпиталь.

Не плен.

Моя собственная маленькая лечебница на Садовой улице.

Во сне я открывала шкафчики, проверяла травы, раскладывала инструменты. За дверью ждали пациенты, а на столе стояла чашка чая, которую я никак не успевала выпить.

Потом приходил незнакомый человек и говорил, что помещение больше мне не принадлежит.

Я просыпалась.