Остров нашей вины

Он говорил больше для себя, чтобы вернуть себе хоть какую-то опору.

– Вы сказали отцу, что присмотрите за мной, – тихо сказала она. – Это и есть присмотр? Сидеть в темноте и ждать, пока мы умрем от голода или чего-то там?

Ее слова ударили точно в цель. В самое больное место – в его чувство долга и вины.

– Я делаю все, что могу! – прошипел он. – А ты? Что ты сделала, кроме как ныла и ждала, когда все само рассосется? Может, хватит быть ребенком и начнешь наконец думать, как помочь, а не как критиковать?

Она замерла. Потом резко встала.

– Хорошо! Думать, как помочь! Отлично! Я думала! Знаете, что я придумала, пока вы тут играли в первобытного человека с палочками? Может, не надо было лезть в эту непролазную чащу? Может, надо было остаться на берегу? Там песок, там море, там могли найти обломки и нас! А здесь, в этой дыре, нас никто никогда не увидит!

– На берегу нет пресной воды! – закричал он в ответ, тоже поднимаясь. Их фигуры были едва видны друг другу в темноте. – А без воды мы протянем два дня! И нас найдут уже мертвых! Я принял решение, исходя из приоритетов выживания, а не твоего комфорта!

– Моего комфорта? – ее голос взвизгнул. – Вы с самого начала относитесь ко мне как к неразумной кукле, которую надо тащить! Вы даже не спросили моего мнения!

– Потому что твое мнение, основанное на просмотрах блогов и селфи, здесь бесполезно! – выпалил он, и тут же понял, что перешел черту.

Она замолчала. Словно выключилась. Потом он услышал, как она шмыгнула носом. Не рыдая. Словно стараясь загнать обратно все эмоции.

– Вы правы, – ледяным тоном сказала она. – Я бесполезная. И вы, со своим сломанным ребром и окровавленными руками, тоже. Так что сидите и ждите спасения. А я пойду. На берег. Хоть там видно звезды.

Она рванулась к выходу из укрытия. Михаил, не думая, шагнул вперед и схватил ее за руку.

– Нет! Идиотка! Ночью в джунглях? Ты заблудишься в ста метрах, упадешь, сломаешь ногу или наступишь на какую-нибудь тварь! Сиди здесь!

– Отстаньте! – она вырывалась, и ее сила, подпитанная адреналином и обидой, была слишком велика. – Я не хочу быть с вами! Я вас ненавижу!

Они боролись в темноте, два силуэта, сплетенные в нелепой, отчаянной схватке. Он пытался удержать ее, она – вырваться. И в этой борьбе, в этом тактильном контакте, полном злобы и страха, вдруг что-то надломилось. Не в ней. В нем.

Он почувствовал, как тонкое, хрупкое тело бьется в его руках. Услышал ее прерывистое, всхлипывающее дыхание. И осознал: он, взрослый мужчина, кричит на травмированную, испуганную девочку, которую поклялся защитить. Он ведет себя не лучше ее.

Он ослабил хватку. Не отпустил, просто перестал давить.

– Алина, – сказал он, и его голос вдруг сорвался, стал хриплым и усталым до глубины души. – Прекрати. Пожалуйста.

Она замерла, почувствовав перемену. Ее сопротивление иссякло. Она просто стояла, дрожа, и он чувствовал эту мелкую дрожь через ткань ее топа.

– Я не хочу умирать, – выдохнула она, и это была уже не истерика, а простая, страшная констатация.

– И я не хочу, – тихо ответил он. – И мы не умрем. Но только если не будем тратить силы на драки друг с другом. Ты права. Я не спросил твоего мнения. Я привык командовать. Прости.

Он сказал это. Слово «прости» повисло в сыром, темном воздухе между ними, такое же неожиданное, как если бы с неба упал алмаз.

Она не ответила. Просто перестала дрожать. Потом медленно высвободила свою руку. И он отпустил её.

– Ладно, – прошептала она. – Я… останусь.

Она вернулась на свою подстилку из папоротника, свернулась калачиком, отвернувшись к стене. Михаил сел у входа, спиной к ней, и снова уставился во тьму, заливаемую дождем. Его ладони горели, ребро ныло, а в душе была пустота, которую не могли заполнить ни злость, ни чувство долга.

Прошло, наверное, полчаса. Дождь стих, превратившись в капель с листьев. И тогда, из темноты за его спиной, донесся ее голос, тихий-тихий, будто она боялась, что он расслышит:

– На ютубе… я видела ролик. Про выживание. Там… там человек добывал огонь не палкой, а с помощью… лука. Из ветки и шнурка. И сверла. Это… это было легче.

Михаил обернулся. Он не видел ее лица, только смутный силуэт.

– Лук?

– Да. Ветка, согнутая. И тетива. Ею обматывают палку, и она вращается быстрее. Руки не стираются.

Он молча переваривал информацию. Лук-сверло. Да, что-то такое было. В книжках. Он не подумал. А она, с ее «бесполезными» знаниями из ютуба, вспомнила.

– Хорошая мысль, – сказал он наконец. – Завтра попробуем. Если найдем подходящую ветку и… тетиву.

Он посмотрел на шнурки своих оксфордов. Они были кожаные, толстые. Могли сгодиться.

– Спасибо, – добавил он, и на этот раз это прозвучало искренне.

Она не ответила. Но через некоторое время ее дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула.

Михаил остался сидеть на страже. Не потому что боялся зверей. А потому что должен был. Потому что дал слово. И потому что в тишине, нарушаемой только каплями, до него наконец-то дошло: она не просто обуза. Она – другая половина их крошечной, из двух человек, цивилизации. Со своим, пусть и странным, багажом знаний. Со своей болью. Со своей силой, которая только-только начинала проступать сквозь слой страха и обиды.

Он посмотрел на полоску неба между листьями, где уже проглядывали звезды. Завтра будет новый день. Они попробуют разжечь огонь с помощью лука. Будут искать еду. Будут исследовать остров.

И, возможно, они перестанут быть врагами. Станут просто людьми. Заброшенными. Но не сдающимися.