Остров нашей вины

Лита Станиславская

Остров нашей вины

Глава 1

Слова, как и люди, могут устареть. Слово «катастрофа» для Михаила Доронина утратило свой апокалиптический пафос еще лет десять назад. Оно превратилось в рабочий термин, обозначавший падение акций на двадцать процентов, срыв многомиллионной сделки, утечку данных. Катастрофы были управляемыми. Их можно было предвидеть, просчитать убытки, назначить виновных и запустить план «Б». Настоящая катастрофа, та, что прибывает без факсов и предупреждающих писем, она постучалась в его жизнь в виде ледяного мартовского дождя, хлеставшего в панорамное окно его кабинета на двадцать пятом этаже башни «Доронин Констракшн».

Михаил стоял, положив лоб на прохладное стекло, и смотрел, как стираются в мутной акварели огни ночной Москвы. В руке тяжело покоился хрустальный стакан с восемнадцатилетним виски. Он не пил, просто держал, чувствуя вес и благородную геометрию граней. Это помогало думать. Вернее, пытаться не думать о том телефонном звонке, что раздался тремя часами ранее.

Голос Сергея, обычно бархатный, полный иронии и уверенности, звучал сдавленно, будто его обладателя держали за горло.

– Миш, прошу тебя. Забери ее. На полгода. Выдерни оттуда.

—«Оттуда» это откуда? Что случилось, Серёг? – Михаил инстинктивно напрягся, по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с погодой за окном.

– Из этого её… цифрового болота. Скандал. Травля. Её слили в сеть, как… не важно. Она не выходит из комнаты неделю. Говорит, что жизнь кончена. – Сергей сделал паузу, и в тишине слышалось, как он затягивается сигаретой. Он бросал курить десять лет назад. – У меня командировка в Штаты на четыре месяца, не полететь нельзя. С собой забрать её не могу, упёрлась и хоть убей. Бросить её одну… Я тоже не могу. Миш, ты ж летишь на Фиджи, смотреть объект? Возьми её с собой. Как ассистентку. Как кого угодно. Просто… будь рядом, прошу тебя.

Просьба повисла в воздухе, тяжелая и неудобная, как чужой чемодан без ручки. Сергей Волков. Не просто друг. Брат, которого он не выбирал, но который выбрал его когда-то, двадцать лет назад, на краю финансовой и жизненной пропасти. Сергей вложил в его первую безумную идею последние деньги, стал партнером, стеной, совестью. Они вытащили друг друга из всего. Женитьба Михаила? Сергей был шафером. Смерть его жены пять лет назад? Сергей не отходил от него месяц, не давая скатиться в беспробудное пьянство. Рождение Алины? Михаил был первым, кому Сергей, тогда еще молодой и испуганный отец, передал на руки этот кричащий сверточек.

А теперь этот сверточек вырос в проблему. В цифрового монстра, травмированного собственным виртуальным отражением.

– Серёг, ты понимаешь… – Михаил начал, ища дипломатичные формулировки. – Я не нянька. И она… она на дух меня не переносит. Помнишь, в прошлый раз на моем дне рождения?

– Помню. Она назвала тебя «холодным и бессердечным монстром». – В голосе Сергея мелькнула старая ухмылка, тут же погасшая. – Она двадцатилетняя дура. Но она моя дура. И сейчас ей плохо. А ты… ты умеешь быть стеной, Миш. Будь стеной для неё. На полгода. Я умоляю.

Слово «умоляю», произнесенное Сергеем Волковым, было сильнее любого приказа. Это была капитуляция сильного человека. Михаил закрыл глаза.

– Хорошо. Присылай её завтра. Самолет в семь вечера.

Он не сказал «спасибо». Но Михаил почувствовал это благодарность в повисшем молчании.

И вот теперь он стоял и смотрел на дождь, чувствуя себя не хозяином империи, а мальчишкой, которого поставили отвечать за чужую, хрупкую и взрывную, игрушку.

Шорох двери заставил его обернуться. В кабинет, не постучав, вошла она.

Михаил, видевший Алину в последний раз год назад, на том самом злополучном празднике, не сразу узнал её. Тогда это была просто худая девчонка в черном платье, с язвительным блеском в глазах и телефоном, приросшим к ладони. Теперь…

Теперь это была картина абстрактного отчаяния. Синие волосы, когда-то яркие, как электричество, теперь были тусклыми, спутанными, собранными в небрежный пучок. Лицо, лишенное макияжа, казалось удивительно юным и хрупким, почти детским, если бы не тени под огромными, цвета морской волны глазами – глазами её отца, но без его тепла и добродушной хитрецы. В них читалась усталость, обида и та самая пресловутая ненависть к миру. Она была закутана в несообразно огромный, мешковатый худи кислотно-розового цвета, из-под которого торчали обтягивающие черные леггинсы и потертые кеды. На плече висел маленький рюкзак-мессенджер, битком набитый неизвестным содержимым.

Она остановилась посреди кабинета, площадью с трехкомнатную квартиру, и её взгляд скользнул по дубовым панелям, по стеклянной стеллажной системе с деловыми наградами, по монументальному стальному столу, залитому светом дизайнерской лампы. Этот взгляд оценил, измерил стоимость каждого квадратного сантиметра и вынес вердикт: «Пойдёт».

– Ну что, тюремщик? – её голос был низким, немного хрипловатым, совсем не детским. – Готов принимать заключенную?

Михаил медленно отставил стакан на подоконник.

– Здравствуй, Алина. Присаживайся.

– Спасибо, постою. В камерах, говорят, сидеть вредно для осанки.

Он вздохнул, делая над собой усилие. Она была похожа на загнанного ежика, ощетинившегося всеми иголками.

– Твой отец объяснил ситуацию?

– Ситуацию? – она фыркнула, скрестив руки на груди. – Ситуация в том, что мой папа, вместо того чтобы разобраться, решил сплавить проблемную дочь на край света с корпоративным зомби. Классика.

– Корпоративный зомби, – повторил Михаил без эмоций, подходя к своему креслу. Он не сел, оперся о спинку. – Это креативно. Но давай оставим творчество для твоего… контента. Реальность такова: через двенадцать часов мы вылетаем. Прямым рейсом до Нанди, потом трансфер на остров Матаву. Ты числишься моим ассистентом по связям с общественностью. Твоя задача – вести блог проекта, снимать сторизы, делать вид, что ты в восторге от экологичных вилл и бассейнов с пресной водой.

– О, боже, – закатила она глаза. – Реклама отелей. Пик моей карьеры. После того как мой личный блог собрал полмиллиона подписчиков.

– После того как твой личный блог стал площадкой для публичной казни, – холодно парировал Михаил. – Цитата: «Алина Волкова слила парней подруг, чтобы втереться в тусовку инфлюэнсеров». Хэштеги, которые сейчас ассоциируются с твоим именем, я даже произносить не хочу. Твой отец прав. Ты должна исчезнуть. На полгода. Дать истории улечься. Да и тебе прийти в себя.

Её лицо исказила гримаса боли и гнева. Она сделала шаг вперед.

– Вы ничего не понимаете! Это была подстава! Лена сама всё подстроила, потому что завидует! А эти парни…

– Мне все равно, – перебил он, и его голос, тихий и ровный, перекрыл её визгливый поток. – Меня не интересуют дворовые разборки двадцатилетних. Меня интересует выполнение данного твоему отцу слова. Ты едешь. Точка.

– Я ненавижу вас! – выдохнула она, и в её глазах блеснули слезы – от бессилия, от ярости. – Вы все! Вас с вашими деньгами, связями, вашим «я все знаю лучше»! Вы думаете, можно купить или приказать, и всё станет как надо? Я живой человек, а не ваш проект по реконструкции!

Михаил смотрел на неё, на эту трясущуюся от эмоций девочку в нелепом розовом худи, и вдруг, сквозь раздражение, к нему прорвалось что-то похожее на жалость. Она была права в одном – он действительно воспринимал мир как серию проектов. И сейчас она стала самым аварийным и безнадежным из них.

– Алина, – сказал он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала усталость, а не холод. – Никто не покупает и не приказывает. Твой отец… он в отчаянии. Он боится за тебя. А когда люди, которых любишь, в опасности, идешь на всё. Даже на то, чтобы стать в их глазах зомби и тюремщиком.

Она замолчала, сжав губы, смотря на него с подозрением, как будто искала в его словах подвох. Слезы так и не покатились, она их проглотила.

– На полгода? – спросила она глухо.

– На полгода.

– И там будет интернет?

– На острове – ограниченный. Спутниковый. Достаточный для работы.

– Значит, я не смогу…

– Нет. Ты не сможешь ни читать комментарии, ни отвечать хейтерам, ни погружаться в эту грязь с головой. Ты сможешь только смотреть на океан, дышать воздухом и… может быть, начать слышать себя. А не шум толпы.

Она отвернулась, снова уставившись в окно, в бесконечную, мокрую темноту.

– Ладно, – бросила она, сленговое словечко прозвучало капитуляцией. – Когда выезжать?

Семь часов вечера. Внутренний двор бизнес-авиации «Внуково-3». Дождь превратился в мелкую, противную морось. Рядом с трапом белоснежного Challenger 350, арендованного компанией на полгода, стоял экипаж – командир и второй пилот в идеально отглаженной форме. Михаил, в темном кашемировом пальто поверх костюма, коротко кивнул им, проверяя на планшете последние письма. Рядом, словно призрак, маячила Алина. Она натянула капюшон худи на голову и засунула руки в карманы, всем видом демонстрируя, что присутствует здесь против своей воли.

– Господин Доронин, все готово, – доложил командир. – Маршрут согласован, погода по пути благоприятная. Заходим на борт?

Михаил кивнул и жестом пригласил Алину подняться первой. Она проскользнула мимо него, не глядя. В салоне пахло кожей, кофе и дорогим парфюмом. Шесть кресел-кроватей, раскладной стол из орехового дерева, мягкое освещение. Рай для того, кто летит отдыхать или работать в тишине. Для неё это была камера.

Она швырнула рюкзак на одно из кресел и тут же уткнулась в телефон, отгородившись от мира наушниками.

Михаил отдал бортпроводнице, молодой и улыбчивой девушке, последние распоряжения, снял пальто и сел у иллюминатора напротив Алины. Двигатели загудели ровным, мощным басом. Самолет плавно тронулся.

– Просьба пристегнуть ремни, мы выруливаем на взлетную полосу, – раздался спокойный голос командира.

Алина проигнорировала объявление. Она что-то яростно печатала, ее лицо искажала гримаса.

Михаил нахмурился.

– Алина. Ремень.

Она не слышала. Он наклонился, перегнувшись через проход, и коснулся ее предплечья. Она вздрогнула, как от удара током, сорвала один наушник.

– Что?

– Пристегни ремни. Это не шутки.

Она с раздражением щелкнула пряжкой, не отрываясь от экрана. Самолет набрал скорость, нос приподнялся, и Москва, мокрая и светящаяся, поплыла вниз и назад, растворяясь в серой пелене.

Набрав высоту, пилот объявил, что можно отстегнуться. Алина немедленно это сделала, встала и начала нервно ходить по узкому проходу салона, продолжая смотреть в телефон. Бортпроводница, Анастасия, робко предложила напитки. Михаил заказал воду. Алина проигнорировала.

– Не могу поверить… – вдруг выдохнула она, останавливаясь и уставившись в экран.

– Что случилось? – не удержался Михаил.

– Лена… эта… стерва. Выложила пост. «Уехала «зализывать раны» в теплые края. Без интернета, наверное. Жаль, что нельзя отключить её навсегда». И подписчики… они верят ей! Они пишут… – её голос дрогнул.

– Алина, выключи телефон, – мягко сказала Анастасия. – Полёт только начался.

– Отстаньте! – огрызнулась та. – Вы все заодно!

Она снова зашлась в тираде, обращенной в пустоту, тыча пальцем в экран. Михаил чувствовал, как терпение его тает. Он видел, как Настя с беспокойством смотрит на девушку, потом на перегородку в кабину пилотов. Турбулентность, небольшая, но неприятная, встряхнула самолет.

– Сядь и успокойся, – приказал Михаил, уже без тени мягкости.

– А вы сядьте и… – она обернулась к нему, и в этот момент самолет провалился в воздушную яму. Алина не удержала равновесия и с размаху упала на колени, телефон выскользнул из её рук и улетел под кресло.

Раздался ее крик – больше от унижения, чем от боли. Михаил мгновенно отстегнулся, чтобы помочь. В это же время из динамика раздался слегка напряженный голос пилота: «Просьба всем занять свои места и пристегнуться. Попадаем в зону турбулентности. Ничего серьезного».

Настя уже была рядом с Алиной, помогая ей подняться. Девушка была бледна, её трясло.

– Всё хорошо, всё в порядке, – успокаивала стюардесса. – Просто воздушная яма. Садитесь, пожалуйста.

Алина, потирая ушибленное колено, позволила усадить себя. Михаил поднял её телефон. На экране, поймав сигнал спутника на высоте десять тысяч метров, все еще горел тот самый пост. Он мельком увидел поток оскорблений в комментариях. Жестоких, пошлых, беспощадных. Жестокость виртуальной толпы, умноженная на подростковую бескомпромиссность, предстала перед ним во всей своей уродливой наготе. И внезапно он понял отчаяние Сергея. Это не были «дворовые разборки». Это была настоящая травля.

Он молча протянул ей телефон. Она взяла его дрожащими пальцами, выключила и швырнула на соседнее кресло.

– Довольны? – прошипела она, глотая слезы. – Я же сказала, что вы все заодно. Даже небо против меня.

Михаил не ответил. Он смотрел в иллюминатор, где за тонким стеклом клубилась кромешная, непроглядная тьма. Час ночи по московскому времени. Впереди – одиннадцать часов полета над странами, континентами, океанами. И это мучительное, невыносимое напряжение между ними, которое нужно было как-то вынести эти полгода.

«Всего полгода, – думал он, закрывая глаза. – Всего полгода, и ты вернешь ее отцу. Целой и… невредимой?»

Он не знал, что само небо, эти бесконечные пространства темноты и льда, уже готовило им иной сценарий. Что «целым» после этого путешествия не будет уже никто. И что отсчет пошел не к спасению, а к крушению.

Самолет, мелкая сверкающая точка в огромной черной пустоте, уверенно несся на юго-восток. В кабине пилотов царила сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь переговорами с диспетчерами. Второй пилот, молодой парень, только что сменивший командира, потер усталые глаза и взглянул на радар. На экране, в стороне от их курса, цвело большое, но, судя по данным, безопасное грозовое облако. Красивое, как космическая туманность. Он был почти уверен, что им хватит места, чтобы пройти южнее. Почти.

А в салоне Алина, прижавшись лбом к холодному стеклу иллюминатора, смотрела в никуда и думала о том, что лучшим исходом для нее было бы, если бы этот самолет просто разбился. Чтобы все, наконец, закончилось.

Мысль, черная и липкая, как смола, пустила корень в её израненном сознании.

Она не знала, насколько близка к истине.

Глава 2

Тишина в салоне была густой, тягучей, нарушаемой лишь ровным, убаюкивающим гулом двигателей. Анастасия, бортпроводница, старалась быть невидимой, тихо переставляя хрустальные стаканы в мини-баре. Она ловила себя на мысли, что никогда еще за пять лет работы в бизнес-авиации не чувствовала такой скованности. Обычно пассажиры – деловые, уставшие, погруженные в себя – создавали нейтральный, почти стерильный фон. Здесь же воздух был заряжен молчаливой войной.

Михаил сделал вид, что погрузился в отчеты на планшете, но цифры и графики расплывались перед глазами. Он ловил краем глаза Алину. Она так и сидела, прижавшись лбом к иллюминатору, отвернувшись от него. Её поза – ссутулившись, с поджатыми под себя ногами – выражала предельную степень отчуждения. Казалось, она физически пыталась стать меньше, свернуться в клубок и исчезнуть. Раньше он видел в этом подростковый бунт, позу непокорности. Теперь, после мельком увиденного ада в её телефоне, он считывал иное: глухую, животную боль. Ту, от которой не спасают ни деньги отца, ни связи, ни розовый худи, скрывающий вздрагивающие плечи.

«Всего полгода, – снова повторил он про себя мантру, но на этот раз она звучала уже не как приговор, а как слабое утешение. – Просто нужно пережить этот полет. Потом будет легче».

Как же он ошибался.

В кабине пилотов царила профессиональная, но слегка напряженная атмосфера. Командир, Игорь Петрович, опытный «старик» с тысячью налетанных часов над океанами, прищурился, глядя на радар. То самое красивое облако-туманность на экране вело себя не совсем стандартно. Оно не разрасталось, но его плотность по данным лидара менялась странными, пульсирующими скачками. Такое бывает при резких перепадах температур в верхних слоях атмосферы.

– Сергей, – обратился он ко второму пилоту, – запроси обновленные данные по этому фронту у диспетчера в Нанди. Что-то мне его зарядочки не нравятся.

– Уже запрашиваю, – молодой пилот, Сергей, тут же застучал по клавиатуре. – Кажется, там активность выше прогнозируемой. Но они говорят, коридор чист, можно проходить южнее на двадцать миль.

– Двадцать миль… – пробормотал Игорь Петрович, мысленно прикидывая расход топлива и время. – Ладно. Уводим курс. Плавно.

Огромная птица из металла и композитов чуть кренилась, начиная широкий, почти незаметный для пассажиров разворот. В салоне лишь чуть изменился узор звезд за окном у Алины. Она этого даже не заметила.

Прошло еще сорок минут. Михаил налил себе воды, лед звенел о хрусталь, звук казался невероятно громким. Он предложил стакан Алине, просто протянув его через проход. Она не обернулась, только отрицательно мотнула головой, не отрываясь от темноты за бортом. Её молчание было хуже любых колкостей.

И вдруг самолет вздрогнул. Не как от турбулентности – мягко и волнообразно, а резко, однократно, будто по его корпусу ударили гигантским молотком.

Михаил инстинктивно вцепился в подлокотники. Алина вскрикнула и отпрянула от окна.

– Что произошло? – спросила она, но её слова заглушил рев.

Это был звук, не имеющий аналогов в обычной жизни. Дикий, разрывающий уши вой металла, терзаемого невидимой силой. Самолет затрясло так, что Михаила швырнуло на ремни, а незакрепленные предметы – планшет, стаканы, сумка Анастасии – полетели с полок, превращаясь в опасные снаряды. Свет погас на долю секунды, затем вспыхнуло аварийное красное освещение, бросающее на стены пугающие, прыгающие тени.

– ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ! НЕМЕДЛЕННО! – закричала Анастасия, уже сама едва удерживаясь на ногах, хватаясь за спинку кресла. Её лицо было белым как мел, но голос, дребезжащий от страха, звучал командой.

Алина, охваченная паникой, беспомощно дергала свою пряжку, но пальцы не слушались. Михаил, превозмогая тошноту от резких кренов, отстегнулся. Его накрыло волной адреналина такой силы, что все мысли, вся усталость, всё раздражение сгорели в одно мгновение. Остался только холодный, острый как бритва инстинкт выживания и одна четкая установка: Сергей доверил тебе его дочь.

Он перегнулся через бьющееся в конвульсиях кресло, с силой, которой сам не ожидал, схватил её дрожащие руки, отбросил их и одним точным движением защелкнул ремень. В ту же секунду самолет снова провалился вниз, и Михаила отбросило в проход. Он ударился плечом о металлическую кромку стола, боль пронзила тело, но мозг её почти не зарегистрировал.

– Держись! – закричал он ей, уже не зная, слышит ли она что-то сквозь этот адский грохот.

Из динамиков раздался голос Игоря Петровича. Он был напряженным, сдавленным, но удивительно собранным.

– Внимание всем. У нас… отказ… повреждение. Готовимся к аварийной… – Сигнал прервался на полуслове, сменившись пронзительным писком и тишиной.

Эта тишина, наступившая после обрыва связи, была страшнее любого шума. Она означала конец диалога с миром, который остался где-то там, внизу, под ними.

Алина зажмурилась, её тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Она не плакала, просто сидела, стиснув зубы, и её пальцы впились в подлокотники так, что побелели костяшки. Михаил, цепляясь за всё, что можно, сумел подтянуться и влезть в свое кресло, нащупывая ремень. Он видел лицо Анастасии. Стюардесса, пристегнутая в своем откидном кресле у выхода, молилась, быстро шепча что-то, и слезы текли по её щекам, но она не издавала ни звука.

Потом началось самое страшное. Самолет больше не летел. Он падал. Но не камнем, а как подбитая птица – с дикими кренами и вибрацией. За иллюминатором проносились бешеные клубы чего-то темного. Не облака. Это была вода. Ледяная вода Тихого океана, поднятая в воздух чудовищным штормом, в самый эпицентр которого они вошли.

Михаил чувствовал, как его вдавливает в кресло. В ушах заложило, потом резко отпустило. Он увидел, как одна из панелей потолка над Алиной треснула и провисла. Стекло иллюминатора рядом с ним покрылось паутиной тончайших трещин.

«Нет, – пронеслось в голове. – Не так. Не может быть так. Не здесь».

Он повернул голову к Алине. Она смотрела на него. Впервые за весь вечер – прямо, не отводя глаз. И в её взгляде не было ни ненависти, ни обиды. Там был чистый, первобытный ужас. И вопрос. Безмолвный, отчаянный вопрос ребенка, ищущего защиты у взрослого.

И в этот миг, между двумя ударами стихии по обшивке, он успел крикнуть. Не знал, услышит ли.

– Я НЕ ОСТАВЛЮ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ?!

Не знал, был ли это обет ей, Сергею или самому себе.

Ответила им вселенная. С оглушительным, всепоглощающим ревом. Звук рвущегося в клочья металла слился с воем ветра и гулом воды. Стекло иллюминатора рядом с Михаилом вылетело внутрь, и в салон ворвался ледяной, соленый ураган, полный обломков и воды. Давление упало мгновенно. Уши заложило оглушительной болью. Михаил почувствовал, как его вырывает из кресла, но ремень впился в живот, удерживая на месте. Он видел, как мимо него, как в замедленной съемке, пролетела подушка, обрывки бумаг, планшет.

Он видел Алину. Её синие волосы били по лицу, её рот был открыт в беззвучном крике, а глаза, широко раскрытые, были прикованы к чему-то позади него. К тому месту, где была перегородка кабины пилотов.

Потом был удар. Не один, а серия ударов, страшных, сокрушающих, будто гигантский кувалдой били по корпусу. Грохот, скрежет, треск. Тело бросало с невероятной силой, сознание уплывало, цепляясь за острые обломки боли. Последнее, что он осознал – это ледяная вода, хлынувшая ему в лицо, в рот, в легкие. И резкий, пронзительный запах моря, смешанный с запахом страха, топлива и крови.

Тьма. Она была не черной. Она была зеленой. Мутно-изумрудной, холодной, бездонной. Михаил открыл глаза и увидел над собой колыхающуюся толщу воды, сквозь которую пробивался смутный, искаженный свет. Он не понимал, где он, кто он. В ушах стоял оглушительный звон, тело ныло в десятке мест одновременно. Но инстинкт заставил дернуться, забиться, искать поверхность.

Он всплыл, отчаянно, с хрипом выплевывая соленую воду. Воздух! Он глотнул его, и этот глоток стал слаще любого виски. Он крутился на месте, откашливаясь, глаза щипало от соли. Картина, открывшаяся перед ним, была сюрреалистичной и ужасающей.

Он был в океане. Бескрайнем, бурлящем от недавней ярости, но уже успокаивающемся. Небо над ним было низким, свинцово-серым, но дождь почти прекратился. И по этой свинцовой глади, как погребальные венки, плавали обломки. Кусок обшивки с логотипом авиакомпании. Оторванное кресло. Ярко-оранжевый спасательный жилет, так и не надетый никем. Подушка.

«Самолет. Крушение».

Мысль пришла холодной, четкой, отрезая пути к иллюзиям.

– А-Алина! – хрипнул он, и его голос сорвался на крик. – АЛИНА!

Он начал кружить на месте, отчаянно вглядываясь в воду, цепляясь за проплывающие мимо обломки. Паника, холодная и липкая, подступала к горлу. Он проиграл. Не уберег. Он…

И тогда он увидел. Метрах в двадцати от него, держась за большой серебристый кусок фюзеляжа, почти полностью погруженный в воду, была она. Её синие волосы, темные от воды, слиплись на лице. Она не двигалась, просто висела на обломке, глаза закрыты.

Сердце Михаила упало куда-то в бездну. Но он заставил себя плыть. Каждый взмах руки отзывался болью в плече, вода тянула вниз, пропитанная одежда стала неподъемной. Он плыл, стиснув зубы, выдыхая боль и страх. Доплыл.

– Алина! – он схватил её за плечо.

Тело было холодным. Но под пальцами, сквозь мокрый худи, он почувствовал слабую, едва уловимую пульсацию. Жива.

– Дыши, черт тебя дери, дыши! – зарычал он, откидывая с её лица волосы. Он перевернул её, пытаясь вспомнить смутные обрывки знаний об оказании первой помощи. Надавил на спину.

Она резко, с судорожным хрипом выгнулась, и из её рта хлынула струя соленой воды. Она закашлялась, и открыла глаза. Они были мутными, ничего не понимающими, пустыми.

– Т-ты… – прошептала она, и в её взгляде промелькнуло узнавание, смешанное с таким ужасом, что ему стало физически больно.

– Я здесь. Держись за это. – Он перехватил её руки, вложил её пальцы в скобу на обломке. Она повиновалась, как автомат. Потом её взгляд скользнул за его спину, по пустынному, бескрайнему океану, усеянному мусором их прежней жизни. Ни земли, ни других людей. Только вода, небо и тишина, наступающая после бури.