Российский колокол № 3 (52) 2025

Одной из таких крепостей стало здание сталинградского элеватора.

Для врага он тоже оказался символом ожесточённых и кровопролитных уличных боёв. Об этом свидетельствует проект нашивки «За взятие Сталинграда» с изображением элеватора, торопливо разработанный по приказу Гитлера в начале ноября, так и оставшийся проектом.

Громадное здание элеватора, в котором расположился небольшой отряд защитников города, стал настоящей преградой для наступающих сил противника. Выбить упрямых бойцов из здания, несмотря на все усилия, врагу не удавалось. Любые попытки ворваться внутрь встречали пулемётный огонь и стрельбу из многочисленных окон-бойниц. По зданию открывали огонь из зенитных орудий. Бронебойные снаряды не могли сразу обрушить толстые стены, но прошивали бетон насквозь. При этом внутри элеватора разлетавшиеся осколки, куски бетона и арматуры убивали и калечили наших ребят. От грохота взрывов у них рвались барабанные перепонки, от пыли, дыма и горевшего зерна им было нечем дышать.

Но каждый раз, когда после очередного обстрела к зданию бросались немецкие пехотинцы, их атаки захлёбывались. Из окон летели гранаты и раздавались выстрелы. Враги уже стали использовать гаубичную артиллерию. Фугасные снаряды после многих попаданий разворотили стену здания. Но окружённое и полуразрушенное здание элеватора наши бойцы удерживали ещё несколько суток. Артиллерийские обстрелы чередовались с атаками немецкой пехоты. За день защитники отбивали до девяти попыток взять здание штурмом.

Когда закончились боеприпасы и ручные гранаты, а также запасы воды, ночью оставшиеся в живых пошли на прорыв. Сбив боевое охранение прикладами и ножами, кусками бетона и штыками, они вырвались из здания элеватора.

Не менее грозной крепостью для врагов стал Центральный железнодорожный вокзал. Долгие пятнадцать дней продолжалась круговая оборона выгоревшей изнутри коробки здания. Все подступы к развалинам были завалены трупами врагов и подбитыми немецкими танками. Когда кончились патроны и гранаты и из всего оборонявшего вокзал батальона осталось только несколько раненых бойцов, они, орудуя штыками и ножами, пробились к Волге.

И такая яростная борьба была за каждый метр сталинградской земли, за каждую его высоту.

Время внутри города сжималось, искажалось, рвалось, ускорялось и замедлялось непостижимым образом. Так много сил, потоков энергии, устремлений и судеб схлестнулось на таком неспособном всё это вместить отрезке времени и на таком ограниченном в своей протяжённости пространстве. Даже само пространство города, всегда незыблемое и неподвижное, начинало вести себя по-иному, открывая внутри себя в часы яростных боёв новые измерения.

В конце сентября подразделения пехотных дивизий вермахта начали наступление на участке «Центральный вокзал – Городской сад – устье Царицы». В донесениях 6-й армии это наступление пафосно и явно преждевременно обозначалось как «Последний рывок». Но, несмотря на сконцентрированные для удара огромные силы и поддержку с воздуха, немецкая пехота смогла продвинуться лишь на триста метров к Волге. Там она и остановилась.

В немецких документах тех дней в попытке оправдания этой неудачи указывалось на «исключительное упорство обороняющихся», «ожесточённое сопротивление русских», «тяжёлые уличные бои». Говорилось в них и о том, что повсеместно «обнаруживается активное участие населения города», сообщалось, что «из-за ожесточённости боёв пленные берутся редко…». Действительно, тогда уже наступил такой период, что при столкновениях ни защитники города, ни фашисты пленных почти не брали. Такое было общее озверение.

Воины, защищавшие город, использовали всё, что могло нанести урон врагу. Они могли неожиданно появиться в тылу врага, из люков канализации. В ответ фашистские огнемётчики выжигали подвалы и канализационные колодцы, забрасывали окна гранатами.

Часто неприступными крепостями становились в дни обороны простые жилые дома. Далеко не каждому из них доведётся остаться в людской памяти, а те, что останутся, будут обрастать легендами и историями, часто не соответствующими тому, что было на самом деле.

Ведь в истории войны не всегда находится место справедливости и беспристрастности. Город хорошо знал, что во всех человеческих войнах истинные герои погибали в первую очередь и часто оставались потом неизвестными. Они прокладывали дорогу тем героям, которые шли за ними, и тем, кто прятался у них за спиной.

Но таков удел всех легенд и сказаний. История часто «вершится» не произошедшими событиями, а устами летописца. Это необходимо для сохранения живой памяти о тяжёлых временах. Как необходимы для памяти грядущих поколений живые символы тех грозных дней.

Одним из таких символов стал легендарный Дом Павлова. Расположенный в самом центре города, он сопротивлялся захватчикам и отбивал их многочисленные атаки в течение долгих и напряжённых пятидесяти восьми дней и ночей. Гарнизон под командованием Ивана Афанасьева, удерживавший этот дом, уничтожил при этом немцев больше, чем те потеряли при взятии Парижа. На личной карте Паулюса, как будут свидетельствовать потом участники тех событий, эта обычная сталинградская четырёхэтажка значилась как крепость.

Но не одними сражениями жил город.

Страшным было то, что среди всего этого грохота, огня и разрушений, в грудах камней, на развалинах, в водостоках, заваленных подвалах, землянках, а иногда и просто в вырытых в земле норах ютились простые жители. Женщины, старики и дети прятались от смерти, закапываясь в землю, страдали и умирали от голода, замерзали, но продолжали оставаться в осаждённом городе. Они привыкли спать под грохот бомбёжек, укладываться в своих земляных норах как можно ближе головой к выходу: чтобы потом проще было откопаться, если случится обвал. И когда их заваливало землёй, они откапывались сами и откапывали других. И продолжали жить.

Многие пробирались тайком на элеватор набрать горелого зерна. Потом его размачивали, толкли, чтобы хоть как-то прокормиться. Один из путей на элеватор проходил через разгромленную библиотеку, здание которой было раскурочено, но книги остались целы и валялись повсюду. И город видел, как жители садились там, на развалинах, откладывая в сторону зерно, брали в руки книги и подолгу читали их. Зерно могло спасти их от голода, но книги спасали их от другого – внутреннего опустошения. Они врачевали их израненные души, позволяли на время забыться, давали надежду.

Много жителей было на захваченных врагом территориях города.

Прячась от бомбёжек, матери с детьми иногда сознательно рассаживались голова к голове, чтобы если суждено им погибнуть – то всем и сразу. Такой силы было отчаяние, наполнявшее сердца людей, что часто, когда немцы заставляли женщин уносить с дороги мину, женщины-матери вели за собой своих детей, боясь расстаться с ними в смерти.

Были случаи, когда враг, пытаясь проникнуть вглубь обороны города, гнал впереди себя женщин и детей, прикрываясь ими как живым щитом.

Многих из жителей враг увозил далеко, угоняя в рабство. В захваченной врагом части города распространялись обращения с призывом добровольно отправиться на работу в Германию. В них говорилось: «Трудящиеся Сталинграда! Большевики и евреи повергли вашу страну в пламя войны и принесли нужду и голод. Ваши жилища уничтожены, и ваши города превращены в пустыни. Впереди вы не имеете ничего. Вы без работы и хлеба. Суровая зима ждёт вас! Немецкий народ хочет вам помочь! Он найдёт вам работу и хлеб…». В таких обращениях сообщалось о «приёмных местах», куда должны явиться жители города. Также указывалось, что «не желающие работать будут отправлены принудительным порядком в исправительно-трудовые лагеря».

Жителей разлучали с городом. И город знал, что мало кого из них ему суждено будет увидеть вновь.

Время неумолимо шло, а битва всё не прекращалась. Люди, несмотря на страстное желание и все усилия города их сохранить, продолжали гибнуть. От этого становилось очень тяжело.

Наступали холода. Это сильно усложняло положение людей в осаждённом городе. Они замерзали, а он не мог их всех согреть.

А потом выпал и не растаял снег, засыпав и укрыв белым город целиком и все его раны. Городу на короткий миг показалось, что в этой вдруг наступившей тишине и в этом спокойном и чистом белом убранстве всё переменится.

Он всегда радовался снегу. Поздней осенью он ждал его так же нетерпеливо, как весной – солнце и зелень. Под снегом город светлел и нарядными становились его мысли и настроение.

Но это белое светлое безмолвие продлилось недолго. Притихшие было люди словно стряхнули с себя зыбкое оцепенение и продолжили посылать друг в друга смерть. От первых же разрывов все его припорошенные снегом раны обнажились вновь. Земля смешалась со снегом. И снег из белого стал грязно-серым.

А позже город увидел, как нестерпимо ярко-красным на этом снегу горит человеческая кровь.

3

Кровь прилила к голове, застучала, пульсируя в висках. От неожиданности и одновременно страха, что никакого голоса нет и ему всё только показалось, Иван чуть не упал, соскочив с койки.

К нему стремительно шла Ольга.

Он подбежал к ней, обнял. Какое-то время они стояли оба молча, не веря своему счастью.

– Как ты здесь? Оленька, родная…

Она же только повторяла:

– Я нашла тебя, я тебя нашла… милый мой… Ваня, Ванечка… живой!

Они подошли к его койке, присели, потом снова вскочили и прижались друг к другу.

Ольга, закрыв глаза, крепко обнимала Ивана. Ей казалось, что никогда она не сможет разжать руки. Что только она сделает это – и всё унесёт внезапный порыв ветра: и эту палату, и Ивана, и всю её внезапную радость.

У Ивана кружилась голова, но впервые за последние дни это было не от слабости и тяжести, а от невероятной радости: «Она здесь! С ней всё в порядке». Тяжёлый камень тревоги за Ольгу, всё это время давивший на Ивана, треснул и рассыпался в пыль.

– Как ты? Хорошая моя. Ну расскажи, что с тобой было. Как нашла меня?

Оля открыла глаза. От его родного, тихого и ласкового голоса она словно очнулась. И разом вспомнила всё, что произошло с ней за последнее время. И всё, что пряталось в эти дни там, в самой глубине её памяти, в её душе, неудержимо устремилось наружу. Госпиталь, эвакуация раненых по Волге под обстрелами, бомбёжка, разрушенный и горящий Сталинград, глубокая воронка на месте их дома, родители.

– Мама с папой погибли, – прошептала она. Уткнулась ему в грудь лицом и, не в силах сдержаться, горячо разрыдалась.

Остро почувствовав её боль, Иван прижимал к себе Ольгу, гладил её волосы и тихо шептал, успокаивая:

– Я с тобой, родная моя. Всё пройдёт. Мы теперь вместе…

Как много он готов был отдать, чтобы забрать у Ольги её боль или хотя бы суметь разделить её на двоих, облегчить невыносимый груз её страдания. Глаза его начинали застить слёзы, и он не в силах был удержать их.

В палате стало очень тихо. На них никто не смотрел прямо, но по напряжению, витающему в воздухе, Иван чувствовал, что все пристально наблюдают за ними, вслушиваясь в каждое слово. В дверях палаты он увидел Зину. Она стояла с побелевшим лицом, нервно кусая губы, и смотрела на него. Увидев в его глазах слёзы, Зина вздрогнула, резко повернулась и ушла.

Ольга долго не могла успокоиться.

Потом они шёпотом разговаривали и всё не могли наговориться. Ольга показала Ивану его фотокарточку с запиской на обороте. Она её сохранила и носила с собой.

– Смотри, ты написал, что любишь меня и скоро вернёшься, а получается, что прошёл уже целый год, а вернулся не ты, а я.

– Но я всё так же тебя люблю, – только и смог на это ответить Иван.

– Ты прости, я почему-то не смогла удержаться, чтобы не пошутить, и опять назвала тебя Иволгиным.

– Называй меня хоть горшком, только не теряйся больше, прошу тебя. Так страшно было не получать от тебя писем.

– Я писала, и от тебя письма приходили.

Спать отправились далеко за полночь. Ольга разместилась в той самой комнатке с тремя кроватями, где жили Даша с Зиной.

А на следующий день Иван оказался в этой комнатке вдвоём с Ольгой. Только она и он.

Оля сказала, что всё это устроила сама Зина.

Она тогда тихо добавила, обращаясь к Ольге:

– Повезло тебе, девка, с парнем. Кремень, а не человек. Держись за него, не упусти. А то желающие найдутся…

Ольга не поняла, с чего это Зинаида ей такое говорит. Но это было и неважно. Главное – они с Ваней вместе.

В той комнатке им показалось, что мир вокруг растворился и они остались в нём одни. Не было ни госпиталя, ни раненых, ни самой войны.

Была только высота, от которой замирало сердце и перехватывало дыхание. И невесомость. И высоко-высоко в этой невесомости, в жадном и скором движении, в прикосновении рук и губ, они были неотделимы друг от друга, сплетаясь всё крепче и ближе, превращаясь в единое целое.

После они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Оля слегка задремала, повернувшись на бок, а Иван, зарывшись лицом в её волосы, нежно, боясь разбудить, трогал губами её шею. У него кружилась голова, но теперь это было от волшебного аромата её волос, её тела. Иван дышал Ольгой и всё не мог надышаться.

Он понял, что нашёл ответ на извечный мучивший людей вопрос, что такое счастье. Счастье было простым и ясным. Для него счастьем сейчас было любить её, вдыхать её аромат, обнимать её, быть рядом с ней.

А на следующий день он выписался из госпиталя и отправился в свою часть. Туда – на правый берег Волги.

4

До переправы Иван добрался к вечеру в кузове попутного грузовика, с группой таких же, как он, выписавшихся из госпиталя бойцов. Водитель вёл машину лихо, и каждый ухаб чувствительно отдавал Ивану в заживший бок. Колонну из автомобилей и техники, к которой они пристроились, обстреляли с воздуха. Пришлось выпрыгивать из машины и отбегать от дороги, чтобы залечь. После налёта двинулись дальше. В воздухе над Сталинградом, как и на земле, постоянно шли бои. Но движение к реке и от реки не останавливалось.

«Как сильно изменилась Оля», – думал Иван.

Их прощание сегодня днём было коротким.

Её глаза, подрагивающие плечи. Ольга попрощалась с ним отрывисто и скоро. Иван видел, что она просто пытается сдержать слёзы. Он сам быстро обнял её, поцеловал и поспешил наружу.

Как мало в ней осталось от той хрупкой, воздушной девочки, какой она была до войны. Нельзя было сказать, что она сильно изменилась внешне. Но совсем по-другому смотрели её глаза. Печать тяжёлых испытаний, пережитого горя и одновременно зрелости, упрямого преодоления всего этого читалась в них. Да ещё губы иногда непроизвольно плотно сжимались, придавая лицу сосредоточенно-упрямое выражение.

Но всё равно она оставалась для него самой прекрасной, самой милой, его любимой Олей.

На песчаном берегу переправы было оживлённо и шумно. Но оживление это было деловитое и организованное. Не как во время первых дней осады города, когда Иван переправлялся здесь в прошлый раз.

Фашисты размеренно и методично, следуя строго установленному графику, обстреливали переправу и всю слободу из тяжёлых миномётов. Мины разрывались и невдалеке, и совсем близко. Но, несмотря на такую грозную опасность, люди спокойно продолжали выполнять свою работу. Санитары выносили и сопровождали раненых. На правый берег переправлялись солдаты и грузы.

Иван, помня обещание, которое он дал Сане, что на правый берег он будет переправляться с ним, высматривал его бронекатер. Этой ночью с переправы в город были доставлены лёгкие танки. Сегодня ночью ожидалась переправа бронетехники и полковой артиллерии.

Комендант переправы, невысокий полный мужчина с красными глазами, изучив его документы и выслушав просьбу Ивана о бронекатере, сначала строго сказал:

– Так оно не положено!

Потом, видя, что Иван никуда не уходит, он немного смягчился и добавил:

– Нужный вам бронекатер надо ждать, а вы ещё можете успеть переправиться на пароходе, с которого разгрузили раненых, и уже идёт его загрузка.

На тот пароход в это время быстро сгружали снаряды, провиант и увесистые мясные туши. Иван попросил коменданта всё же разрешить ему переправиться на бронекатере. Он рассказал ему про Александра Дудку, своего друга, который на нём служит. Услышав про Саню, комендант почему-то помрачнел, насупился и ненадолго задумался, а потом как-то устало и сердито махнул рукой, как бы сдаваясь и разрешая.

Ждать пришлось недолго. Подошёл бронекатер и начал разгружаться. Иван не смог разглядеть Александра, но тот сам его нашёл, внезапно появившись откуда-то сбоку, и так сильно, по-дружески, хлопнул Ивана по спине, что у того в глазах потемнело:

– Здорово, Ваня! Готов к труду и обороне?

Всё та же белозубая улыбка на прокопчённом, исцарапанном лице. Да ещё кисть левой руки у Сашки была замотана грязными бинтами.

– Саня, здорово! Возьмёшь на борт?

– Конечно. Я уж тебя заждался тут.

– Тебя здесь комендант переправы знает и, похоже, не очень любит.

– Это Никитич-то? Ну да, есть такое… Может, потому что я его не комендантом, а командором называю. Точнее даже – статуей командора.

Он широко улыбался с довольным и хитрым видом. На Ивана нахально уставились белые зубы Санька.

– Понимаешь, Вань, тут такое дело. Я очень нравлюсь его жене – донне Анне. Я у неё тут пару раз переночевал, когда из медсанбата после ранения удрал. И есть у меня ощущение, что наш командор об этом догадывается. Вот такие, Вань, у нас тут маленькие трагедии разыгрались.

– Да уж. А ты здесь, в трагедиях этих, конечно, играешь роль дон Гуана? Эх, Саня, Саня… что это ты вдруг на замужних женщин кидаться начал?

– Да ничего я не кидался. Она тут недалеко, в медпункте, работает, там и познакомились. А кто на кого кидается – это вопрос. Я, может, вообще оказываю братскую поддержку местному мужскому населению в деле глубокого удовлетворения женских масс.

– Да ну тебя, балбес-переросток. Дооказываешь поддержку. Смотри, явится к тебе статуя командора с наганом, схватит тебя своей каменной десницей за руку или за что ещё похуже, и провалитесь оба…

– Куда провалимся? – не понял Санёк.

– Ну, они там в конце проваливаются куда-то.

– Ты смотри, будешь так пророчествовать – закончишь, как Кассандра.

– Не дай Бог. Уж лучше как Пифия…

Когда поток взаимных подначек и шуток утих, Иван рассказал Сане про Ольгу. как она нашла его в госпитале.

– Достаются же дурням Василисы-красы! – снова пошутил Саня, но потом серьёзно добавил: – Повезло тебе, Ваня. Сильно повезло с женщиной. Она – настоящая. Береги её. Если бы мне такая повстречалась, я бы и не рвался никуда. Её бы одну и любил. Наверное…

Сразу после того, как битком набитый ранеными бронекатер разгрузили, началась погрузка. На палубе, по бортам и на корме складывали ящики со снарядами для противотанковых пушек, патронами, грузили противотанковые мины и бутылки с зажигательной смесью. Как только грузы были размещены, началась посадка бойцов пополнения. Часть из них была собрана из тыловых подразделений, часть, такие как Иван, – из выздоравливающих бойцов. Экипаж ждал, когда закончится посадка людей. Человек двадцать разместили во внутренние помещения, остальных, около пятидесяти бойцов, – в трюме. Иван остался с Саней на палубе.

Нагруженный почти в четыре раза сверх своей нормы катер тяжело шёл, рассекая воду. Саня рассказал о том, как проходила его служба на Волге, пока Иван лечился в госпитале:

– У нас тут в последние дни жарковато. Каждая переправа, считай, прорыв с боем. Мы по фрицам стреляем, конечно, но они по нам – в несколько раз больше. Стволы пушек каждый день красим: краска на них горит! А груз и пополнение доставлять надо. Да что груз! Нашим там, на правом берегу, совсем невмоготу бывает, особенно когда немец их от своих соседних частей отрезал да к Волге прижал. И не только тоннам груза нашего они радуются, а тому, что не забыли про них, знают, помнят и беспокоятся. А мы хоть огоньком своим да боеприпасами им поможем, ну а главное – раненых заберём. Есть части, фрицами от всех отрезанные, совсем к Волге прижатые, так там раненых вообще эвакуировать некуда. Они у них скопились не только во всех блиндажах, но и в овражках, под открытым небом, лежат. Иногда таких грузим всей командой к себе на катер, а они – все на одно лицо: в пыли, грязи, мазуте перемазанные так, что не отличить друг от друга, только если по голосу. Нам иной раз, чтобы подобраться поближе к расположению отрезанных частей, проходить приходится немного дальше вдоль правого берега, а там немцы фарватер под прицельным огнём держат и изо всех видов оружия по нам долбят, падлы, не только днём, но и ночью, освещая реку ракетами и прожекторами своими. На одной такой переправе наш катер только в правый борт получил почти двести пробоин! И больших, и малых.

Санёк разродился трёхэтажной тирадой, смачно прикладывая всех этих фашистов с их обстрелами, ракетами и ночными прожекторами. После продолжил:

– Как-то наш вперёдсмотрящий вахтенный зевнул, и мы на затопленное немцами судно сели – как на мель. Торчим, словно хер, на виду у фрицев! И ни туда ни сюда. Пришлось съём катера под огнём делать. Хорошо ещё, что рядом братишки на «бычке» проходили. Так они по огневым точкам немцев стрельбу открыли, отвлекая сволочей этих. Мы все, вся команда, кроме моториста и командира, в воду сиганули и начали катерок наш раскачивать. Несколько часов в воде торчали, продрогли. А водичка в Волге, я тебе скажу, бодрящая. Потом, когда сдёрнули катер, каждому по стакану водки выдали. А бывало, меня из катера взрывной волной выкидывало. Ты бы знал, Ваня, сколько раз я чуть не утоп в нашей Волге-матушке! Но я, видимо, пустой внутри. Всегда, как пробка, из воды вылетаю. Даже когда без сознания. Но это всё мелочи…

Саня сделал паузу и многозначительно посмотрел на Ивана, в зрачках его замелькали озорные искорки.

– Меня тут, Ваня, пока ты в госпитале прохлаждался, похоронить успели! Да только я потом сам откопался.

Видя, какое впечатление произвели его слова на Ивана, радуясь тому, как от удивления округлились его глаза и вытянулось лицо, Санёк рассмеялся:

– Тогда мы высадку десанта под обстрелом обеспечивали и прикрывали их с воды. Мне левую руку задело, я и внимания не обратил. Режу немцев из ДШК своего, и всё тут. А кровищи, видимо, много потерял. Всё перед глазами плывёт. Тут нам в борт как вдарило, я чувств лишился и в воду шмякнулся. В сознание пришёл уже в Волге. Как потом барахтался в воде, плохо помню. А после того, как побарахтался немного, опять сознания лишился и в отключке был. Мне потом рассказали, что меня багром вытащили на берег. Ты представляешь?! Багром! До чего додумались! У меня на хребтине от этого багра след остался. Хотя, если бы не вытащили, я бы, скорее всего, утоп. А меня тогда мёртвым посчитали. К ногам верёвки привязали и в воронку сволокли. Землицей чуток присыпали. Всё честь по чести. Хорошо, что в спешке той да под обстрелом глубоко закопать не успели.

Глаза Санька хитро заблестели, собственный рассказ явно доставлял ему удовольствие. Подмигнув Ивану, он продолжил:

– На следующий день, как тот берег немцы обстреливать начали, снаряд рядом с моей воронкой как бухнет! Меня из могилки моей ударной волной так подбросило, что сознание вернулось. Сижу на земле, башкой трясу, ничего не понимаю. Кое-как потом до своих добрался. Катер, на берегу ветками замаскированный, еле нашёл. Латали его тогда. От экипажа две трети осталось. Моторист наш аж перекрестился, когда меня увидел. «Мы ведь тебя похоронили», – говорит. «Это вы, друзья, поторопились», – отвечаю ему.

Разговаривая так, они прошли относительно спокойно большую половину реки. Когда до правого берега оставалось совсем немного, воздух прорезало знакомое и ставшее уже ненавистным гудение. Усилился обстрел. Снаряды разрывались совсем рядом с бронекатером.

– Эх, Вано. Я уж надеялся, что с тобой, как в прошлый раз, спокойно переправимся. Да, видно, не судьба. Слушай, давай дуй в трюм! Там народ нынче немного нервный попался. Слышишь, как долбятся и шумят. Ты их успокой, как сможешь. Скажи им: «Так, мол, и так, всё штатно…» А мне работать надо. Отдыхать после войны будем.

Лезть в трюм совсем не хотелось. На палубе казалось безопаснее. Хотя Иван понимал, что в ближайшие минуты нигде не будет спокойно.

Слабый электросвет освещал набитый до отказа людьми узкий длинный трюм. В этом тусклом свете проступали напряжённые лица. По бортам – короткие скамейки, на которых сидели плотными рядами люди. Посередине виднелись ящики, на них – тоже люди. Оружие бойцы держали в руках зажатым между колен.

Всё качалось из стороны в сторону, следуя за рваным ритмом движения маневрирующего бронекатера. В стенки постоянно утробно отдавало от бьющих по катеру осколков и ударных волн разрывающихся рядом снарядов. От некоторых, наиболее сильных, ударов по корпусу катера всё сотрясалось. От этого шума и скрежета казалось, что стенки бронекатера очень тонкие – сейчас хрустнут и разойдутся. Вода устремится внутрь трюма, и будет невозможно спастись здесь, взаперти.