Российский колокол № 3 (52) 2025

В это самое затишье с левого берега к ним прибыл военный корреспондент. Невысокий, немного смуглый, черноволосый, в военной форме, на петлицах поблёскивали две шпалы. Он представился Василием Семёновичем.

Журналист подолгу разговаривал и с командирами, и с бойцами, много курил с ними, внимательно слушал, задавал вопросы. Беседуя, торопливо делал короткие пометки в блокноте.

Василий Семёнович носил очки с круглыми стёклами, которые кривовато сидели на носу: левое было заметно выше правого. Из-за стёкол на собеседника смотрели немного грустные глаза. Во взгляде его читались глубокий ум и одновременно ясная простота.

Сначала корреспондент по наводке их политрука навалился с расспросами на старшину. Охримчук очень не хотел с ним общаться. Поэтому он, дурача журналиста, переходил в разговоре с ним полностью на «ридну мову». Говорил при этом нарочито громко и отрывисто, немного коверкая слова, строчил, как из пулемёта:

– Ви самі запитаєте нашого політрука. Він вам про цю операцію краще за нас розповість. І всё вам від щирого серця опише. Може, й від себе що додасть. Ось хто вам потрібний. А ми красиво пояснити не зможемо[1].

Корреспондент, слушая Деда и интеллигентно хмурясь, постоянно снимал, протирал и снова водружал на нос свои очки. От такого общения с Охримчуком они почему-то у него быстро запотевали.

Пообщавшись со всеми, Василий Семёнович вернулся на левый берег Волги. Про их героическую вылазку позже напечатали в «Красной звезде», упомянув в статье только их дивизию да почему-то фамилию одного лишь Ивана.

Позже в одном из разговоров с Кириллом Иван признался ему в том, что он не смог той ночью ничего сделать с мальчишкой-часовым и просто отпустил его.

Выдалось несколько относительно спокойных часов. Они с Монахом были одни в землянке, отрытой под фундаментом стоявшего здесь раньше дома.

В такие землянки бойцы тащили всё, что находили в разрушенных домах: одеяла, тряпки, табуретки, книги и даже диваны с креслами. Вещи, служившие раньше жителям, составлявшие их быт и уют, помогали защитникам города и напоминали некоторым об оставленном в недобрый час доме.

Кирилл, услышав от Ивана про немца, просветлел лицом и сказал:

– Как хорошо, что я узнал об этом. Я молился тогда за нас, когда мы назад ползли. И за тебя, и за Деда отдельно. Очень мне там страшно за нас стало, за души наши озлобившиеся. Сказано ведь в Святом Писании, что не Бог сотворил смерть. Кто бы ни умирал, смерть – всё равно зло. И в мире нашем воюющем это зло царствует. А мы с тобой, Ваня, – солдаты на этой войне. И, подняв меч на врага и обагрив его кровью, мы становимся неправедными. Но мы при этом правы. Мы вынуждены сотворять смерть. Ведь смерть и есть высшая стадия, результат и итог любой захватнической войны. Помнишь картину Верещагина «Апофеоз войны», видел её?

– Это где черепа?

– Да, целая пирамида иссечённых черепов и чёрные вороны над ними. Он ведь на раме картины написал: «Посвящается всем великим завоевателям, прошедшим, настоящим и будущим». Прекрасно он это своей кистью и словами выразил. Такой он – апофеоз любой войны. Таково у войны настоящее – страшное и уродливое – лицо. Как жаль, что завоеватели эти «великие» – и прошлого, и настоящего – не внемлют его роковому предупреждению. Но как тяжело всё это. Как трудно не впускать в сердце зло. Как трудно карать врага, простив его. Понимаешь, Ваня, о чём я говорю? Мы научились убивать. Хорошо научились. Но если мы не научимся прощать, то мы не сможем на этом свете людьми остаться. А как всё это можно врагу простить? И как потом простить себя?..

Они надолго замолчали. Ивану очень хотелось курить, но он сдержался.

Перед землянкой, посмеиваясь, топтались и приплясывали голые бойцы: все их вещи находились на «прожарке» тут же, в железной бочке с разведённым под ней костерком. В таких «вшивых душегубках» шла борьба со зловредными «сожителями» солдата.

Заслоняя свет, перед самым входом в их землянку маячил голым торсом боец из их штурмовой группы Лёшка Безбородов. Все знали, что Лёшка неплохо сочиняет стихи. В минуты отдыха он иногда читал их, некоторые даже пробовал напевать на разные мотивы.

И сейчас в своей обычной манере, шагая взад-вперёд, он сочинял новое стихотворение. При этом сосредоточенно проговаривал и повторял отдельные строчки и целые четверостишия. Лёшка не видел, что Иван с Кириллом рядом и наблюдают за ним. А им отчётливо слышалось каждое слово.

Новое Лёшкино стихотворение было о советском солдате.

Он спокойно жил, по земле ходил.Он беды не знал, горя не видал.Вдруг пришла война, встала у окна,Скрюченной клюкой выбила стекло,Заслонила свет чёрной полосой.Воцарился мрак, топчет землю враг.Всё, что он любил, враг огнём спалил.Вздыбился пожар, сердце в обруч сжалИ, собравши в горсть ненависть и злость,На пути врага он встаёт стеной,И на ту войну он идёт войной,Не жалея сил, не щадя себя,Рвётся он из жил и крушит врага…

Лёшка остановился, замолчал, засопел. Потом начал что-то быстро и неразборчиво бормотать. Немного погодя быстро закончил:

За родной порог да простор дорог,За зелёный лес да за синь небес,За её глаза да за образа,За свою страну да за тишину…

Они немного помолчали, с интересом прислушиваясь к Лёшке, потом Монах продолжил:

– Понимаешь, Иван, я постоянно вспоминаю тот дом, ту ночь. Немцы эти убитые ко мне иногда во сне приходят. До конца дней своих я старшине нашему благодарен буду. Он ведь тогда весь грех мой несостоявшийся на себя взял. Не смог бы я себе потом простить, что сонных людей, пусть и врагов, как скотину какую, под нож пустил. Понял Дед тогда это. И сам, один там всех немцев резал. Он мне сразу шепнул, чтобы я вдоль стены ко входу в подвал полз и его там дожидался. Проверить, нет ли часовых там. Если есть, то снять. И быть готовым к нему на помощь прийти, если шум поднимется. Не оказалось там, у подвала, никого в охранении, на наше счастье. В самом подвале потом на двоих офицеров наткнулись. Один мне прямо на нож кинулся. Второй совсем сонный был и сильно подвыпивший. Мы его без труда скрутили. Мне вообще, Ваня, показалось, что все они там сильно нетрезвые были. Запах стоял такой. Но когда я туда, к этому подвалу, полз, уши себе заткнуть хотел. Так жутко мне стало от хрипов этих предсмертных да бульканья этого страшного. Когда наш старшина из них кровь пускал. Давно мы с тобой рядом воюем, а, видать, в нас не накопилось и малой доли ненависти к врагу супротив старшины нашего. Весь избыток этой ненависти ему достался. В нём она через край хлещет. Она его и поглотить, и раздавить может. Откуда у него её столько?

– Есть, Кирюш, откуда, – устало ответил Иван, не собираясь тем не менее ничего рассказывать Монаху про Николая. – И не дай бог нам с тобой через такое горнило пройти, через которое он прошёл. Его злость и ненависть не надо с нашей равнять. Не сможем мы это всё точно с тобой взвесить: чьей ненависти в ком больше. Разные у нас сложились степенные коэффициенты этой самой ненависти. Да и есть ли она в нас, Кирилл, ненависть эта? Может, и нет её толком? Так, озлобление временное да проходящее.

Кирилл улыбнулся:

– Может, и нет, брат. Мы же русские с тобой люди. И не умеем толком и до конца ненавидеть. Отходчивы по натуре. Рождены мы просто не для этого. А чудно ты выразился про коэффициенты эти. Но я тебя понял. – И добавил уже серьёзно: – Да, царство Божие – не в этом мире.

6

В начале октября 1942 года сражение в Сталинграде приняло затяжной характер. Фронт обороны 62-й армии растянулся в длину более чем на двадцать пять километров и в ширину – от двухсот метров до трёх километров. Немцы заняли часть районов города к югу от Царицы до посёлка Купоросное, а на севере вышли к вершине Мамаева кургана. Таким образом, они стали просматривать и свободно простреливать почти всю территорию, которую удерживали наши, а главное – переправы через Волгу.

Иван понимал, как тяжело приходится всем, кто работает и воюет на переправах.

«Как там Саня?» – думал он, когда со стороны Волги доносился шум разрывов.

Передвижение вдоль линии фронта, вся эвакуация раненых, пополнение и снабжение войск 62-й армии осуществлялись теперь только по ночам, да и то почти всегда под огнём противника. Людей в боевых порядках 62-й армии катастрофически не хватало, а рассчитывать на значительное подкрепление от штаба фронта тоже не приходилось. Пополнение прибывало, но в последние дни очень скудное.

Несмотря на то что очередная попытка овладеть Сталинградом провалилась, немецкое командование готовило новый генеральный штурм. К городу стягивались крупные силы врага из резерва: более двухсот тысяч солдат, порядка девяноста артиллерийских дивизионов, сорок специально подготовленных сапёрных батальонов.

14 октября 1942-го Гитлер подписал оперативный приказ № 1 об итогах летне-осенней кампании этого года и подготовке к зиме.

Русской зиме в этом приказе уделялось особое внимание. В нём говорилось: «Эту вторую русскую зиму мы встретим более тщательно и своевременно подготовленными…» Среди прочего в тексте этого документа Гитлер хвастливо и самонадеянно указывал на то, что «сами русские в ходе последних боёв были серьёзно ослаблены и не смогут зимой 1942/1943 года располагать столь большими силами, которые имелись у них в прошлую зиму. Тем не менее эта зима может оказаться столь же суровой и тяжёлой…» Последнее он угадал. Зима 1942/1943 года действительно оказалась суровой и тяжёлой для захватчиков.

На этот день, 14 октября, германское командование назначило новый срок для захвата Сталинграда. Начался третий, страшнейший по своим масштабам, штурм города. Той малой его части, которая оставалась ещё не захваченной.

В 5:30 немецкие артиллерийские и миномётные батареи открыли огонь. Артподготовка продолжалась больше двух часов. Чёрной тучей по небу шли немецкие бомбардировщики. Сотни самолётов 4-го воздушного флота люфтваффе с рёвом пикировали на наши позиции, сбрасывая бомбы и строча из пулемётов.

С утра было очень солнечно. На небе не было ни единого облачка. А днём весь город заволокло дымом и чадом от многочисленных разрывов, да так, что солнца не стало видно. Рушились стены зданий, заводских цехов, взрывались минные поля, в клубах пыли над землёй взлетали струи пламени.

Немецкие пехотные и танковые дивизии перешли в наступление, нанося главный удар в общем направлении на рабочий посёлок Сталинградского тракторного завода и завода «Баррикады».

С начала третьего штурма города шли четвёртые сутки напряжённых боёв. Сегодня Иван опять почти не спал. От усталости все его движения стали прерывистыми, почти дёргаными, а мыслил он уже «механически», словно вместо головы у него был пустой солдатский котелок. Ему постоянно казалось, что если он где-нибудь нечаянно задремлет на позиции, то непременно вражеская пуля или немец найдут его.

Иван вспомнил, как в начале лета на многодневном пешем марше он и другие бойцы прямо на ходу засыпали. Как качалась перед глазами полоска просёлочной дороги, сворачиваясь тонкой линией куда-то за горизонт. И вот полоска эта из серой становится зелёной, расплывается в глазах. И он, заснувший, но продолжающий идти, сходит с дороги, идёт по обочине и просыпается, только если кто-нибудь из бойцов толкнёт его в спину или сам он, запинаясь о кочки, не свалится в стороне от дороги. Тогда он, очнувшись, смеялся и недоумевал: как так – заснул на ходу? Шлёпал себя по щекам, тёр уши, приседал. И шёл дальше, подталкивая таких же бойцов, засыпающих от навалившейся непомерной усталости.

Но это тогда, на марше. Где нет противника и его атак. Где смерть ещё относительно далеко. А здесь… Как можно заснуть посреди такой опасности? Выходило, что можно. Так устроен человек.

В первый день немецкого штурма сразу по всем их линиям прервалась связь. Батальоны и роты без связи оказались отрезанными друг от друга. Что где осталось от рот и подразделений – никто точно не знал. Каждое подразделение отбивалось, отстреливалось на своём участке. К середине дня местность вокруг сильно изменилась. Ротные блиндажи и землянки были обрушены. Груды шлака на свалке, куда упирались в тупике их окопы с разветвлённой сетью ходов сообщений, – перепаханы и разровнены. На соседних участках полыхали пожары. Горел в отдалении и посёлок тракторного завода. По левой стороне оврага шли фашистские танки, ведя огонь из пушек и пулемётов. Они стремились вклиниться в стык полков. За танками двигалась пехота.

Вследствие быстрого прорыва превосходящих по силе немецких подразделений приходилось отступать.

Паники в их роте не было, но какое-то время здесь царил «боевой беспорядок». Отступая, они закрепились в крепком пятиэтажном строении, расположенном на самой окраине рабочего посёлка Сталинградского тракторного завода. В этом здании с массивными стенами ранее располагались штаб стрелкового полка, командные пункты сводного батальона, а в подвале – медицинский приёмный пункт.

Немцы, устремившись к тракторному заводу, обошли здание с двух сторон. Так Иван вместе со своим отделением и всей соседской ротой оказался в этом доме в окружении.

Все окна и дверные проёмы в доме на всех этажах были выбиты, обгоревшая крыша обвалилась, но для обороны можно было использовать первый и второй этажи, а также подвальное помещение. К тому же вокруг здания были устроены окопы, в которых и залегли бойцы, используя эти рвы для круговой обороны. Впереди среди развалин разместилась наша миномётная батарея, полукругом устроились бойцы из роты противотанковых ружей.

– Воевать можно, – грузно падая в окоп рядом с Иваном, прогудел Охримчук. – Позиция хорошая. Только фрицев чего-то много на нас прёт.

Он принялся деловито рассовывать гранаты по оказавшимся здесь, в окопе, устроенным кем-то углублениям-полочкам. С другого бока, прикрыв глаза, тихо и быстро шептал молитву «Отче наш» Александров.

В самом начале боя сунувшиеся на их край немцы, более десятка танков и около двух сотен автоматчиков пытались взять их в некое подобие полукольца и рассеять, прижав к дому. Наши бойцы, дав немцам возможность подойти ближе, встретили их слаженным залпом. В танки полетели гранаты и бутылки с зажигательной смесью. На подходе к строению задымились, дёрнувшись на ходу и уткнувшись дулом в сторону, несколько подбитых танков. В одном, видимо, рванул боекомплект – и оглушительный взрыв, сопровождаемый потоком устремившегося вверх огня, сдёрнул с танка башню.

Иван, высовываясь из окопа, посылал из автомата короткие очереди в маячившие впереди серые фигуры, опутанные дымом от горящих танков. Стрелял прицельно очередями, пока не дождался, чтобы все эти фигуры залегли. Рядом с ним лежал и тихо матерился Дед, подолгу выцеливая перед каждым выстрелом и снова перезаряжая винтовку. После каждого удачного выстрела он зло щурился и приговаривал:

– Так-то!

Когда пуля не достигала цели, он сплёвывал и выдавал на выдохе:

– От, блидина…

Монаха рядом не было. Иван успел заметить, как тот, прихватив с полочки у старшины гранату, устремился в сторону, на левый фланг.

Получив такой серьёзный и неожиданный для них отпор, гитлеровцы залегли, потом попятились. Отойдя, они начали обстреливать здание и позиции перед ним из орудий и пулемётов. Пришлось тем, кто оставался в окопах перед зданием, отходить, возвращаясь в дом, чтобы спрятаться от летящих снарядов в его подвалах.

Отползая во время обстрела вместе со старшиной к дому, они наткнулись на поэта, Лёшку Безбородова, который лежал скрючившись и держась за бок. Его пальцы, зажимавшие рану, были в крови. Лицо у Лёшки побелело. Подхватив его с двух сторон, они осторожно поволокли его в дом, в укрытие.

Весь подвал под первым этажом был переполнен ранеными. Он представлял собой один сплошной медицинский приёмный пункт. Раненые кто лежал, кто сидел, кто рвался из стороны в сторону и громко кричал. Отовсюду, из всех углов доносились оханья, стоны, приглушённые всхлипы. Многие настойчиво просили воды.

Между ранеными метались санитары. Они перевязывали, устраивали их поудобнее, иных переносили, поили и просто старались приободрить и утешить.

После каждого попадания мины или снаряда в дом стены вздрагивали, сотрясался пол, а с потолка сыпалось пыльное крошево и падали куски штукатурки. В подвал постоянно приносили новых раненых – бойцов с первого и второго этажей. Кого-то из них ранило раньше, при штурме, кого-то зацепило осколками уже при обстреле.

Дед гладил Лёшку по голове, утешал его:

– Ничего, терпи, Борода. Сейчас тебя сестрички перевяжут, полегче будет. А ночью, даст бог, прорвёмся. На переправу тебя снесём. Подлечишься в госпитале – и опять к нам, в штурмовую группу. Стихов новых много напишешь. «Бородой» будешь. Позывной я тебе уже придумал.

И, видя, как морщится готовый расплакаться Лёшка, приговаривал:

– Ты терпи, терпи, родной.

Лёшка, весь бледный, разомкнул такие же, как его щёки, побелевшие губы и, стараясь улыбнуться, ответил ему:

– Спасибо, Дед. Я-то терплю, терплю… – И совсем тихо добавил: – Мне себя совсем не жалко. Маму только жалко… Как она будет? Нельзя ей одной, без меня.

Когда они передали Лёшку санитарам, в подвал спустился один из командиров с батальонного КП. На воротнике тускло поблёскивала капитанская шпала. Лицо у него было серого цвета. На голове – грязная повязка, которую он постоянно непроизвольно и нервно поправлял. Пыльная гимнастёрка под накинутой на плечи шинелью была изодрана с левого бока и висела клоками, за которыми проглядывали серые бинты повязки. Поверх распоротого рукава от кисти до локтя левая рука была тоже перевязана.

Оглядев всех со ступенек усталым взглядом, капитан, повышая голос и перекрикивая неожиданно густым басом весь, царивший в подвале шум и гомон, пророкотал:

– Всем бойцам, кто может держать оружие, подняться на первый и второй этажи и занять оборону!

Иван с Дедом пошли на второй этаж и заняли позицию рядом с обложенным кирпичами окном. До них здесь, видимо, были бойцы, которых унесли отсюда после ранения. На полу рядом с окном была кровь. Из вооружения – противотанковое ружьё с двумя патронами к нему, ручной пулемёт с одним запасным дисковым магазином да две гранаты.

– Негусто с боеприпасами. Экономить придётся, – протянул Охримчук. – А вот за «Дегтярь» спасибо! Хорошая машинка.

Он, как тростинкой, помахал в воздухе пулемётом, потом приладил его к сооружённой здесь амбразуре.

Закончив обстрел, фашисты, чувствуя, что оборона дома ослабла, ринулись в проломы внутри здания и на лестницы.

Охримчук дал сверху длинную очередь по цепи немцев, набегающих к зданию с их стороны. Фрицы залегли, потом вскочили и бросились к зданию. Многие так и остались лежать.

Внутри, внизу и в левом крыле уже шёл бой за комнаты и этажи. Немцы заняли часть первого этажа. Наши выбивали их оттуда гранатами. Начались сшибки в рукопашных.

Отложив в сторону пулемёт, крепко ругаясь, Охримчук ринулся к лестнице. В одной руке он держал снятый со спины автомат, в другой – сапёрную лопатку. Иван устремился за ним. Но свою сапёрную лопатку он заткнул рукояткой за пояс. Лезвие прикрывало грудь и сердце: хоть какая-то защита. В правой руке Иван сжимал трофейный «вальтер», в левой держал гранату.

На тесном лестничном пролёте перед первым этажом уже была свалка. Четверо немцев лезли на второй этаж. Старшина, бросившийся на них сверху, в самую гущу, прорубался сквозь фрицев, орудуя лопаткой и стреляя в упор. Его со спины обхватил рослый немец-пехотинец. Неистово что-то вопя, упёршись спиной в простенок, фриц душил Николая, перехватив двумя руками свой карабин. Иван, подбежав к ним вплотную и уперев в бок немца дуло «вальтера», два раза выстрелил. Потом, слыша приближающийся к ним топот, повернулся и всадил сверху ещё три пули в появившиеся внизу на лестнице тёмные фигуры. Крича и извергая лающие ругательства, немецкие пехотинцы покатились по лестнице. Фриц, державший Николая, обмяк, опустил руки и грузно осел вдоль простенка. Охримчук бросился вперёд, на первый этаж. Он перемахивал через упавших, добивая на бегу раненных на лестнице немцев.

Вместе с другими бойцами они прорывались сквозь коридоры и комнаты первого этажа, выбивая оттуда фашистов. Несколько раз Ивана хоть и по касательной, но ощутимо толкнуло в грудь лезвием сапёрной лопатки. В голове успело промелькнуть: «Не зря, ох не зря я так её приладил».

В некоторых комнатах пол был просто завален мёртвыми телами. Иван уже расстрелял все патроны «вальтера». В последней стычке он просто с силой швырнул пистолет в лицо выбегающего на него из-за срезанного разрывом угла немца. Тот резко отпрянул, крикнув что-то бежавшим за ним пехотинцам. Видимо, приняв летевший в него «вальтер» за гранату, он залёг. Эта заминка позволила Ивану отскочить и метнуть за угол настоящую гранату. Трёх нападавших накрыло взрывом.

Немцев из здания выбили общими усилиями. В обороне дома участвовали все: бойцы и командиры, связисты и хозяйственники, легкораненые бойцы. Отступив, фашисты продолжили обстреливать здание. Несколько этажей и отсеков огромного здания горело. Сильный пожар начался из-за того, что один из снарядов угодил в ящик, где были бутылки с зажигательной смесью.

Раненых складывали уже не только в подвале, но и на первом этаже, под лестницами. Они стонали, просили пить. Некоторые метались в горячке. Многим надо было срочно делать перевязки. Среди санитаров тоже были раненые. У них не хватало сил, чтобы всех напоить и перевязать. А в моменты напряжённых перестрелок никто из бойцов не мог покинуть свои позиции. Лишь когда наступило короткое затишье, они стали помогать санитарам. Повсюду затрещала ткань: бинты кончились. Уцелевшие бойцы рвали свои нижние рубашки и делали перевязки раненым.

Иван с Дедом вернулись на свою прежнюю позицию на втором этаже. Через час к дому подошла группа из четырёх немецких танков, поддерживаемых пехотой. Танки открыли по дому огонь.

Иван старательно выцеливал ближайший к нему танк.

«Всего два патрона, – стучало в его голове, – нельзя мазать…»

Он плавно, стараясь не торопиться, нажал на спуск. Приподнялся, чуть высунувшись в окно: «Проклятье!»

Танк продолжал уверенно ползти вперёд, стреляя по дому.

«Всё-таки промазал…»

Загнав последний патрон в ПТР, Иван чуть ниже сместил прицел, метясь под башню танка, начал медленно считать до пятидесяти пяти. Танк как раз, маневрируя, чуть повернулся к его окну правым бортом. Иван, успокаиваясь и пытаясь унять дрожь в руках, торопливо досчитал и надавил тугой курок.

Танк дёрнулся и остановился, из-под башни потянулась тёмная струйка дыма.

– Ура-а-а! – завопил от радости Иван.

– От молодец, – отозвался лежавший рядом Николай.

Из машины начали выскакивать танкисты. Все они угодили под короткие прицельные пулемётные очереди старшины.

Иван видел, что два крайних танка тоже дымят. Немецкая пехота, отстреливаясь, пятилась. Последний оставшийся танк замедлился, но продолжал подползать к дому. Переваливая через окопы перед домом, танк расстреливал первый этаж. Один из снарядов разметал в стороны укрепившийся на первом этаже пулемётный расчёт. Башня танка медленно поворачивалась в сторону другой нашей огневой точки. Оттуда по нему совершенно бесполезно, не причиняя никакого вреда, лупили из пулемёта.

Иван измерил взглядом расстояние от танка до дома. Вдруг сквозь чёрный дым в неглубокой воронке он заметил на земле знакомую фигуру в серой шинели. Это был Кирилл!

– Смотри! Там Монах! – выдохнул старшина, указывая на Александрова.

Кирилл был тяжело ранен. Но он полз в сторону немецкого танка. Его левая рука волочилась вдоль тела, выглядывая из-под изодранного рукава шинели. Левую ногу, торчавшую в сторону неестественно прямо, он с трудом подтаскивал. Сжимая в здоровой руке связку противотанковых гранат, он упрямо продолжал ползти навстречу громыхающей бронированной громадине. Из танка, видимо, его не замечали.

Иван лихорадочно зашарил вокруг. Гранат не осталось, да и не добросить. Хоть бы один патрон для ПТР!

Николай, встав в полный рост в оконном проёме, в отчаянии выпустил по танку весь остаток пулемётного диска. Надрывая голос, он кричал:

– Кирюха! Куда же ты?! Ползи назад! В дом!

Отбросив пулемёт в сторону, он устремился было к лестнице.

В этот момент прогремел взрыв. За ним сразу ещё один: Кирилл дополз со связкой гранат к немецкому танку и лёг под его гусеницы.

7

Кирилл Александров тихо, чуть прикрыв глаза, шёпотом читал Господню молитву: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь».

Перед этим боем ему захотелось прочесть не ту, которую он обычно читал, а именно эту короткую молитву. Много раз уже им повторенная, она всякий раз в его устах сама наполнялась новым, высшим смыслом. Она наполняла этим смыслом и его самого.