Наследница незнакомцев

Потом — помощь с планшетом.

А дальше записи стали реже.

— Почему? — спросила я.

— Он научился сам. Я иногда приходила в свободное время.

— Эти посещения отмечались в проекте?

— Не все.

— Почему?

Соня закрыла таблицу.

— Потому что если я пришла попить чай к знакомому человеку, это уже не поручение.

Я кивнула.

Логично.

И все равно что-то меня тревожило.

— Михаил знал, что ты к нему ходишь?

— Да.

— Он разрешал?

— Мам, это не детский сад. Он координатор, а не воспитатель.

— Я спрашиваю не для того, чтобы тебя унизить. Просто хочу понять, кто знал о ваших встречах.

Соня посмотрела на меня.

— Михаил знал. Иногда он сам передавал Борису Сергеевичу книги или помогал с тяжелыми вещами. Он вообще со многими подопечными общается отдельно.

— У него есть фамилия?

— Руднев. Михаил Руднев.

Я запомнила.

Наконец-то у человека, которого я знала только по имени в телефоне, появилась фамилия.

— Можно мне с ним поговорить?

— О чем?

— О проекте. О Борисе Малинине. О том, как ваша работа устроена.

— Ты собираешься на меня жаловаться?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Соня, ко мне сегодня пришла женщина и заявила, что ты получила квартиру ее умершего отца. Я должна выяснить, что произошло.

— Хорошо, — сказала дочь. — Позвони ему.

Она открыла контакты и показала номер.

Он совпадал с сохраненным у меня.

— Только не проси его исключить меня из проекта.

— Я пока ничего не собираюсь просить.

— Обещаешь?

Я посмотрела на нее.

Соня ждала ответа.

Мне захотелось сказать «конечно», как я обычно делала, чтобы поскорее закончить неприятный разговор.

После разговора с Ириной я особенно ясно понимала, как опасно давать обещания, которых можешь не выполнить.

— Я обещаю, что сначала поговорю с ним и с тобой, — сказала я. — А потом будем решать.

Соня опустила глаза.

— Ладно.

Я встала.

У двери она окликнула меня:

— Мам.

Я обернулась.

— Борис Сергеевич не был одиноким только потому, что у него не было людей рядом. Он сам иногда не хотел ни с кем говорить.

— Я понимаю.

— Нет, подожди. Я просто хочу сказать... Он мог быть неприятным. Мог накричать, если ему не нравилось, что я говорю. Однажды вообще выгнал меня, потому что я переставила книги на полке.

Я невольно улыбнулась.

— А потом?

— На следующий день позвонил и попросил прийти. Сказал, что теперь не может найти справочник, хотя он стоял на том же месте.

Она тоже слабо улыбнулась.

— Я не хочу, чтобы ты думала, будто я его обманывала. Или что он был каким-то несчастным стариком, которому можно было что угодно внушить.

— Хорошо.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Она смотрела на меня еще несколько секунд.

Потом кивнула.

Я вышла.

В коридоре остановилась возле зеркала.

Мне было сорок лет.

На лице появились морщины у глаз, которых я раньше почти не замечала. У корней уже пробивалась седина. Я собиралась записаться к парикмахеру, но все откладывала.

Почему-то именно сейчас мне вспомнилось, как несколько лет назад Соня спросила, кем я хотела стать, когда была маленькой.

Я ответила — бухгалтером.

Она не поверила.

На самом деле я хотела стать переводчицей. Любила иностранные языки, мечтала ездить по разным городам.

Потом появилась работа, брак, ребенок, ипотека.

Я не сожалела о своей жизни.

Просто иногда мне казалось, что она состояла из решений, которые принимались один раз, а последствия требовали внимания десятилетиями.

Когда родилась Соня, мне впервые стало по-настоящему страшно ошибиться.

Не в бухгалтерии.

Там ошибку можно было найти, исправить и объяснить.

С ребенком так не получалось.

Я слишком долго боялась принять неправильное решение и постепенно привыкла принимать все решения сама.

Раньше дочь соглашалась.

Теперь спрашивала, почему.

***

Ужинали мы почти молча.

Я разогрела суп. Соня нарезала хлеб, поставила на стол сметану и спросила, можно ли завтра уйти из школы раньше последнего урока.

— Зачем? — спросила я.

— У нас подготовка к выставке. Нужно забрать работы из типографии.

— А последний урок?

— Обществознание. Учительница разрешила, если принесем заявление.

Я посмотрела на нее.

— Кто еще идет?

— Я, Катя и Денис.

— Из класса?

— Да.

— А типография где?

Соня опустила ложку.

— Мам.

Я почувствовала, как вспыхнули щеки.

До сегодняшнего дня я никогда не спрашивала адрес типографии.

Раньше достаточно было знать, что Соня идет с одноклассниками.

— Прости, — сказала я. — Просто сегодня...

— Я знаю.

Она немного помолчала.

— Могу прислать тебе адрес. И написать, когда буду возвращаться.

— Спасибо.

— Но ты не будешь звонить Кате, чтобы проверить, правда ли я с ней?

Я медленно подняла глаза.

Вопрос был неприятным, потому что именно это я уже успела представить.

— Не буду, — ответила я.

Соня кивнула.

После ужина она вымыла свою тарелку и ушла доделывать афишу.

Я осталась на кухне.

Села за стол, открыла блокнот и переписала записи, сделанные на работе.

Борис Малинин.

Ирина Малинина.

Михаил Руднев.

Завещание от восемнадцатого сентября.

Смерть седьмого октября.

Фотографии.

Браслет.

Я добавила еще одну строку:

«Соня утверждает, что о завещании не знала».

Посмотрела на нее.

Слово «утверждает» мне не понравилось.

Оно напоминало формулировку протокола.

Я зачеркнула строку и написала:

«Соня сказала, что не знала».

Вроде бы ничего не изменилось.

Но для меня разница была важной.

Я должна была научиться отделять то, что точно произошло, от того, что сама предполагала.

Потом открыла телефон и нашла номер Михаила Руднева.

Было уже девять вечера.

Поздно для рабочего разговора.

Я решила позвонить утром.

В поиске по сообщениям обнаружилась старая переписка.

Двадцать третьего июня я писала:

«Добрый день. Это Нина, мама Софьи. Она задерживается, телефон недоступен. Все в порядке?»

Ответ пришел через шесть минут:

«Добрый вечер, Нина Андреевна. Девочки уже вышли из библиотеки, у Софьи разрядился телефон. Я попросил Катю сообщить время прибытия. Не беспокойтесь».

Я тогда поблагодарила.

Михаил ответил коротко:

«Всегда на связи».

Я перечитала сообщение.

Человек действительно занимался волонтерами. Я проверяла это еще летом.

Он знал мою дочь, ее расписание, мой телефон и даже место работы.

Все это могло быть совершенно нормально.

И все же меня не устраивало, что о Борисе Малинине я узнала от Ирины, а о координаторе могла судить только по нескольким сообщениям.

Утром нужно было поговорить с ним.

Потом с юристом.

И обязательно разобраться, какие документы существуют на самом деле.

Я не знала, можно ли завещать квартиру несовершеннолетней девушке без согласия родителей. Не понимала, как отказаться от наследства, если Соня действительно ничего о нем не знала. И не представляла, имеет ли Ирина право требовать от нас такого отказа.

Один телефонный звонок нотариусу наверняка прояснил бы хотя бы часть вопросов.

Завтра.

Сегодня я была не способна больше ни с кем разговаривать.

Я собрала фотографии в стопку и уже собиралась убрать их в папку, когда один снимок соскользнул со стола.

Он упал лицевой стороной вниз.

Я нагнулась, подняла его и перевернула.

На фотографии была все та же кухня Бориса Малинина.

На фотографии были трое: Борис, Соня и незнакомый мужчина.

На вид ему было чуть больше шестидесяти. Высокий, широкоплечий, с аккуратно уложенными седыми волосами. Он носил светлую рубашку с расстегнутым воротником и дорогие часы.

Мужчина стоял позади Сони, слегка наклонившись к столу. Борис что-то ему показывал, а Соня смотрела на экран планшета.

Судя по выражению лица, мужчина был недоволен.

Я пригляделась.

На предыдущих снимках он почти не попадался. Только на одном у края кадра виднелось его плечо.

Ирина выбирала снимки, на которых отец был вместе с Соней. Поэтому и этот кадр оказался среди них, хотя в объектив попал еще один человек.

Но меня интересовал третий человек.

Я вспомнила слова дочери о том, что к Малинину она ходила не только по волонтерским поручениям.

«Он рассказывал о людях, которых знал».

Возможно, незнакомец был одним из таких людей.

Я приблизила фотографию к свету.

Мужчина смотрел на планшет, но держался так, будто ему не нравилось находиться рядом с камерой.

Не испуганно.

Скорее раздраженно.

Впрочем, выражение лица могло означать что угодно.

Я даже не знала, что они обсуждали.

Просто еще один взрослый человек, о котором Соня ничего не говорила.

Я достала телефон и сфотографировала снимок.

Потом постучала в дверь дочериной комнаты.

— Соня, можно тебя на минуту?

— Сейчас.

Через несколько секунд дверь открылась.

Дочь была в домашней футболке и спортивных брюках. Волосы она уже распустила.

— Что случилось?

Я показала фотографию.

— Кто это?

Она посмотрела.

На ее лице мелькнуло что-то похожее на раздражение.

Не удивление.

Она узнала мужчину сразу.

— Зачем тебе?

— Хочу понять, кто был на фотографии.

— Это знакомый Бориса Сергеевича.

— Как его зовут?

Соня потерла лоб.

— Мам, мы же договорились, что ты не будешь устраивать допрос.

— Я спрашиваю имя человека, с которым ты сидишь за одним столом. Это не допрос.

Она еще раз взглянула на снимок.

— Виктор Кравцов.

Я мысленно повторила фамилию.

— Он тоже пенсионер из волонтерского проекта?

— Нет.

— Тогда как вы познакомились?

— Борис Сергеевич нас представил.

— Когда?

— Летом.

— И ты видела его только в тот раз?

Соня не ответила.

Этого молчания хватило, чтобы у меня снова возникло неприятное чувство.

— Соня?

— Нет.

— Вы встречались еще?

— Да.

— С Борисом?

Она покачала головой.

— Без него.

Я медленно опустила фотографию.

— Михаил давал тебе поручения, связанные с Кравцовым?

— Нет.

— Тогда зачем ты к нему ходила?

Соня посмотрела мне прямо в глаза.

В отличие от нашего предыдущего разговора, она больше не казалась растерянной.

Скорее решала, сколько именно готова рассказать.

— Я ездила к нему сама, — сказала она.

— Одна?

— Да.

— Куда?

— К нему домой.

Я почувствовала, как сжимаются пальцы на краю фотографии.

— Соня, ты понимаешь, что после сегодняшнего я не могу просто сделать вид, будто это нормально? Ты тайком встречалась с одним пожилым мужчиной, который оставил тебе квартиру. А теперь выясняется, что есть еще один.

— Я не встречалась с ними тайком ради подарков.

— Тогда ради чего?

Она опустила глаза на снимок.

Несколько секунд мы стояли в дверях ее комнаты.

Потом Соня произнесла:

— Виктор Кравцов не был нашим подопечным, мам. Я ходила к нему совсем не из-за волонтерства.

ГЛАВА 2. Живой завещатель

Когда Соня сказала, что ездила к Виктору Кравцову не из-за волонтерства, я спросила, зачем тогда.

Она ответила не сразу.

Стояла передо мной в дверях своей комнаты, босая, в растянутой домашней футболке, и смотрела на фотографию, которую я держала в руке.

— Он знал папу.

Я не сразу поняла, что она произнесла.

— Какого папу?

Соня подняла глаза.

— Мам.

Одно короткое слово. Без раздражения, без упрека. Просто напоминание, что отец у нее был только один.

Павел Власов.

Мой муж, погибший двенадцать лет назад.

— Откуда ты знаешь, что они были знакомы? — спросила я.

— Кравцов сам сказал.

— Когда?

— Летом.

— И ты все лето общалась с человеком, который знал твоего отца, но ни разу мне об этом не рассказала?

Соня опустила голову.

Я ждала ответа, хотя уже понимала, что он мне не понравится.

— Я пыталась поговорить с тобой раньше, — произнесла дочь.

— Когда?

— В мае.

В мае.

Я вспомнила кухню, открытый ноутбук, Сонину недопитую чашку чая и ее вопрос о старой газетной публикации. Тогда я сказала, что журналисты писали всякую грязь, что не хочу снова возвращаться к этому и что ей незачем читать материалы двенадцатилетней давности.

Разговор занял меньше пяти минут.

Я считала его законченным.

— Это не значит, что ты должна была ездить к посторонним мужчинам, — сказала я.

— Я не говорю, что должна была. Я объясняю, почему тебе не рассказывала.

— И что тебе рассказал Кравцов?

— Кое-что о работе папы.

— Что именно?

— Мам, я не хочу сейчас пересказывать его слова. Ты все равно скажешь, что я неправильно поняла. Лучше поговори с ним сама.

— Откуда ты знаешь, что он согласится?

— Я просила его.

Меня неприятно кольнуло.

— О чем?

— О встрече с тобой.

— Когда?

— Недавно.

— И он что ответил?

— Сказал, что подумает.

Я посмотрела на фотографию мужчины в светлой рубашке.

Накануне я не знала ни Бориса Малинина, ни Виктора Кравцова. Теперь оба каким-то образом оказались связаны с моей дочерью и прошлым, которое я много лет старалась не трогать.

— Завтра я ему позвоню, — сказала я.

Соня едва заметно кивнула.

— Хорошо.

Я хотела спросить еще многое. Почему именно эти люди? Как она их нашла? При чем тут завещание? Но дочь выглядела измученной, а я уже успела превратить вечер в несколько часов допросов.

— Ложись спать, — сказала я.

— Ты тоже.

Я закрыла дверь ее комнаты и пошла на кухню.

В половине двенадцатого ночи я все еще сидела за столом.

Передо мной лежали фотографии Бориса Малинина, копия завещания и открытый блокнот.

Я снова написала три фамилии.

Малинин.

Кравцов.

Руднев.

Потом ниже — Власов.

На последней фамилии я остановилась.

В 2015 году, когда мы переехали в Реченск, я вернула девичью фамилию. Соне тогда было шесть. Я объяснила ей, что так будет удобнее: мама и дочь должны носить одну фамилию.

Она согласилась.

Ребенку в шесть лет несложно согласиться с тем, что объясняет мать, если мать говорит уверенно.

Настоящую причину я ей не назвала.

После гибели Павла его фамилию слишком часто печатали рядом со словами «нарушения», «ответственность» и «обрушение». Следователи задавали вопросы, соседи смотрели на меня в магазине, журналисты звонили по вечерам.

Я знала, что обвинения не равнялись приговору. Но это мало помогало, когда незнакомые люди произносили имя мужа так, будто все уже было доказано.

Я уехала, чтобы Соня могла расти без этих разговоров.

С тех пор мне казалось, что это получилось.

Теперь выяснилось, что дочь сама нашла людей из той жизни.

И, в отличие от меня, не собиралась от них прятаться.

***

Утром тринадцатого октября я проснулась в пять сорок семь.

До будильника оставалось почти полтора часа.

На улице было темно. Из соседней квартиры доносился звук воды в трубах. Я лежала под одеялом и пыталась решить, с чего начать.

Первой мыслью было позвонить Ирине Малининой.

Второй — запретить Соне выходить из дома.

Третьей — найти человека, который разбирается в наследстве лучше меня.

Третья мысль оказалась самой полезной.

Я встала, поставила чайник и открыла ноутбук.

Сначала нашла в интернете общую информацию о наследовании по завещанию. Читала медленно, возвращаясь к одним и тем же абзацам.

В завещании можно указать человека, который не является родственником. Несовершеннолетний тоже может наследовать имущество. Само наличие завещания еще не делает наследника собственником квартиры на следующий день после смерти завещателя.

Для оформления существовал определенный порядок.

Я выписала на лист несколько вопросов.

Может ли Соня отказаться от наследства?

Кто должен подписывать документы?

Что делать, если она не знала о завещании?

Может ли дочь умершего оспорить его?

Сколько времени есть на принятие решения?

Последний вопрос я подчеркнула.

Мне хотелось разобраться за сутки, но закон вряд ли собирался подстраиваться под мое желание поскорее покончить с неприятной историей.

В шесть двадцать на кухню вошла Соня.

Она была в пижамных брюках и толстовке, с растрепанными волосами и красными глазами.

— Ты вообще спала? — спросила она.

— Немного.

— Я тоже.

Она достала из шкафа кружку.

— Чай будешь?

— Я уже поставила.

Соня посмотрела на открытый ноутбук.

— Про наследство читаешь?

— Да.

Она налила себе воды.

— Я могу не брать квартиру, если Ирина так переживает.

— Не все так просто.

— Почему?

— Потому что ты несовершеннолетняя. Отказ от наследства требует отдельного оформления и разрешения соответствующих органов. Я пока не понимаю всех подробностей.

— То есть я даже отказаться сама не могу?

— Не без установленной процедуры.

Соня нахмурилась.

— Странно.

— Возможно. Но сначала нужно узнать, какие документы действительно есть.

Она подошла к столу и посмотрела на список вопросов.

— Ты думаешь, Ирина подаст в суд?

— Не знаю.

— Она меня ненавидит?

— Она потеряла отца. И считает, что оказалась обделена.

— Я ведь ничего не просила.

— Это я уже услышала.

Соня помолчала.

— Ты все равно не веришь.

Я закрыла ноутбук.

— Соня, вчера мне показали документы, о которых я не знала, и фотографии людей, о которых ты не рассказывала. Мне нужно время.

— Сколько?

— Не знаю.

Она взяла кружку.

— Ладно.

Я вспомнила совет Светы и заставила себя не продолжать.

Вместо этого спросила:

— У тебя сегодня сколько уроков?

— Семь.

— После школы домой?

Соня посмотрела на меня.

— Да.

— Я не это имела в виду.

— А что?

— Хочу знать, какие у тебя планы.

— После школы заберу с Катей и Денисом работы из типографии. Потом домой, делать задания. В пять у нас с Катей созвон по макету афиши.

— Хорошо.

Она вздохнула.

— Мам, я могу хотя бы в школу спокойно ходить?

Я почувствовала, как опять подбираюсь к знакомой границе.

Еще немного — и я начну требовать отчетов о каждом ее шаге.

— Можешь, — сказала я. — Иди завтракать.

Она кивнула.

Мы ели овсянку с яблоком, которую я приготовила накануне. Соня листала сообщения класса, а я смотрела на ее руки.

На правом запястье был браслет Бориса Малинина.

Вчера я едва не попросила ее снять украшение.

Теперь не стала.

Когда дочь ушла, я открыла телефон и написала начальнице.

«Доброе утро. Можно взять сегодня и завтра два накопившихся отгула? Ведомости по авансам отправлены, срочных задач до четверга нет. По необходимости буду на связи».

Ответ пришел через десять минут.

«Нина, берите. Только Свете передайте документы по третьему участку».

Я позвонила коллеге.

Света ответила сонным голосом:

— Что-то случилось?

— Семейные дела. Я сегодня не приду.

— Соня?

— С ней все нормально.

— Уверена?

Я посмотрела на лист с вопросами о наследстве.

— Пока разбираюсь.

Света не стала расспрашивать.

— Пришли, что нужно сделать. И не вздумай из дома табели проверять.

— Спасибо.

— Нин, если нужна помощь, скажи.

Я поблагодарила еще раз и отправила ей необходимые файлы.

Потом позвонила в нотариальную контору, указанную в копии завещания.

Трубку сняла женщина с усталым, но вежливым голосом.

— Нотариальная контора, здравствуйте.

Я представилась, объяснила, что моя несовершеннолетняя дочь указана в завещании умершего человека, и спросила, могу ли получить разъяснения.

Женщина попросила назвать фамилию наследодателя.

Я назвала.

Послышался стук клавиш.

— По конкретным материалам наследственного дела мы сможем разговаривать после подтверждения ваших полномочий и предъявления необходимых документов, — сказала она. — Сейчас могу объяснить общий порядок.

— Пожалуйста.

Я взяла ручку.

— Завещание само по себе не означает, что квартира немедленно перешла вашей дочери. После смерти наследодателя открывается наследство, наследники обращаются в установленном порядке. В обычной ситуации срок принятия составляет шесть месяцев.

— А если человек не знал, что на него составили завещание?

— Это не отменяет необходимости соблюдать процедуру. Вам лучше прийти с дочерью и документами. Мы объясним, что требуется в вашей ситуации.

— Ей семнадцать.

— Для наследников от четырнадцати до восемнадцати лет предусмотрено участие законных представителей. Для отказа от наследства несовершеннолетнего требуется предварительное разрешение органа опеки. Такие решения не оформляются просто по желанию постороннего родственника наследодателя.

Я записала.

— А если дочь умершего не согласна с завещанием?

— Она вправе обращаться за защитой своих прав. Но само несогласие не отменяет волю завещателя.

— Она говорит, что квартира должна была достаться ей.

— Я понимаю, но обсуждать возможный спор по телефону не могу.

Женщина предложила свободное время для консультации через два дня, в четверг.

Я записалась.

Потом уточнила, какие документы взять, и поблагодарила ее.

После разговора мне стало немного легче.

Не потому, что проблема решилась.

Просто впервые с прошлого утра появились конкретные действия, которые можно было выполнить.

До назначенной встречи оставалось время. Я открыла приложение банка и перевела с накопительного счета небольшую сумму на текущий.

На накопительном оставалось сорок две тысячи рублей.

Я берегла их на случай болезни, поломки холодильника или другой беды, которая не интересовалась датами зарплаты.

Теперь часть денег наверняка уйдет на консультации и документы.