Феликс

Но, разобравшись с первыми бумагами, он отложил ручку. Между делами образовалась пауза, которую нечем было заполнить.

Феликс откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно. По Андреевскому гуляли туристы, у стен торговались за картины. Вчерашний вечер словно принадлежал другому городу.

Память вернула его на Окружную. От кабинета до места, где он вытащил девушку из рук тех троих, было всего несколько городских улиц. А казалось — пропасть. Фары на тёмном асфальте, запах дешёвого табака в салоне, разбитая губа и пальцы, которые никак не могли открыть упаковку салфеток. Как же её звали? Алиса.

Он помог ей, довёз до дома и дождался, пока она войдёт в подъезд. Дальше была её жизнь, к которой он не имел отношения.

Феликс достал сигарету, но не зажёг, а принялся крутить в пальцах. Со службы осталась привычка возвращаться мыслями к опасному эпизоду, проверять, ничего ли не упустил. Но что ещё он должен был сделать вчера?

На столе завибрировал телефон. Звонил Алекс. Феликс поднёс трубку к уху.

— Да, Алекс.

— Феликс, здорово, — раздался знакомый хрипловатый голос. Вместе с Алексом они вытаскивали машины из грязи и служили в Сьерра-Леоне. — Не отвлекаю?

— Говори.

— Тут на выходные намечается выезд. Ребята из наших собирают закрытую компанию, хотим мотнуть в Зону. В Чернобыльскую. Поохотиться на дикого кабана, подышать тишиной, вспомнить старое. Проезд режимный, через свои каналы, всё глухо. Ты как?

Феликс замолчал, глядя на проезжавшие за окном машины. Голос Алекса напомнил другие дороги — разбитые, пыльные, с чужими автомобилями у обочин.

— Кабанов в Зоне пусть стреляют те, кому не хватает адреналина, Алекс. Мне воздуха и здесь хватает.

— Ну, как знаешь. — Алекс не стал уговаривать. — Твоё право. Сегодня до вечера определись, если передумаешь. Завтра выезжаем в шесть утра.

— Договорились. На связи.

В этот день Феликс закончил работу раньше обычного. К пяти витрину полностью обновили, документы по поставке он передал Лизе. Она оставалась на вечернюю примерку: костюм для депутата был готов, задержка на таможне больше ни на что не влияла. Сидеть в кабинете до закрытия не было смысла.

Он запер кабинет, спустился к машине и влился в поток, медленно выбиравшийся из центра.

Киев был залит мягким светом сентябрьского солнца, ещё стоявшего над домами. Вечерние пробки задержали его на выезде. Когда добрался до Окружной, тени заметно удлинились, а на заправках и у придорожных магазинов уже горела подсветка. На открытых участках оставалось светло, зато под рекламными щитами лежала густая тень.

Феликс повернул на знакомую заправку. Бак был почти полон после вчерашней заправки, но по пятницам он привык доливать его перед выходными. Такой же заведённый порядок, как утренний кофе и проверка замков.

Остановился у третьей колонки, заправился и расплатился. Затем отъехал на площадку сбоку от здания АЗС.

Заглушив двигатель, Феликс опустил стекло и закурил, поглядывая на обочину за освещённой территорией.

Вчера девушек было трое. Сегодня у дороги стояли четверо.

Четвёртая держалась поодаль, в тени рекламного щита. На ней была короткая светлая куртка. Она скованно переступала на высоких каблуках и прижимала к боку дешёвую сумку, словно защищая рёбра или скрывая ушибы.

Из-за тени, пыли и мелькания машин лица почти не было видно, но Феликс узнал куртку, волосы, знакомые движения. Алиса. На ту же дорогу она вернулась уже на следующий день.

Он затянулся и выдохнул дым. Увиденное не удивило: вчера он помог ей добраться домой, но остальная её жизнь осталась прежней. Феликс стряхнул пепел в окно и продолжил смотреть.

У обочины затормозила старая «девятка» с тонированными стёклами. Алиса подошла, нагнулась к опущенному окну и после короткого разговора отступила. Её место заняла девушка в яркой куртке. Через несколько секунд она уже сидела в салоне, а машина выезжала на дорогу.

Минут через пять остановилась другая машина. Алиса снова подошла к окну, но водитель выбрал другую. Она вернулась в тень, сильнее прижимая сумку к боку.

Феликс выбросил окурок в окно. Ехать бы домой: здесь он никому ничего не был должен. Вместо этого открыл дверь и вышел. Постоял у машины, затем шагнул к краю освещённой площадки.

— Эй. Иди сюда.

Оставшаяся у дороги женщина повернулась к нему. Оглядев пиджак, она направилась наперерез, но замедлилась, заметив, что он смотрит мимо неё — в тень рекламного щита, где стояла Алиса.

— Слышь, мужик, ты её не бери! — визгливо крикнула девица, поправляя короткую юбку и ухмыляясь так, чтобы Алиса непременно это видела. — Ты с расстояния не смотри, у неё там всё ебало синее! Прозреешь, когда в салон посадишь! Она стрёмная, только фигуру из тени и видно!

— Ага, потратишь бабло, а потом отмывать её будешь! — не унималась она, заходясь хамским смехом. — Я тебе нормальный отдых сделаю, а это чучело не трогай, она побитая!

Феликс ждал. Между ним и Алисой оставалось несколько шагов, но она не решалась выйти из тени.

Она узнала его по походке и силуэту ещё до того, как разглядела лицо. Вчера он сидел за рулём; теперь, стоя перед ним, Алиса увидела, насколько он высок и широк в плечах. При своих ста шестидесяти сантиметрах даже на каблуках она чувствовала себя рядом с ним маленькой.

Алиса втянула голову в плечи. Вчера он отвёз её домой, ничего не потребовав, а сегодня снова звал. Она пыталась понять, зачем он подошёл, и искала ответ в его лице.

Не обращая внимания на крики, Феликс шагнул ближе.

— Иди сюда, говорю, — повторил он жёстче. — Алиса. Тебя ведь так зовут.

Она вздрогнула: не ожидала, что он запомнит имя. Отступила, едва не оступившись на сбитом каблуке, и крепче прижала сумку.

Женщина у дороги поперхнулась смехом. Посмотрела сначала на Феликса, потом на Алису. Поджала губы и отошла, но не удержалась от последней колкости:

— О, да забирай её, мужик! Всё равно сегодня никто не возьмёт! — Она ткнула пальцем в сторону Алисы. — Ты на неё посмотри: морда синяя, губа разбита… Забирай, если нравится побитых трахать! Ну ты и извращенец!

Затем обернулась к Алисе:

— Иди-иди, блядь! Подарочек тебе приехал! Я с таким точно не поеду, он больной на голову!

Феликс посмотрел на неё. Не ответил на оскорбление, не повысил голоса — ждал, пока она замолчит. Женщина осеклась, дёрнула куртку за полы и поспешно отошла в глубину парковки, избегая его взгляда.

Снова стал слышен шум трассы. Феликс повернулся к Алисе.

— Садись в машину. Больше звать не стану. — Он оставался на месте, не подходя вплотную, чтобы не пугать её ещё сильнее.

Она вышла из тени и, опустив голову, направилась к нему. Шла мелкими шагами, спотыкаясь на неровном асфальте.

Феликс развернулся к машине. Алиса следовала за ним, отстав на пару шагов и прижимая сумку к боку.

Возле пассажирской двери он остановился. Свет заправки падал прямо на её лицо, и Феликс увидел то, что издалека скрывали тень и косметика.

За день отёк усилился. Припухлость от правой скулы подступила к глазу, багрово-фиолетовый синяк занимал почти половину лица. Переносица распухла, рассечённая губа раздулась. Тональный крем лёг неровно, подчеркнув повреждённую кожу. Вчера следы побоев были свежими; теперь стало видно, насколько сильно её избили.

Феликс сжал челюсти. С такими побоями она снова вышла к дороге и собиралась садиться в чужие машины.

— Ты зачем сюда вышла? — негромко, но резко спросил он. — Ты понимаешь, как ты сейчас выглядишь? Ты в зеркало сегодня смотрела?

Унижать её он не собирался, но раздражение прозвучало в каждом вопросе — словно она не знала, как выглядит, и не слышала криков за спиной.

Алиса сжалась, будто её ударили. Лицо вспыхнуло от стыда. Она отвернулась, пряча правую сторону, но губы уже дрожали, а на глаза наворачивались слёзы.

Она застыла у двери, глядя в темноту парковки и сдерживая всхлип.

— Ты что, приехал сюда мне морали читать?! — сдавленно, с отчаянной обидой выдохнула Алиса. Голос дрогнул, слеза всё-таки сорвалась и прошлась по опухшей скуле. — Или учить, как правильно жить?! Знаешь что… разворачивайся и уезжай! Не надо меня жалеть!

Она дёрнулась назад. Феликс остался возле машины. Не хватал за руку, не преграждал дорогу, но и взгляда не отвёл.

— Тебе деньги срочно нужны?

Алиса замерла. Хотелось послать его куда подальше, но от денег зависело, где она проведёт ночь. Отмахнуться от вопроса не получилось.

— Нужны… — тихо, с трудом выдавила она, опустив взгляд.

Скрываться за злостью уже не было сил. Она заговорила сбивчиво, сердясь на себя за откровенность:

— Я комнату снимаю… Посуточно. Каждый день платить надо… Если сегодня не заплачу — хозяин выставит. Девчонки денег не дали… Сказали, сама выкручивайся. Мне идти некуда… На вокзал разве что, если менты не выгонят… А мне помыться надо. Под умывальником на вокзале сильно не помоешься… И мазь какую-то хоть купить… Чтобы тональником можно было замазать, иначе меня на точке никто больше не возьмёт…

Она судорожно сглотнула, шмыгнув носом, и тихо добавила:

— Вчера я ничего заработать не успела… на тех беспредельщиков попала.

Феликс выслушал, не перебивая. Деньги нужны были, чтобы дотянуть до завтра: заплатить за комнату, помыться, купить мазь и снова выйти к дороге.

За кошельком он не полез. Оглядел сбитые туфли, измятую куртку, разбитое лицо и спросил:

— Сколько у тебя стоит ночь?

Алиса перестала вытирать слёзы. Значит, он всё-таки подошёл как клиент. Она отступила на шаг и качнула головой:

— Я… я с тобой не поеду. Я тебя боюсь.

— Чего именно? — спокойно спросил он, даже не пошевелившись.

— Всего! — выдохнула она, судорожно прижимая к груди сумку. — Ты огромный. Страшный. Я вообще не понимаю, что у тебя в голове творится. И я… я глаз твоих не вижу!

— Зачем тебе мои глаза? — спросил Феликс уже с неподдельным интересом.

— Потому что человек может говорить что угодно. А глаза не врут, — ответила Алиса, глубже прячась в воротник куртки. — А у тебя там темнота одна. Я не знаю, чего от тебя ждать.

Он помолчал. Алиса ждала, больше не отступая, и Феликс впервые за этот разговор посмотрел на неё без раздражения. А ведь заметила.

Обычно люди замечали его рост, машину, оружие — всё, чего легко испугаться. Алиса пыталась разглядеть что-то ещё. За страхом и отчаянием он почувствовал цепкий ум, от которого ей самой вряд ли жилось легче.

— Встань так, чтобы ты мои глаза увидела, — потребовал Феликс.

— Давай посмотрю, — с тихим вызовом ответила Алиса.

Он шагнул в сторону, подставив лицо под жёлтый свет фонаря.

Алиса подошла ближе и посмотрела снизу вверх. Разглядывала внимательно, словно стараясь запомнить каждую черту. Кокетничать не пыталась. Феликс отметил, что страх заставлял её следить за ним ещё пристальнее.

— Не передумал? — тихо переспросила она, выдержав паузу. — Брать меня на ночь?

— Нет.

— А куда мы пойдём? Куда поедем?

— Ко мне.

— Где живёшь?

— На Южной Борщаговке, возле рынка.

Алиса задумалась, перебирая в голове варианты. Борщаговка — район непростой, но выбор у неё был небольшой. Либо лавочка на вокзале, либо этот молчаливый мужик с холодными глазами. Ни один вариант не казался безопасным, но первый не обещал даже денег.

Была не была.

— Сколько за ночь? — напомнил Феликс.

Она заколебалась, сжимая лямку сумки.

— Сто долларов, — выпалила она, попытавшись придать голосу уверенности. — Это восемьсот гривен. Только деньги вперёд.

С распухшей губой и синяком во всю скулу она согласилась бы и на триста гривен — лишь бы хватило на койку и еду. Но привычка торговаться до последнего сработала сама собой.

Феликс обошёл машину, открыл пассажирскую дверь и достал из бардачка большой кожаный органайзер для документов и рабочих расчётов.

Зашуршала молния. Под светом дверного плафона Алиса увидела содержимое и задержала дыхание.

В отдельных отсеках лежали документы, рядом — сложенные гривны. В глубоком отделении теснились пачки стодолларовых купюр. Всё было рассортировано и убрано на свои места.

«Ни хрена себе… Да там же целая квартира…» — пронеслось у неё в голове.

На Окружной за такие суммы резали. Феликс же сразу нашёл нужный отсек и вытащил одну купюру. Не оглянулся, не прикрыл деньги от чужих глаз — словно доставал проездной.

Он застегнул органайзер, убрал в бардачок и протянул ей сотню.

— Держи.

Алиса замерла, глядя на сотку в его пальцах. Ей стало не по себе. Потрясла не столько сумма, сколько лёгкость, с которой он её отдавал. Ради этих денег она стояла здесь с разбитым лицом и терпела отказы. А он даже не стал торговаться — будто между восемьюстами гривнами и несколькими мятыми купюрами для него не было разницы.

Алиса взяла купюру и спрятала в самый глубокий карман куртки.

— Садись, — повторил он, отступая от открытой двери.

Глава 5

Алиса села и пристегнулась. Феликс закрыл дверь, обошёл машину и занял место за рулём. Дождавшись просвета в потоке, выехал на Окружную. В салоне пахло кожей, табаком и ненавязчивым автопарфюмом. От её одежды тянуло перегаром и уличной сыростью. Казалось, этот запах выдаёт её с головой, как бы глубоко она ни забивалась в кресло.

Феликс вёл молча. На знакомых поворотах действовал без заминки; Алиса не могла понять, куда именно они едут.

Она сжимала в кармане сотню долларов. Пальцы затекли, бумага смялась, но разжать кулак не получалось.

«Господи, хоть бы не как вчера… Хоть бы снова не попала…»

Вчера он вытащил её из рук тех беспредельщиков. Вряд ли сегодня станет обижать сам. Алиса пыталась удержаться за эту мысль, но за годы на панели научилась никому не верить. Хороший поступок ещё не означал, что она понимает, чего от неё хотят.

Бывали ведь и такие: в первый раз заплатят до копейки, притворятся шёлковыми, а во второй — вывезут куда-то в глухие поля под Киевом, заберут деньги, отработают своё и выкинут из машины. И чеши потом в темноте по мокрой грязи час, а то и полтора до ближайшей трассы, сбивая ноги в кровь.

Даже с «постоянниками» нельзя было расслабляться. Полгода ездил нормально, а потом у него переклинивало башку — и ты стоишь в лесополосе с вывернутыми карманами. Ещё вчера он разговаривал иначе, а теперь и спросить страшно, что изменилось.

Алиса посмотрела на профиль Феликса: тяжёлый подбородок, неподвижное лицо, взгляд, устремлённый на дорогу. С таким не подраться, не вырваться. Если решит выбросить за городом, она даже пикнуть не успеет.

Феликс заметил, как она подобралась в кресле. Плечи напряглись, словно перед ударом.

— Чего дёргаешься?

От его голоса Алиса вздрогнула и обернулась. Несколько секунд всматривалась в его лицо, прежде чем решилась произнести то, что вертелось на языке.

— Ты точно нормальный? — вырвалось у неё.

Феликс помолчал, глядя на дорогу, затем невесело усмехнулся.

— После всего этого? Уже сам не знаю. Но не переживай. Не извращенец и не маньяк.

Остановившись перед светофором, он посмотрел на её руку. Кулак выпирал под тканью кармана; Алиса всё ещё держалась за купюру.

— И спрячь ты уже эти деньги в сумку. Порвёшь ведь. Потом ещё будешь объясняться в обменнике. У тебя их никто назад забирать не собирается.

Алиса замерла. Замечание об обменнике прозвучало так буднично, что ей захотелось поверить: человек, собирающийся отнять деньги, вряд ли станет беспокоиться о том, как она потом их обменяет.

Она медленно разжала затекшие, неслушающиеся пальцы. Достала смятую купюру, осторожно расправила её ладонью на колене и убрала во внутренний карман сумки, застегнув молнию.

Разговор оборвался, но Алиса уже не прижималась к двери так отчаянно. Положила сумку на колени и наконец позволила себе чуть опустить плечи.

На Южной Борщаговке они свернули между серыми панельными девятиэтажками. Во дворах тускло горели фонари, на разбитом асфальте у подъездов стояли подержанные машины.

Феликс припарковался, оставив узкий просвет между колесом и бордюром, и выключил двигатель. Салон затих. Снаружи доносились голоса, хлопнула подъездная дверь.

— Приехали. Вылезай, — сказал Феликс, забирая ключи.

Алиса выбралась из машины, поёжилась от сырого воздуха и прижала сумку к себе. Они поднялись на лифте на третий этаж. Феликс отпер металлическую дверь, вошёл и включил свет.

Она переступила порог и остановилась.

Квартира не напоминала глянцевых картинок с евроремонтом, но отличалась от жилья, которое Алиса видела у клиентов или снимала сама. Здесь всё было устроено для одного человека — просто и удобно. Никакого хлама, разбросанных вещей, немытой посуды. В прихожей ровно стояла обувь, на вешалке висела одна куртка. Пахло стиральным порошком и мужским парфюмом, без въевшегося перегара и старых тряпок.

В гостиной на низкой тёмной тумбе стоял большой плоский телевизор. Рядом лежали пульты и пара дисков в подставке.

Алиса огляделась. За дверью остались трасса, рекламный щит и та баба с её криками. Здесь никто не повышал голоса, не хлопал дверцами, не валялся пьяным на диване. Хотелось хотя бы ненадолго поверить, что тут безопасно.

— Нифига себе у тебя порядок… — тихо, почти про себя пробормотала она.

Феликс разулся и снял пиджак.

Она всё ещё стояла у порога. А вдруг хозяин не сказал о ком-то, кто скоро вернётся? Алиса нахмурилась:

— Слышь… А ты женат? А то вернётся сейчас жена среди ночи — мне только скандалов с чужими бабами не хватало. Вдруг на пороге вырастет с кочергой?

Он снял часы, положил на тумбочку у зеркала и посмотрел на неё с улыбкой.

— С кочергой точно никто не появится. У меня печки нет.

Алиса по-прежнему стояла с сумкой в руках, и он добавил серьёзнее:

— А если тебе интересно, женат я или нет, — отвечу: нет. Не женат. И никого здесь больше нет.

Она оглядела его, так и не сняв куртки. Мужик видный, симпатичный, при деньгах, машина нормальная, квартира чистая. И ни одна баба до сих пор не окольцевала? Не бывает так просто. Точно что-то с ним не то. Или тихий псих, или замаскированный извращенец.

Улица приучила: если всё выглядит слишком хорошо, дрянь всплывёт чуть позже.

Феликс прошёл по коридору, открыл ванную, включил свет и взял с верхней полки свежее махровое полотенце.

— Раздевайся, разувайся и иди в ванную, — распорядился он, показывая на открытую дверь. — Смывай уличную грязь. Тапочки вон у порога.

Алиса сняла туфли, надела тапочки и взяла полотенце. Прошмыгнула в ванную, закрылась на защёлку и только тогда выпустила сумку из рук.

В ванной было светло, сухо и тепло. На стеклянной полочке стояли мужские гели для душа, шампуни от перхоти и пена для бритья. Женских баночек, скрабов, ярких мочалок она не увидела. Похоже, он действительно жил один. Хотя бы в этом не соврал.

От этой мысли стало спокойнее. Алисе было глубоко побоку, чем мыть голову — мужским или женским. Здесь были горячая вода, сухое полотенце, чистый кафель. А запах геля с цитрусом и хвоей ей всегда нравился больше дешёвых приторных духов.

Она включила воду, отрегулировала напор и с наслаждением подставила руки под горячую струю.

Феликс ушёл в спальню, снял джинсы и рубашку, переоделся в спортивные штаны и серую хлопковую футболку. Мышцы немного расслабились. В животе заурчало: с обеда он ничего не ел. Подумал о бутербродах, но решил дождаться Алисы, спросить, что она ест и не помешает ли разбитая губа.

В гостиной он взял пульт и включил телевизор.

На одном из каналов шёл «Дом-2». Люди на бревенчатых скамейках кричали друг на друга под софитами.

Феликс поморщился и переключил на повтор футбольного матча. Убавил звук, оставив голос комментатора фоном.

Щёлкнула защёлка ванной. Алиса вышла, завернувшись в белое полотенце.

Вода смыла тональный крем и тушь. Влажные тёмно-русые волосы прилипали к вискам и шее. Без макияжа она выглядела моложе; синяк на скуле и рассечённая губа стали заметнее.

Феликс повернулся к ней.

Алиса держала полотенце у груди, не зная, куда идти. Мыться он отправил её сразу, а что будет дальше, не объяснил. Натягивать пропахшую улицей одежду не хотелось, но другой не было. Она переступила с ноги на ногу, ожидая его слов.

Только теперь Феликс увидел, насколько она небольшая, узкоплечая. Мешковатая куртка и высокие каблуки прежде это скрывали. Она не была измождённой, как некоторые женщины, которых он встречал на трассе. Разглядывать Алису он не стал.

Он встал с дивана, прошёл в спальню и достал из шкафа домашнюю футболку из плотного серого хлопка. Вернулся и протянул ей.

— На, надень, — сказал он, дождавшись, пока она поднимет глаза. — В этом удобнее, чем в полотенце. На тебе как платье будет.

Алиса перевела взгляд с его лица на чистую ткань. Он давал ей одежду и пока ничего не требовал взамен.

Она взяла футболку, прижав к груди поверх полотенца.

— Спасибо, — пробормотала она. Отступила обратно в ванную и прикрыла дверь, чтобы переодеться.

Через минуту Алиса вернулась. Подол доходил почти до колен, рукава спускались за локти. Она поправила ворот и неуверенно огляделась.

Феликс уже стоял у входа на кухню.

— Пошли, — кивнул он. — Надо сообразить что-нибудь поесть. Голодная?

Она кивнула. При упоминании еды желудок свело.

— Да… Голодная, — тихо сказала она.

На кухне Алиса села на край стула и поджала ноги. Скользнула взглядом по тёмной столешнице, никелированным ручкам шкафчиков. На столе не было ни крошки, в раковине — ни одной грязной чашки.

Феликс открыл серебристый холодильник.

Запасов в нём было немного. Утром Феликс ограничивался кофе, обедал в кафе возле бутика, а ужинал как придётся — нередко задерживался на встречах. На полках лежали яйца, колбасная нарезка, масло, сырки и свежие овощи. На двоих хватит.

— Сделаю горячие бутерброды и яичницу, — сказал он, доставая продукты на столешницу. — Огурцы с помидорами ещё есть, нарежу. Будешь?

Алиса следила, как он достаёт продукты. Горячая еда, приготовленная сейчас, на чистой кухне, без пьяных криков, казалась чуть ли не царским ужином.

— Буду, — пробормотала она, оправляя на коленях подол его футболки. — Спасибо.

Феликс включил духовку и приготовил бутерброды с колбасой и сыром. Поставил их прогреваться, достал сковороду и занялся яичницей.

На сковороде зашкворчало масло, запахло яичницей и колбасой. Нарезая помидоры, Феликс спросил:

— Тебе сколько лет-то?

Алиса выпрямилась и вздёрнула подбородок, словно он уже усомнился в её ответе:

— Девятнадцать.

Феликс помешал яичницу. Он предполагал примерно такой возраст, но её хватка и потухший взгляд плохо сочетались с девятнадцатью годами. Выключив конфорку, отставил сковороду и прислонился к столешнице.

— Понятно. — Он помедлил. — Если не хочешь, можешь не отвечать. Но скажи: как давно ты этим занимаешься? Ну… проституцией?

Алиса натянула рукав на ладонь. Снова насторожилась, несколько секунд не отвечала. Феликс ждал; за его спиной тикали часы.

— Четыре года, — на миг отводя взгляд в сторону, выдохнула она.

Он невольно начал считать: девятнадцать минус четыре. Пятнадцать. Она вышла на дорогу ещё подростком.

Феликс смотрел на девушку в своей футболке, с разбитой губой и синяком на скуле. Ему стало тяжело. Что должно было произойти в её жизни, чтобы она в пятнадцать лет оказалась на трассе?

Алиса заметила его взгляд и съёжилась. Тут же снова вскинула подбородок:

— Чё уставился? Жалеть собрался?

Феликс понял: дальше она пока не пустит. На следующий вопрос ответит руганью.

Феликс разложил яичницу по двум тарелкам, достал из духовки горячие бутерброды. Поставил на стол овощи, придвинул к Алисе вилку и хлеб.