Наследница незнакомцев

Вчера Ирина говорила о квартире так, будто Соня уже владела ею.

На самом деле у нас пока не было ничего, кроме вопросов и чужой обиды.

Я убрала телефон.

Потом достала фотографию с Виктором Кравцовым.

Вчера Соня назвала его фамилию без колебаний. Сказала, что он знал Павла.

Может быть, этот человек действительно мог объяснить дочери что-то, чего не знала я.

А может быть, моя дочь ошиблась, доверившись ему.

В любом случае я собиралась выяснить это сама.

***

В одиннадцать семнадцать мне позвонили с незнакомого номера.

Я как раз перекладывала документы по папкам, чтобы освободить обеденный стол.

— Алло.

— Нина Андреевна Рябинина? — спросил мужской голос.

Голос был немолодой, с легкой хрипотцой. Мужчина говорил без грубости, но явно привык, что его выслушивают.

— Да.

— Виктор Сергеевич Кравцов.

Я перестала двигаться.

Папка осталась у меня в руках.

— Слушаю вас.

— Надеюсь, не отвлекаю?

— Нет.

— Ваша дочь сказала, что вы согласны. Я хотел бы услышать это от вас.

Я села.

— На что именно я согласна?

На другом конце линии возникла пауза.

— Выслушать меня. Обсудить то, что касается вашего покойного мужа.

— Соня вам сказала, что я согласна?

— Именно так.

Я закрыла глаза.

— Виктор Сергеевич, моя дочь не имела права обещать это от моего имени. Я узнала о вашем существовании вчера вечером.

— Странно.

— Что именно?

— Девочка уверяла, что вы готовы поговорить.

— Она ошиблась.

— Вы отказываетесь?

Я посмотрела на снимок, лежавший передо мной.

— Я еще не знаю, о чем вы собираетесь говорить.

— О Павле Власове.

Имя мужа прозвучало так неожиданно, что я крепче сжала телефон.

— Что вы о нем знаете?

— Больше, чем вам рассказывали.

Я почувствовала раздражение.

— Тогда говорите.

— Не по телефону.

— Почему?

— Потому что не хочу, чтобы мои слова потом пересказывали без контекста.

— Вы думаете, я собираюсь их записывать?

— Я думаю, в последние годы люди слишком легко вырывают из разговора удобную фразу.

Я помолчала.

— Если речь о гибели Павла, у меня нет желания слушать очередные обвинения.

— Я не собираюсь вас обвинять.

— Я говорю не обо мне.

— Понимаю.

Он произнес это сдержанно.

— Нина Андреевна, давайте без предварительного спора. Мы можем встретиться сегодня. Я хотел бы закончить этот разговор до того, как в него вмешаются другие люди.

— Какие другие люди?

— Те, кому тоже есть что сказать.

Я почувствовала, как внутри поднимается тревога.

— При чем здесь Борис Малинин?

На этот раз пауза оказалась длиннее.

— Вы уже знаете о Борисе?

— Вчера ко мне приходила его дочь.

— Ирина?

— Да.

Кравцов тихо выдохнул.

— Значит, все-таки пришла.

— Вы ожидали этого?

— После смерти отца люди ведут себя непредсказуемо.

Я не стала отвечать.

— Борис был вашим знакомым? — спросила я.

— Мы много лет работали вместе.

— Вы знали, что он составил завещание на мою дочь?

— Да.

Я выпрямилась.

— Откуда?

— Мы обсуждали некоторые решения.

— Какие решения?

— Нина Андреевна, я предлагаю вам встретиться. Если хотите выяснить все по телефону, боюсь, у нас ничего не получится.

Я не любила, когда со мной разговаривали таким образом.

Особенно после вчерашнего, когда выяснилось, сколько посторонних людей знает о жизни Сони больше меня.

— Тогда сначала ответьте на простой вопрос, — сказала я. — Вы лично общались с моей дочерью?

— Конечно.

— Как часто?

— Несколько раз за последние месяцы.

— О чем?

— О том, что случилось двенадцать лет назад.

— И что она хотела от вас?

Кравцов не ответил сразу.

— Правды, — произнес он наконец.

Я прижала телефон к уху.

— А вы ей ее рассказали?

— Я рассказал то, что счел возможным.

— Значит, не все.

— Значит, у каждого разговора есть свои обстоятельства.

Я усмехнулась.

— Удобная формулировка.

— Я не прошу вас доверять мне на слово.

— А чего просите?

— Приехать.

Я посмотрела на часы.

Соня вернется из школы ближе к четырем.

Времени хватало.

— Где вы живете?

Кравцов назвал поселок за городом. Дорога занимала около двадцати минут на машине.

— В час дня сможете? — спросил он.

Я подумала о встрече с нотариусом, назначенной на четверг, об Ирине Малининой и о том, как дочь вчера стояла передо мной, не решаясь рассказать что-то об отце.

— Смогу.

— Хорошо. Я пришлю адрес.

— И еще, Виктор Сергеевич.

— Да?

— Вы сказали, что Соня обещала мое согласие. На что еще, кроме разговора, она могла его обещать?

Он ответил слишком быстро:

— Об этом лучше при встрече.

— Это связано с квартирой Бориса?

— Частично.

— А с вашей собственностью?

Тишина.

Потом Кравцов сказал:

— Приезжайте, Нина Андреевна. Вы получите ответы.

Связь оборвалась.

Я опустила телефон.

На экране высветилось сообщение с адресом.

Ни приветствия, ни пояснения.

Только поселок, улица и номер дома.

Я открыла карту и посмотрела маршрут.

Двадцать три минуты на машине.

Общественный транспорт туда почти не ходил.

До половины первого я разбирала документы, потом заказала такси. Пока ждала, несколько раз открывала Сонин контакт, но так и не нажала кнопку вызова.

Она была на уроках. И мне не хотелось снова начинать разговор, в котором я сначала требую объяснений, а потом отказываюсь их слушать.

Вместо этого написала:

«Мне позвонил Виктор Кравцов. Сегодня встречусь с ним. После школы расскажу».

Сообщение осталось непрочитанным.

Я убрала телефон и пошла одеваться.

***

Такси приехало через девять минут.

За рулем сидел мужчина лет пятидесяти. Он слушал радио и дважды уточнил адрес, прежде чем выехать со двора.

— Это за старой лесополосой, — сказал водитель. — Там дома хорошие, но дорога после поворота разбитая.

Я кивнула.

— Вы там бывали?

— Возил пару раз. Кто-то живет постоянно, кто-то приезжает на выходные.

Он включил поворотник.

Мы выехали на проспект.

За окном тянулись знакомые улицы Реченска. Магазин, где я покупала Соне школьную форму. Поликлиника, куда мы ходили, когда она была маленькой. Кофейня с дорогими десертами, в которую дочь иногда просила зайти после школьных выставок.

Обычный город.

Я вдруг подумала, что сегодня впервые за много лет еду встречаться с человеком, который знал Павла.

После переезда я старалась не поддерживать связи с Ключевском.

Номер одной его бывшей коллеги еще хранился у меня в старом телефоне. Несколько лет назад она прислала сообщение к годовщине смерти Павла. Я ответила коротко, поблагодарила и удалила переписку.

Я не хотела снова читать, что о нем говорят.

Не хотела объяснять Соне, почему ее отец погиб не просто на работе.

Может быть, мне следовало поступить иначе.

Но тогда дочери было шесть лет, у меня не было денег на собственную квартиру, а каждый разговор о муже заканчивался тем, что я несколько часов не могла успокоиться.

Я переехала, устроилась бухгалтером и начала собирать нашу жизнь заново.

Она действительно стала спокойнее.

До вчерашнего утра.

— Вам к какому дому? — спросил водитель.

Я очнулась.

За окнами уже стояли аккуратные коттеджи, отделенные друг от друга высокими заборами. Дорога сузилась. Вдоль нее росли старые березы.

— Тридцать шестой.

— Вон тот, кажется.

Он остановился возле темно-серых ворот.

За ними виднелся двухэтажный дом с широкой террасой. Фасад был отделан светлым камнем, окна — большие, почти от пола.

На площадке перед воротами стоял черный внедорожник.

Я расплатилась.

Сумма поездки неприятно выделилась в уведомлении банка.

Пятьсот восемьдесят рублей.

Еще столько же на обратную дорогу.

Вчера я бы посчитала поездку ненужной тратой.

Сегодня деньги казались платой за возможность наконец получить хоть какие-то ответы.

Я нажала кнопку домофона.

— Да? — раздался голос Кравцова.

— Нина Рябинина.

— Открываю.

Ворота медленно разъехались.

Я вошла во двор.

Вдоль дорожки росли низкие кусты, аккуратно подстриженные, хотя листья уже почти опали. Возле крыльца стояли два больших вазона с пожелтевшими хризантемами.

Дом выглядел ухоженным, но каким-то нежилым.

Слишком чистым.

Слишком тихим.

Дверь открыл сам Кравцов.

Он оказался выше, чем я ожидала по фотографии. Широкие плечи, прямая спина, седые волосы, зачесанные назад.

На нем была темно-синяя рубашка и серые брюки.

— Нина Андреевна?

— Да.

Он протянул руку.

Рукопожатие было крепким.

— Проходите.

В прихожей пахло деревом и дорогим чистящим средством. На стене висело большое зеркало, под ним стояла узкая скамья для обуви.

Я сняла пальто.

— Чай? Кофе?

— Спасибо, не нужно.

— Тогда пройдем в кабинет.

Он провел меня по коридору.

В доме было тепло, хотя снаружи стояла промозглая октябрьская погода.

На стенах висели фотографии гор, несколько старых городских видов и большой снимок мужчины с женщиной на фоне моря.

Я мельком посмотрела на него.

— Ваша жена? — спросила я.

Кравцов остановился.

— Да. Умерла три года назад.

— Простите.

— Не за что.

Он открыл дверь кабинета.

Комната оказалась просторной. Темные книжные шкафы, письменный стол, кожаные кресла и окно, выходящее в сад. На подоконнике стоял небольшой глобус.

Кравцов предложил мне кресло напротив стола.

Сам сел за письменный стол.

На поверхности лежали две папки и стеклянная подставка для ручек.

— Вы похожи на мужа, — сказал он.

Я не сразу поняла.

— Простите?

— В чертах лица нет. Но держитесь похоже. Он тоже сначала смотрел на документы, а уже потом начинал разговор.

Я почувствовала раздражение.

— Давайте не будем сравнивать меня с Павлом.

Кравцов кивнул.

— Как скажете.

Он сложил руки на столе.

— Ваша дочь производит впечатление очень настойчивого человека.

— У нее есть такая особенность.

— Она несколько месяцев пытается разобраться в истории, которая произошла задолго до того, как она могла в ней что-то понять.

— Я знаю.

— Вы знаете, зачем она ко мне приходила?

— Она сказала, что вы были знакомы с ее отцом.

— И это все?

— Почти.

Кравцов посмотрел на меня внимательно.

— Тогда я начинаю понимать, почему ей было трудно.

— Что именно трудно?

— Получить от вас ответы.

Я почувствовала, как напряжение возвращается.

— Виктор Сергеевич, я приехала не обсуждать мои отношения с дочерью.

— Разумеется.

Он потянулся к папке.

— Тогда начнем с того, ради чего вы приехали.

Он вынул документ.

Положил его передо мной.

Я посмотрела на первую страницу и почувствовала, как у меня похолодели руки.

Это была копия завещания.

На имя Софьи Павловны Рябининой.

— Что это? — спросила я, хотя уже прочитала заголовок.

— Мое распоряжение на случай смерти.

Я медленно подняла взгляд.

— Вы тоже завещали имущество моей дочери?

— Да.

— Какое?

— Загородный дом.

— Этот?

— Именно.

Он произнес это спокойно.

Так, будто сообщил мне о переносе встречи.

Я откинулась на спинку кресла.

— Вы серьезно?

— Вполне.

— Зачем?

— Считаю это справедливым.

— Справедливым по отношению к кому?

Кравцов помолчал.

— К вашему мужу. И к его дочери.

Я посмотрела на документ.

Дата — двадцать пятое сентября.

Через неделю после завещания Бориса Малинина.

Еще одно распоряжение, еще один чужой человек. И снова моя дочь.

— Соня об этом знает? — спросила я.

— О том, что я собирался составить завещание, я с ней не говорил.

— Почему?

— Не считал нужным.

— Зато со мной решили обсудить уже готовый документ?

— Я предполагал, что вы в курсе достигнутой договоренности.

— Какой договоренности?

Он посмотрел на меня так, словно впервые допустил, что разговор пойдет не по его плану.

— Нина Андреевна, мне передали, что ваша семья готова принять определенное возмещение и не возвращаться к публичным обвинениям.

Я почувствовала, как сердце забилось сильнее.

— Кто вам это передал?

— Михаил Руднев.

Я не сразу ответила.

Имя было знакомым.

Координатор волонтерской группы.

Человек, который летом сообщал мне, что Соня уже едет домой.

Тот самый Михаил, который вчера дал Ирине мой телефон и адрес работы.

— Руднев? — переспросила я.

— Да.

— Вы давно его знаете?

— Он участвовал в некоторых памятных мероприятиях после трагедии. Мы пересекались и раньше. В последнее время он помогал вашей дочери собирать сведения.

— Он сказал, что я согласна принять имущество?

— Он объяснил, что вы знаете о намерении участников прежних событий возместить семье понесенный ущерб.

— Вы уверены, что он говорил именно обо мне?

— Он назвал вас по имени и фамилии.

Я медленно выпрямилась.

— Виктор Сергеевич, я впервые увидела завещание Бориса Малинина вчера. О вашем услышала десять минут назад. Никакого согласия я никому не давала.

Кравцов молчал.

— Я даже не знала, что вы общаетесь с Соней, — продолжила я. — Не говоря уже о разговорах об имуществе.

Он открыл ящик стола, достал очки и снова посмотрел на документ.

— Это меняет некоторые обстоятельства, — произнес он.

— Какие?

— Я думал, что Михаил уже все объяснил вам.

— Что именно?

— Почему мы приняли такие решения.

— Тогда объясните сами.

Кравцов снял очки.

— Ваш муж погиб двенадцать лет назад. У семьи остался ребенок. Восстановить прежнее невозможно, но можно попытаться исправить хотя бы часть последствий.

Я смотрела на него.

— Исправить последствия завещанием?

— Это один из способов.

— А кто сказал, что моя дочь просила денег?

— Никто.

— Почему тогда вы решили, что она должна получить ваш дом?

Кравцов выдержал паузу.

— Потому что некоторые из нас давно должны были сделать хоть что-нибудь.

Эта фраза прозвучала иначе.

Без привычной уверенности.

Я посмотрела на его руки. На правой был тонкий золотой перстень с потемневшим камнем.

— Вы говорите о себе и Борисе Малинине?

— В том числе.

— Кто еще?

Он не ответил.

Я наклонилась вперед.

— Виктор Сергеевич, давайте проясним одну вещь. Моя дочь — несовершеннолетняя девушка. Вы и Борис Малинин — взрослые люди, которые знали ее отца. Почему вы обсуждали ее будущее с координатором волонтерского проекта, а не со мной?

Кравцов потеребил дужку очков.

— Потому что Михаил был посредником.

— Между кем и кем?

— Между участниками той истории и вашей семьей.

— Без ведома семьи?

Он посмотрел на меня.

Я поняла, что вопрос попал в цель.

— Мне говорили, что вы знаете, — произнес он.

— Я уже сказала, что это неправда.

Он отложил очки.

— Значит, нас ввели в заблуждение.

Я не стала сразу соглашаться.

Руднев мог ошибиться. Мог передать слова Сони, которая действительно обещала мое согласие на встречу. Мог неправильно понять обрывок разговора.

Но откуда тогда взялась договоренность о возмещении?

И почему два обеспеченных человека, почти одновременно, решили оставить имущество моей дочери?

— Что вы получали взамен? — спросила я.

Кравцов поднял голову.

— Простите?

— Вы сказали, что моя семья должна была принять возмещение и не возвращаться к публичным обвинениям. Что конкретно вы ожидали от нас?

Он помолчал.

— Отказа от дальнейшего раздувания этой истории.

— То есть молчания.

— Не надо упрощать.

— Я ничего не упрощаю. Вы оставляете дом моей дочери. После вашей смерти. А до этого она должна молчать о том, что случилось с ее отцом. Правильно?

— Никаких юридически обязательных соглашений мы не заключали.

— Я не о юридической стороне.

Он несколько секунд смотрел на меня.

Потом сказал:

— Я хотел, чтобы все наконец оставили прошлое в покое.

Меня неожиданно охватила злость.

— Тогда почему вы вообще начали встречаться с Соней?

— Не я ее искал.

— Но вы с ней разговаривали.

— Да.

— И после этих разговоров составили завещание.

— Да.

— А теперь предлагаете мне считать это способом оставить прошлое в покое?

Кравцов поджал губы.

— Вы приехали услышать объяснение или предъявить мне обвинения?

Я заставила себя замолчать.

Потому что поняла: еще несколько таких вопросов — и он просто закончит встречу.

А мне нужно было узнать, что он знал о Павле.

Я посмотрела на копию завещания.

— У меня нет намерения получать ваш дом, Виктор Сергеевич.

— Это ваше право.

— Нет. Пока это не мое право и не моя собственность. Речь о распоряжении, которое вы сделали сами. И я хочу понять причину.

Он кивнул.

— Разумно.

— Тогда расскажите про Павла.

Кравцов встал.

Подошел к окну.

Снаружи ветер трепал голые ветки березы. По газону медленно ползла автоматическая машина для уборки листьев.

Я неожиданно подумала, что в нашем дворе листья уже неделю никто не убирал.

Люди с деньгами могли позволить себе не замечать некоторых мелких неудобств.

Кравцов заговорил, не поворачиваясь:

— Ваш муж работал на ремонте дома культуры «Спутник».

— Я знаю.

— Он руководил отделочной бригадой. Не основной подрядчик. Субподрядчик.

— Это я тоже знаю.

— На объекте были проблемы.

Я почувствовала, как напряжение в груди стало почти болезненным.

— Какие?

— Конструктивные.

— Вы можете говорить понятнее?

Кравцов повернулся.

— После ремонта часть здания нельзя было открывать без дополнительных работ. Существовал риск, о котором знали несколько человек.

Я смотрела на него.

— Кто именно?

— Руководство подрядчика. Инженерная служба. Администрация учреждения.

— А вы?

Он не отвел взгляд.

— Я руководил подрядной компанией.

— Значит, вы тоже знали.

— Я знал, что есть замечания.

Я почувствовала, как внутри поднимается старый, почти забытый страх.

Не страх перед Кравцовым.

Перед словами, которые он собирался произнести.

Двенадцать лет назад я уже слышала похожие объяснения.

«Были замечания».

«Имелись нарушения».

«Необходима дополнительная проверка».

За каждой такой фразой стояли девять погибших людей.

В том числе мой муж.

— Павел говорил мне, что работы еще не закончены, — сказала я. — За несколько дней до открытия. Мы тогда поссорились.

Кравцов внимательно посмотрел на меня.

— Он объяснил, в чем проблема?

— Нет. Сказал, что начальство торопит и что он не собирается отвечать за чужую работу.

Я вспомнила тот вечер.

Павел вернулся поздно. Бросил рабочую куртку на стул, долго стоял под душем. Потом сел на кухне и почти не прикоснулся к ужину.

«Они там совсем с ума сошли», — сказал он.

Я спросила, что случилось.

Он махнул рукой.

«Не твое дело, Нин. Разберусь».

Я обиделась.

Мы не разговаривали почти до ночи.

Потом он подошел, обнял меня со спины и сказал, что скоро все закончится.

Через три дня его не стало.

— Павел предупреждал, что открывать здание нельзя, — произнес Кравцов.

Я подняла голову.

— Что?

— Десятого сентября он подал письменное предупреждение. Указал, что проведение мероприятия до устранения нарушений недопустимо.

Я не сразу осознала услышанное.

— Письменное?

— Да.

— Кому?

— Администрации учреждения. Копия должна была поступить и руководству подрядчика.

— И что с ним сделали?

Кравцов опустил глаза.

— Надлежащих мер не приняли.

Я почувствовала, как холодеют ладони.

— Но в материалах тогда говорилось, что Павел сам продолжил работы и не предупредил об опасности.

— Говорилось.

— И что он согласился открыть здание.

Кравцов молчал.

Я встала.

— Вы хотите сказать, что все это было неправдой?

— Я хочу сказать, что обстоятельства были сложнее.

Я почти рассмеялась.

От злости.

— Сложнее?

— Нина Андреевна...

— Двенадцать лет я слышала, что мой муж нарушил правила. Что из-за его действий погибли люди. Вы теперь говорите, что он предупреждал об опасности письменно, и называете это сложными обстоятельствами?

Кравцов отошел от окна.

— Я не утверждаю, что одного письма достаточно, чтобы установить всю ответственность.

— Тогда что вы утверждаете?

Он выдержал мой взгляд.

— Что Павел не молчал.

В кабинете стало тихо.

Я слышала только легкое гудение отопления.

Не знаю, сколько секунд прошло, прежде чем я смогла заговорить.

— Откуда вам известно о предупреждении?

— В те дни об этом говорили.

— Кто?

— Люди на объекте.

— А документ вы видели?

— Не оригинал.

— Копию?

Он на мгновение задержался с ответом.

— Мне показывали некоторые материалы. Давно. Сейчас я не готов утверждать, что именно осталось в моем архиве.

Я смотрела на него.

Человек, который двенадцать лет назад руководил подрядной компанией, теперь не мог вспомнить, видел ли важное письменное предупреждение.

Возможно, действительно не мог.

А возможно, не хотел.

— Вы давали показания после обрушения? — спросила я.

— Разумеется.

— И там говорили о предупреждении Павла?

— В тех материалах, с которыми я работал, оно не фигурировало как подтвержденный документ.

— То есть вы знали о нем, но не сообщили?