Наследница незнакомцев

Кравцов резко выдохнул.

— Я не собираюсь обсуждать с вами каждую формулировку показаний двенадцатилетней давности.

— Почему?

— Потому что это серьезные вещи.

— Для меня тоже.

— Я понимаю.

— Нет, — сказала я. — Боюсь, не понимаете.

Он отвернулся.

Впервые за всю встречу у меня возникло чувство, что его раздражает не моя настойчивость, а собственная невозможность ответить.

Я подошла к окну.

За стеклом стоял ухоженный сад.

Двенадцать лет назад, когда Павла хоронили, Соня все время спрашивала, почему папа не просыпается.

Я тогда говорила, что он больше не может прийти.

Она спрашивала, почему.

Я объясняла, что произошла беда.

Она не понимала слова «беда».

Вечером после похорон я обнаружила ее под кроватью. Она держала в руках отцовскую футболку и плакала так тихо, что я сначала не заметила.

Теперь, спустя двенадцать лет, чужой человек говорил мне, что Павел предупреждал об опасности.

И я не знала, что с этим делать.

— У вас есть копия предупреждения? — спросила я, повернувшись.

— Сейчас под рукой нет.

— Где она?

— Возможно, в старом рабочем архиве. Часть документов хранится в прежнем офисе компании.

— Вы можете ее получить?

Кравцов помолчал.

— Я попробую.

— Когда?

— Завтра. У меня там остались папки по объекту. Нужно разобраться, что сохранилось.

— Я могу присутствовать?

— Нет необходимости.

— Для вас, возможно.

Он посмотрел на меня.

— Нина Андреевна, я понимаю ваше состояние. Но если вы хотите получить документы, дайте мне время.

Я села обратно.

Пальцы дрожали.

Мне пришлось положить ладони на колени, чтобы этого не было видно.

— Хорошо, — сказала я. — Завтра.

Кравцов кивнул.

Он открыл вторую папку, достал лист и подвинул ко мне.

На нем были напечатаны несколько фамилий и дат.

Я узнала фамилию Павла.

— Что это?

— Перечень материалов, которые я собираюсь проверить. Договоры, переписка, старые акты.

Я пробежала глазами строки: десятое сентября, двенадцатое сентября, сентябрь 2014 года. Подрядчик, субподрядчик, администрация дома культуры.

Я не понимала всех сокращений, но сама последовательность дат заставила меня напрячься.

— Почему вы занимаетесь этим сейчас? — спросила я.

Кравцов посмотрел на список.

— Потому что ваша дочь не согласилась с ответами, которые ей дали.

— И раньше вас все устраивало?

Он не ответил.

Я почувствовала, что начинаю понимать нечто неприятное.

Не подробности катастрофы.

Самого человека передо мной.

Кравцов не выглядел человеком, который решил неожиданно признаться во всем.

Скорее он хотел установить границы разговора.

Рассказать достаточно, чтобы его оставили в покое.

Но не настолько много, чтобы потерять контроль над собственной историей.

— Вы встречались с Борисом Малининым из-за этих материалов? — спросила я.

— Да. Мы обсуждали, что осталось после ремонта.

— Он тоже знал о предупреждении Павла?

Кравцов поправил папку.

— Думаю, Борису были известны обстоятельства, которые тогда не получили должной оценки.

— Что это значит?

— Он работал с технической частью объекта.

— И мог знать, что Павел не виноват?

— Я не стану делать такого вывода за следствие.

Я посмотрела на него.

Он явно привык выбирать слова.

Не потому, что не умел говорить прямо.

Потому, что понимал цену каждого произнесенного предложения.

— Борис передал Соне какие-нибудь документы? — спросила я.

Кравцов поднял голову.

— Она вам ничего не показывала?

— Нет.

Он отвел глаза.

— Тогда лучше спросить у нее самой.

Это был уже второй человек за сутки, который отправлял меня за ответами к собственной дочери.

Мне захотелось встать и уйти.

Но я осталась.

— Виктор Сергеевич, давайте вернемся к завещанию. Почему вы решили оставить дом именно Соне?

Он посмотрел на документ.

— Потому что она дочь Павла.

— Но вы даже не знаете, согласна ли я обсуждать прошлое.

— Теперь знаю, что вы готовы хотя бы выслушать.

— Не путайте это с согласием молчать.

Он кивнул.

— Не буду.

— Вы собираетесь оставить завещание в силе?

Кравцов некоторое время изучал мои руки, лежавшие на коленях.

— Пока не решил.

— Это же вы его составили.

— И я вправе его изменить.

— Конечно. Я не спорю. Но мне важно понимать, что происходит. Вчера ко мне пришла дочь Бориса и потребовала отказаться от квартиры. Сегодня вы показываете второй документ. Вы понимаете, как это выглядит?

— Как попытка возместить ущерб.

— Для меня — как попытка купить молчание моей семьи.

Кравцов устало вздохнул.

— Если бы я хотел купить молчание, я предложил бы деньги при жизни.

— Но тогда нужно было бы разговаривать с нами открыто.

Он долго молчал.

Потом произнес:

— Возможно, в этом и была моя ошибка.

Я не стала отвечать.

Он снова взял очки, надел их и внимательно посмотрел на список документов.

— Завтра я проверю архив, — сказал он. — Если найду материалы по предупреждению, мы сможем встретиться еще раз.

— Вы готовы передать их следователям?

— Я сначала хочу знать, что именно у меня сохранилось.

— А потом?

— Потом будем решать.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Я поднялась.

Кравцов тоже встал.

— Нина Андреевна, — сказал он, когда я уже взяла сумку. — Ваш муж действительно предупреждал о проблемах. Это не слух, который ваша дочь придумала за последние месяцы.

Я обернулась.

— Почему вы говорите мне об этом только сейчас?

Он посмотрел на полки с книгами.

— Потому что раньше никто не заставлял меня отвечать на эти вопросы.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается злость.

— Вы могли ответить без принуждения.

Кравцов кивнул.

— Мог.

Он проводил меня до двери.

В прихожей я надела пальто, поправила шарф.

— Вы знали Павла лично? — спросила я.

— Да.

— Каким он был?

Кравцов задумался.

— Упрямым.

Я невольно улыбнулась.

Это слово подходило Павлу лучше любого другого.

— Ему говорили, что надо закончить работы к сроку, — продолжил Кравцов. — Он спорил. Требовал бумагу на каждое распоряжение. Постоянно говорил, что потом крайними сделают тех, кто непосредственно работал на объекте.

Я медленно застегнула пальто.

— Он действительно так говорил?

— Да.

— И вы считали его неправым?

Кравцов отвел взгляд.

— Тогда считал, что он преувеличивает.

— А сейчас?

Он не ответил.

Мне стало ясно, что на сегодня разговор окончен.

Я вышла во двор.

Ветер усилился.

Небо было низким, серым, а мокрые листья прилипали к дорожке.

Я прошла до ворот, достала телефон и вызвала такси.

Пока машина ехала, я еще раз посмотрела на сообщение с адресом Кравцова.

Человек, который несколько минут назад говорил о письменном предупреждении моего мужа, жил в доме, который собирался завещать моей дочери.

Если бы завещание осталось в силе, а Виктор умер, Соня могла бы получить этот дом.

Но зачем мне было думать об этом?

Я не желала смерти Кравцову.

Не хотела его имущества.

Мне хотелось только одного — чтобы он нашел обещанные документы.

И чтобы слова о Павле оказались правдой.

***

Обратная дорога заняла чуть больше получаса.

На въезде в Реченск образовалась пробка: на перекрестке ремонтировали светофор, и машины по очереди пропускали друг друга.

Я сидела на заднем сиденье, смотрела в окно и пыталась привести мысли в порядок.

Вчера я узнала о завещании Бориса Малинина.

Сегодня — о завещании Виктора Кравцова.

Оба знали моего мужа.

Оба общались с Соней.

Оба почему-то считали, что имущество может стать ответом на вопросы, которые дочь задавала о гибели отца.

И оба действовали через Михаила Руднева.

Я открыла блокнот в телефоне.

Записала четыре вопроса.

Почему Руднев говорил Кравцову о моем согласии?

Что именно он обещал от нашего имени?

Знал ли он о завещании Бориса?

Какие документы есть у Сони?

Последний вопрос показался самым неприятным.

Дочь уже несколько месяцев занималась расследованием, о котором я не знала почти ничего.

Она могла хранить дома бумаги, фотографии, записи разговоров.

Могла знать имена людей, которых я много лет старалась забыть.

А я продолжала спрашивать, сделала ли она уроки и почему задержалась в библиотеке.

В машине стало душно.

Я попросила водителя чуть открыть окно.

В салон ворвался холодный воздух.

— Не замерзнете? — спросил он.

— Нет, спасибо.

Я снова посмотрела на телефон.

Соня прочитала мое сообщение о встрече с Кравцовым.

Ответа не было.

Я написала:

«Я уже возвращаюсь. Поговорим вечером».

На этот раз дочь ответила быстро.

«Он все рассказал?»

Я долго смотрела на экран.

Что значит «все»?

Что именно Соня считала самым важным?

«Рассказал кое-что о работе папы. И показал завещание».

Ответ пришел почти сразу:

«Какое завещание?»

Я почувствовала облегчение.

Необъяснимое, но настоящее.

Соня не знала.

По крайней мере, ее реакция не была похожа на реакцию человека, который ожидал именно такого сообщения.

«На дом, в котором он живет».

Точки появились.

Исчезли.

Потом Соня написала:

«Мам, я не понимаю, что происходит».

Я смотрела на ее слова и впервые за два дня поверила, что дочь действительно может быть напугана не меньше меня.

«Я тоже. Поэтому нам нужно спокойно поговорить».

Она поставила реакцию в виде маленького сердечка.

Обычно Соня отправляла такие, когда просила что-нибудь купить или хотела закончить разговор без длинных объяснений.

Сегодня я была рада даже этому сердечку.

Дома я оказалась около трех.

Соня еще не вернулась из школы.

Я сняла пальто, поставила сумку на стул и пошла на кухню.

В холодильнике стояла кастрюля со вчерашним супом. Я налила его в тарелку, разогрела и села у окна. Есть не хотелось, но я заставила себя съесть несколько ложек.

Потом отнесла тарелку в раковину.

На холодильнике висел старый магнит с видом Ключевска.

Соня когда-то привезла его из школьной поездки, еще в пятом классе. Класс ездил на экскурсию в краеведческий музей. Я долго сомневалась, отпускать ли дочь в город, из которого сама уехала.

В итоге разрешила.

Она вернулась довольная, рассказывала о старых купеческих домах, о выставке фотографий, о большой модели железнодорожной станции.

Про дом культуры «Спутник» не сказала ни слова.

Я тогда решила, что экскурсовод просто не упоминал трагедию.

Теперь вдруг подумала, что могла ошибаться.

Возможно, Соня узнала о старом здании раньше мая.

Но в паспорте проекта, который она делала весной, действительно была отдельная тема о городских событиях.

Я вспомнила, как она сидела над ноутбуком и спрашивала:

«Мам, почему про папу пишут такое?»

Я тогда не дала ей договорить.

Теперь мне хотелось вернуться в тот вечер.

Сесть рядом.

Посмотреть, что именно она нашла.

Объяснить, что происходило после смерти Павла.

Но вернуться в тот вечер я не могла.

Я могла только дождаться дочери и на этот раз выслушать ее.

Телефон зазвонил.

Я вздрогнула.

На экране высветилось имя Ирины Малининой.

Несколько секунд я смотрела на него, прежде чем ответить.

— Здравствуйте.

— Нина Андреевна?

— Да.

— Простите, что звоню. Я хотела спросить, поговорили ли вы с Софьей.

Я села.

— Поговорила.

— И?

— Она утверждает, что не знала о завещании вашего отца.

Ирина тяжело вздохнула.

— Я так и предполагала.

— Что именно?

— Что она скажет, будто ничего не знала.

Я почувствовала раздражение.

— Ирина, я не говорю, что вопрос закрыт. Мы записались на консультацию к нотариусу. Будем разбираться официально.

— Значит, отказываться она не собирается?

— Я этого не говорила.

— Но и согласия нет.

— Отказ от наследства несовершеннолетней нельзя оформить просто по нашему желанию. Нужна установленная процедура.

Ирина молчала.

Потом тихо спросила:

— Вам хоть немного жаль моего отца?

Я не ожидала такого вопроса.

— Конечно.

— Вы же его не знали.

— Не знала. Но вижу, что он был дорог моей дочери. И понимаю, что вы потеряли отца.

Она несколько секунд ничего не говорила.

— Мне кажется, я сейчас злюсь не только из-за квартиры, — произнесла Ирина наконец.

— Понимаю.

— Я вчера пришла домой и долго смотрела на его фотографии с Софьей. Знаете, что самое обидное?

— Что?

— Он на них счастливый.

Я опустила глаза.

— А со мной в последние месяцы почти не разговаривал. Я звонила, спрашивала, как он себя чувствует, что купить. Он отвечал: «Нормально, ничего не надо». А с вашей дочерью гулял, смеялся, праздновал день рождения.

Она коротко всхлипнула.

— Простите.

— Не извиняйтесь.

— Я понимаю, что Софья не виновата в наших с отцом отношениях. Просто мне пока очень трудно.

Я впервые за все время разговора услышала не обвинение.

Скорее признание.

— Ирина, — сказала я, — я не могу обещать, что все решится так, как вы хотите. Но могу обещать, что мы не будем делать ничего за вашей спиной.

Она выдохнула.

— Спасибо.

Мы договорились созвониться после консультации.

Когда я положила трубку, мне стало еще тяжелее.

До вчерашнего дня квартира Бориса Малинина была для меня абстрактной чужой собственностью.

Теперь за ней стояли его умершая жена, взрослая дочь, испорченные отношения, фотографии, которые Ирина не могла перестать рассматривать.

Я уже понимала, почему наследственные споры иногда длятся годами.

Люди делят не только имущество.

Иногда им кажется, что вместе с ним разделяют любовь умершего человека.

И никто не хочет получить меньшую часть.

***

Соня вернулась в четыре двадцать.

Я услышала, как она возится с ключами, потом дверь открылась.

— Мам, я дома!

— На кухне.

Она появилась с рюкзаком на одном плече.

На лице было привычное выражение усталого школьника, которому еще предстоит делать домашнее задание.

— Ты уже съездила?

— Да.

— И?

Я указала на стул.

— Садись.

Соня сняла рюкзак.

— Можно сначала переодеться?

— Конечно.

Она ушла в комнату.

Вернулась через десять минут в домашних брюках и футболке.

Я уже поставила чайник и достала печенье.

Соня посмотрела на стол.

— Это у нас теперь официальное совещание?

Я невольно улыбнулась.

— Похоже на то.

Она села.

Я придвинула к ней фотографию с Кравцовым.

— Он показал мне завещание, — начала я. — От двадцать пятого сентября. Оставил тебе загородный дом.

Соня внимательно смотрела на меня.

— Тот, в котором живет?

— Да.

— Зачем?

— Сказал, что считает это справедливым возмещением за то, что произошло с твоим отцом.

Она медленно опустила взгляд на фотографию.

— Он никогда не говорил мне о деньгах.

— Я это поняла.

— Правда?

— Соня, я сегодня много с ним разговаривала. И теперь вижу, что вы обсуждали совсем другие вещи.

Дочь явно не ожидала такого ответа.

Она взяла печенье, но есть не стала.

— Что он рассказал про папу?

— Сказал, что Павел предупреждал об опасности перед открытием дома культуры. Письменно.

Соня резко подняла голову.

— Он подтвердил?

— Да.

— Прямо сказал, что папа подал предупреждение?

— Да.

— И что с ним сделали?

— Не приняты необходимые меры. По крайней мере, так он выразился.

Она горько усмехнулась.

— Конечно.

— Что?

— Ничего.

— Соня.

Она положила печенье обратно.

— Он всегда так говорит. «Не приняты меры». «Обстоятельства были сложными». «Невозможно однозначно оценить». Я ему в последний раз сказала, что если человек знает об опасности и все равно открывает здание, то дело не в сложных обстоятельствах.

Я смотрела на дочь.

— Ты с ним спорила?

— Да.

— Насколько серьезно?

— Серьезно.

— Ты угрожала ему?

Она замерла.

Я заметила это сразу.

— Соня?

— Я сказала, что рано или поздно все станет известно.

— Это угроза?

— Это правда.

— Не всегда одно исключает другое.

Она отвела взгляд.

Я поняла, что добралась до еще одной темы, о которой дочь не хотела говорить.

Но сейчас меня интересовало другое.

— Он сказал, что Михаил Руднев обсуждал с ним возмещение, — произнесла я.

Соня нахмурилась.

— Какое возмещение?

— Имущество. Завещание. Возможность закрыть старую историю без публичного разбирательства.

Она посмотрела на меня с явным недоумением.

— Михаил?

— Да.

— Но он никогда не говорил, что они собираются оставлять мне дома и квартиры.

— Возможно, потому что не считал нужным.

Соня покачала головой.

— Нет. Это странно.

— Мне тоже так кажется.

Она села прямее.

— Михаил помогал мне связываться с людьми. Он находил старые адреса, объяснял, как договариваться о встречах, иногда отвозил меня. Но я не просила его ни о каких завещаниях.

— Он утверждал Кравцову, что я знаю о договоренности.

Соня перестала двигаться.

— О чем?

— Что я согласна принять возмещение и не возвращаться к публичным обвинениям.

Она несколько секунд смотрела на меня.

— Мам, я такого не говорила.

— Ты обещала Кравцову, что я согласна встретиться с ним.

Соня опустила глаза.

Вот теперь я увидела знакомое выражение.

Не растерянность.

Вину.

— Да, — произнесла она.

Я ничего не сказала.

Соня провела пальцем по краю чашки.

— Я сказала, что ты согласишься выслушать его.

— Хотя меня даже не спросила.

— Да.

— Зачем?

Она тяжело выдохнула.

— Потому что иначе он бы не стал с тобой разговаривать.

— Он сам это сказал?

— Почти. Он все время спрашивал, знаешь ли ты, что я делаю. Говорил, что взрослые должны обсуждать такие вещи между собой, а не через подростка.

— И ты ответила, что я знаю?

— Сначала сказала, что ты не против. Потом он спросил, готова ли ты приехать. Я сказала, что поговорю с тобой.

— Но не поговорила.

— Нет.

— Почему?

Она подняла на меня глаза.

— Потому что я боялась, что ты запретишь.

Я почувствовала усталость.

— Соня, я не могу решать вопросы, о которых ничего не знаю.

— Я понимаю.

— Тогда зачем ты обещала от моего имени?

Она поджала губы.

— Хотела, чтобы он согласился. И думала, что если ты узнаешь, что он готов говорить о папе, то сама захочешь встретиться.

— Ты решила поставить меня перед фактом?

— Наверное, да.

Я посмотрела в окно.

Дождь снова начался, мелкий и ровный.

По стеклу медленно стекали капли.

— Ты понимаешь, что он мог принять твои слова за мое настоящее согласие? — спросила я.

— Теперь понимаю.

— А Михаил?

— Что Михаил?

— Ты говорила ему, что я готова на встречу?

— Да. Я сказала, что постараюсь тебя убедить.

— Он мог решить, что ты уже убедила?

Соня задумалась.

— Не знаю.

Я вздохнула.

Возможно, вся история с моим якобы согласием началась с обычной подростковой уверенности: если очень нужно, мама в конце концов согласится.

Но два завещания это не объясняло.

— Мне нужно поговорить с Рудневым, — сказала я.

Соня кивнула.

— Хорошо.

Я взяла чашку.

Чай давно остыл.

— Соня, я хочу, чтобы ты кое-что поняла. Я не против того, что ты интересуешься отцом. И не против того, что ты хочешь узнать правду о его смерти.

Она смотрела на меня внимательно.

— Но ты была против в мае.

Я почувствовала, как слова застревают в горле.

— Да.

— Почему?

Я посмотрела на дочь.

Семнадцать лет.

Почти взрослая.

Через несколько месяцев она окончит школу, будет выбирать вуз, возможно, переедет в другой город. А я до сих пор не могла рассказать ей историю, которая определила большую часть нашей жизни.

— Потому что мне было страшно, — ответила я.

Соня не отвела взгляд.

— Чего?

Я долго молчала.

В памяти всплывали лица журналистов, лестница больницы, люди у дверей морга, телефонные звонки по ночам.

И слова, которые мне говорили после гибели Павла.

«Он отвечал за работы».

«Его предупреждали».

«Надо было раньше думать».

Я знала, что не все эти утверждения были подтверждены. Но тогда не умела отделять факты от чужой уверенности.

Со временем я просто перестала обсуждать тему.

— Боялась, что все начнется заново, — произнесла я.

— Что именно?

— Разговоры о Павле. Обвинения. Вопросы, на которые у меня самой нет ответов.

Соня опустила глаза.

— Но это ведь мой папа.

Я кивнула.

— Да.

— Я не могу просто делать вид, что ничего не произошло.

— Знаю.

Она долго молчала.

Потом спросила:

— Виктор Сергеевич сказал, что у него есть документы?

— Да. Обещал завтра проверить старый рабочий архив.

— Правда?

— Да.

Дочь сжала пальцы.

— Мам, это очень важно.

Я посмотрела на нее.

— Почему?

— Потому что до сих пор все говорили разное. Кто-то помнит одно, кто-то другое. А документы...

Она запнулась.

Я заметила, что ее голос изменился.

Не просто заинтересованная девушка, которая нашла старую историю.

Человек, которому очень нужно, чтобы кто-то наконец подтвердил ее слова.

— Соня, — сказала я. — Ты ведь знаешь больше, чем рассказываешь.