Vengeance

Он все еще визжит. Второй парень начинает визжать, когда я подхожу к нему.

— Приступим. — Я беру в руки щипцы. — Я возьму инструмент, которым сниму ногти один за другим. А потом буду отрезать фалангу за фалангой, а ты будешь считать.

— Нет, нет, нет, — дергается парень. — НА ПОМОЩЬ! ПОЖАЛУЙСТА! КТО-НИБУДЬ!

Я фиксирую его запястье на подлокотнике, сжимаю пальцы и подцепляю щипцами первый ноготь. Парень дергается, стул с грохотом отъезжает назад, но я возвращаю его на место и продолжаю, не обращая внимания на крики. Когда заканчиваю с первой рукой, перекладываю инструмент на стол, беру нож и разрезаю ткань на его рубашке, освобождая предплечье от рукава.

Он захлебывается собственными воплями, пытается спрятать руки, но веревки впиваются в кожу, оставляя темные полосы на запястьях. Я проверяю узлы, затягиваю один из них и возвращаюсь к столу за следующим инструментом.

— Сейчас я возьму нож, нанесу порез и поддену кожу, а затем сорву ее, — проговариваю я для бармена.

Парень истошно орет, когда я начинаю действовать, и, оторвав кусок его кожи, я запихиваю ее ему в рот, чтобы меньше орал. Он моментально блюет, рвота с кровью проливается через нос.

Металл звякает о край стола, когда я меняю инструменты. Парень извивается, пытаясь отодвинуться, и мне приходится снова удерживать его за запястье. Я заканчиваю с пальцами одной руки, затем перехожу ко второй, не торопясь и не позволяя его сдавленным крикам сбить меня с выбранного порядка.

Бармен у стены уже не пытается вырываться. Он сидит, прижавшись затылком к бетону, и что-то шепчет под нос.

Когда я отступаю от парня, он обмякает на стуле, тяжело дыша и всхлипывая. Я вытираю руки, убираю использованные инструменты на край стола и беру небольшую пилу.

Его взгляд останавливается на ней.

Я придвигаю стул ближе, проверяю веревки на ногах и закрепляю поврежденную конечность так, чтобы он не мог резко дернуться. Он начинает раскачиваться, пытаясь освободиться, но я удерживаю его колено и возвращаю ногу на место.

Работа отнимает больше времени, чем я рассчитывал. Я делаю паузы, когда он теряет сознание, проверяю дыхание и жду, пока он снова приходит в себя. Каждый раз, когда его веки поднимаются, он первым делом смотрит на мои руки, а затем пытается отстраниться, насколько позволяют путы.

Я откладываю пилу и беру металлические щипцы, оставляя их на столе рядом с остальными инструментами. На бетонном полу под стулом растекается темная лужа, а его крики постепенно превращаются в хриплые, надсадные звуки.

Я хватаю его за ворот рубашки, вытягиваю со стены и усаживаю на освободившийся стул. Он пытается сопротивляться, но после нескольких резких движений перестает вырываться. Я затягиваю узлы на его запястьях, проверяю крепление на щиколотках и возвращаюсь к столу.

На этот раз я не спешу выбирать инструмент. Я раскладываю металлические предметы в ряд, один за другим, затем беру чистую ткань и вытираю рукоятки, прежде чем положить ее обратно.

Бармен тяжело дышит через приоткрытый рот. Услышав, как я подхожу к нему, он начинает дергается всем телом, а стул скрипит под его весом.

Я наклоняюсь, проверяю узел за его спиной и подтягиваю веревку. Затем выпрямляюсь, отступаю на шаг и осматриваю обоих пленников, задерживая взгляд на каждом по очереди.

В помещении пахнет железом, потом, рвотой и сыростью. Лампа под потолком мерцает, отбрасывая на стены неровные тени. Я снимаю куртку, вешаю ее на спинку свободного стула и закатываю рукава рубашки, после чего снова поворачиваюсь к столу.

Я возвращаюсь к бармену, беру его за подбородок и поворачиваю лицом к свету. Он пытается отвернуться, но я удерживаю его голову, осматривая распухшее лицо и кровь, засохшую у уголка рта. Затем отпускаю его и подхожу к столу, где второй пленник обмяк на стуле, едва удерживая голову.

Беру нож и вскрываю ему глотку, а затем делаю то же самое со вторым.

Понаблюдав за тем, как они умирают, я выхожу на улицу покурить. Гребаные нытики. Представив, сколько мне еще придется их расчленять, я выдыхаю дым и со злостью выкидываю сигарету на землю, даже не докурив.

Чертова Риа.

Надо отдать ей должное — она хорошо спряталась, сменив имя на русское. Я искал ее так долго, что начал бояться, что навсегда ее упустил.

Все изменил один момент, когда я сдавал квартиру. Судьба это или счастливая случайность, но именно она откликнулась на объявление. Она была последней в очереди, и я без сомнений заявил риелтору, что выбрал ее. Черты на тот момент еще незнакомки напомнили мне ее лицо.

Я не ошибся.

Когда впервые я проник в ее квартиру и увидел ее фотографию с родителями, я испытал невероятное, но все еще незнакомое мне чувство. И да, я все это время скучал по ней. Правда скучал. Скучал по ее вкусу, по ее запаху, когда она возбуждалась, по запаху ее духов с какими-то нотками свежести и цветов. В первую ночь я забрал с собой ее трусики и храню по сей день. Но двигать каждый раз фотографию на столике, давая знать о своем присутствии, было отдельным удовольствием.

Как же я, черт возьми, по ней скучал.

Я возвращаюсь в подвал к этим кускам мяса, включаю «Against Yourself» Yuliya Kotskaya и начинаю расчленять одного за другим. Я работаю методично, почти механически, нож входит в плоть, как в масло. Кровь брызжет на стены, на пол, на мою одежду и мое лицо.

Мне плевать.

Я мог бы предотвратить это, появившись раньше. Она бы не прошла через этот кошмар, не лежала бы сейчас в больнице. Черт возьми, она была бы дома, и ночью я бы снова пришел на нее взглянуть.

Я никогда не убивал раньше и не знал, что действительно способен на это. Но когда увидел ее на полу собственной квартиры, когда услышал, как она кричит, когда понял, что они сделали с ней — что-то внутри меня сломалось. Или, наоборот, наконец-то встало на место.

Это то, на что я способен ради нее.

— Блядь, — рычу я, когда нож соскальзывает с кости и впивается мне в ладонь.

Моя кровь капает на пол, смешиваясь с их кровью. Но я не чувствую боли. Обмотав руку тряпкой, продолжаю.

Когда я заканчиваю разбираться с этими отбросами, уже наступила ночь. Я выношу мешки с их частями и гружу в багажник. Они тяжелые, но я не чувствую усталости, кроме холодной, пустой ярости, которая жжет где-то в груди.

Мне не достаточно того, что я с ними сделал.

Сажусь на водительское место и завожу машину, трогаюсь с места. Я выезжаю на дорогу и прибавляю скорость, оставляя за спиной последние огни города. Музыка играет негромко, фары освещают мокрый асфальт, дорожные знаки и редкие машины, которые проносятся мимо в противоположную сторону.

Чем дальше я еду, тем меньше становится домов и тем больше вокруг пустых промышленных зданий, складов и огороженных участков. Ночью здесь почти никого нет, кроме редких грузовиков, появляющихся на дороге, а где-то в стороне слышится гул проезжающего поезда.

Я останавливаюсь у старого заброшенного карьера — места, которое я приметил еще несколько дней назад, когда искал, куда деть тела. Здесь глубоко, вода холодная и мутная, и никто не придет искать то, что утонет на дне.

Я выгружаю мешки один за другим и тащу к краю обрыва.

Я пинаю первый мешок, и он летит вниз, всплескивая водой. Второй. Третий. Все, кто был в той квартире.

Я стою на краю и смотрю вниз, на черную воду, которая скрывает их тела. Мне должно быть тошно. Мне должно быть страшно. Но я чувствую только пустоту и холодную удовлетворенность.

***

Лиля — наши дни

— Зачем ты здесь? – спрашиваю я тихо.

Я не смогла уснуть.

Как только я начинаю засыпать, мне снятся глаза и руки тех парней. Спустя несколько недель меня выписали из больницы, когда я пошла на поправку. Но то, что я пережила в ту ночь, оставило на душе неизгладимый рубец, который периодически начинает болеть. Я не помню многого, но удушающий страх вонзает свои когти в мое тело.

Вся моя жизнь — один сплошной страх.

Я боюсь, когда на меня кричат.

Я боюсь, когда меня бьют.

Теперь я боюсь, когда меня трахают против воли.

Всю жизнь меня насилуют психологически, физически, эмоционально и теперь еще сексуально.

В прошлых жизнях я всегда была палачом?

— Хотел тебя увидеть, — отвечает он ровно. — Почему ты не спишь?

Я смотрю на него, и мне хочется прижаться к нему, но также хочется оттолкнуть. Мне невыносимо, что сейчас в моей квартире снова появился мужчина.

— Я думаю, ты сам знаешь ответ, — говорю я ему слегка дрогнувшим голосом.

Я пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло, а в горло словно напихали стекловаты. Он уходит на кухню, я слышу, как набирается вода, и возвращается со стаканом в спальню. Джейсон протягивает мне его, и я с недоверием смотрю в его глаза.

— Это просто вода, — говорит он. — Я ничего туда не подсыпал.

Я беру стакан, стараясь не касаться его пальцев своими, и с жадностью пью. Почему я доверяю ему?

— Спасибо, — шепчу я.

Ничего не отвечая, он забирает стакан, ставит его на столик и берет мою фотографию с родителями.

— Когда я только тебя увидел, я возненавидел тебя. — произносит он.

— Да, я знаю, ты дал мне это понять очень хорошо, — отвечаю я и встаю с кровати. — Мы поменялись местами, заметил?

— Куда ты идешь? — он подходит ближе ко мне, не давая пройти мимо него.

— В ванную. Ты вернулся, чтобы снова мучить меня? — спрашиваю я его уставшим голосом. — Давай, только сейчас не трогай меня, дай мне фору.

— Я не собираюсь тебя мучить, — отвечает он, уступая мне дорогу. — Я хочу быть рядом с тобой.

Я лишь горько смеюсь в ответ. Я захожу в ванную, включаю кран и смотрю на себя в зеркало. С той ночи, когда меня изнасиловали, я больше не хотела видеть мужчин. Врачи, полицейские — все казались мне, что хотят причинить вред или повторить ту ночь. Я боялась. Все, что я смогла сделать, — потребовать, чтобы мне сменили мужчин на женщин, потому что я чувствовала себя с ними в безопасности.

О тех парнях никто больше ничего не слышал, записи с камер куда-то пропали с той ночи. Их до сих пор ищут, но результатов нет. На занятия я тоже больше не ходила. Отчасти потому что у меня все болело, а отчасти потому что там везде были парни. Странно, что я не могу оттолкнуть его. Мы столько лет не виделись, но я все же не смогла выдрать его из своего сердца. С кем бы я ни была в отношениях, с кем бы я ни проводила просто ночь, они не были им. И это абсолютно нездорово, что меня влечет к тому, кто уничтожал меня с детства.

Я разглядываю свое тусклое лицо, потухшие голубые глаза, волосы тусклые, с отросшими корнями. Сняв с себя майку, я рассматриваю тело, на животе и ребрах синяки, которые уже начинают проходить. Я вспоминаю удар в живот, и на глазах выступают слезы. Совершенно забыв о «госте» в моей спальне, я даю волю слезам и рыдаю, как маленькая девочка. Я падаю на колени, сжимая руки с футболкой у груди, и кричу от внутренней боли. И похоже, что я не закрыла дверь в ванную. Джейсон влетает в нее и сразу же садится на пол, обнимая меня. Я вырываюсь, но он не отпускает, я кричу, царапаюсь, прижимаюсь к нему и отталкиваю его от себя.

— Тише, моя маленькая проблема, я здесь, тише, — шепчет он как молитву и прижимает меня к себе крепче. — Ты в моих руках, я не причиню тебе боли, я с тобой, моя обсессия.

Он целует мой лоб, макушку, нос, прижимает меня настолько крепко, насколько может, чтоб не причинить мне боль. Я превращаюсь в его руках в пепел. По щекам текут слезы, из носа текут сопли, я вытираю это все футболкой. Джейсон поднимает мое лицо за подбородок и смотрит своими серыми глазами в мои, и в них я вижу, как плещется такого же цвета океан боли.

Ему тоже больно?

Он целует меня в губы. У него такие мягкие и пухлые губы, словно маршмеллоу. Поцелуй нежный, отчаянный, но требовательный. И я отвечаю ему, но почему? Он прижимает меня крепче, проникает языком в рот с такой настойчивостью, словно он хочет забрать мою боль. Он целует меня медленно, слегка посасывая язык и лаская его им. Мне так тепло. Его руки, которые были моим домом и моим разрушением, снова становятся чем-то родным. Но я все равно помню, что они меня снова могут разрушить.

Я разрываю поцелуй и отвожу глаза в сторону, опустив голову. Он снова прижимает меня к себе и целует макушку. Мы сидим так еще некоторое время, пока я снова собираю свои разбитые кусочки, и наконец он поднимается и берет меня на руки. Джейсон несет меня до кровати с такой бережностью, словно я треснувшая ваза. Он усаживает меня на кровать, берет со стола пачку салфеток и протягивает мне, затем берет стакан и уходит на кухню. Я сморкаюсь под звук наливающейся воды и смотрю в окно.

Город тонет в ночном свете пасмурного дня. Напротив возвышаются многоэтажные здания с темными стеклянными фасадами, вдоль мокрых улиц тянутся ряды припаркованных машин.

Джей снова возвращается со стаканом воды, я принимаю его и пью.

— Бармен подсыпал вам с Грир наркотики в стакан, — ровным тоном сообщает он.

Я лишь поджимаю губы.

— Я не знаю, что ответить тебе на это, — отвечаю я дрожащим от слез голосом.

— Не нужно ничего отвечать, — говорит он. — Но ты не должна говорить полиции о том, что ты знаешь.

— Какого черта? — я смотрю на него растерянным взглядом. — Что ты сделал?

— То, что должен был, чтобы защитить тебя, сестренка.

— Ты гребаный больной ублюдок, Джейсон.

— Я скучал по тебе, Риа, — усмехается он в ответ.

Я тоже скучала по тебе.Но это то, что он больше не услышит от меня. Сердце болезненно сжимается, обливаясь кровью. Идиот. Мудак. Козел. Психопат.

***

Риа — 9 лет

Я просыпаюсь, когда что-то неприятное касается моей кожи. Открыв глаза, я смотрю на большую зелено-коричневую жабу и визжу. Я спрыгиваю с кровати, на которой сидят штук десять лягушек. Придурок. Вчера я проснулась от того, что в моей кровати была огромная крыса, а в рюкзаке еще одна. На глазах стоят слезы, я оглядываю кровать с рептилиями и замечаю краем глаза, как в углу стоит Джейсон и снимает это на камеру. Я быстро убегаю в ванную и закрываюсь, а он смеется мне вслед.

Какой кошмар.

Какой позор. Снова.

Сегодня в школе все узнают, что я испугалась лягушек. Вчерашнее видео с крысами тоже все видели. А потом я подменила его дорогой парфюм на вонючую жидкость для розыгрышей, и от него воняло весь день. Мы воюем между собой уже целый год и развлекаем всю школу.

А как еще пережить травлю старшего сводного брата?

Я мечтала о старшем брате, когда смотрела всякие фильмы. И завидую тем, кто дружит с братом или сестрой. Он ненавидит меня просто потому, что я есть. Потому что его мать вышла замуж за моего отца. Его мать ненавидит меня гораздо больше, чем Джейсон, хотя на людях она становится невероятной «любящей» женщиной. Но в итоге, когда мы остаемся вдвоем, она избивает меня.

Я встаю и смотрю в зеркало, мои щеки красные, глаза мокрые. Я вытираю лицо полотенцем и открываю дверь. Джейсона уже нет, но я слышу его голос из коридора — он кому-то звонит и смеется.

Я иду на кухню, Николь уже стоит у плиты и жарит яйца. Она оборачивается и улыбается.

— Доброе утро, Риа. Как спалось?

Я не отвечаю.

Прохожу мимо нее, открываю холодильник, беру сок и наливаю себе стакан.

— Риа, — говорит она, и ее голос становится жестче. — Ты слышала, что я спросила?

— Нормально, — бурчу я и пью сок.

Она подходит ко мне и кладет руку мне на плечо.

Я напрягаюсь.

— Ты должна быть вежливее, — говорит она тихо. — Джейсон рассказал мне, что ты опять устроила сцену утром.

— Он подселил мне лягушек в кровать! — кричу я и отстраняюсь от нее.

Она смотрит на меня, и ее глаза становятся холодными.

— Не кричи на меня, — говорит она ровно. — Иди в школу.

Я хватаю рюкзак и бегу к выходу, на крыльце меня догоняет Джейсон. Он держит телефон и показывает мне экран. На видео — я, как я визжу и прыгаю на кровати.

— Это уже в интернете, — говорит он и усмехается. — К обеду все в школе увидят.

Я смотрю на него, и внутри закипает злость. Я хватаю его телефон и швыряю на землю. Экран разбивается с хрустом.

Джейсон замирает, его лицо моментально краснеет.

— Ты что сделала, идиотка? — рычит он и делает шаг ко мне.

Я отступаю, но не отвожу взгляд.

— Это тебе за лягушек, — говорю я и поворачиваюсь к машине. — А теперь иди купи себе новый.

Я сажусь в машину и хлопаю дверью. Водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида, но не говорит ни слова. Я смотрю в окно, Джейсон поднимает разбитый телефон. Он смотрит на меня, и его лицо перекашивается от злости.

***

Вечером я сижу на полу в своей комнате и раскладываю перед собой мамины серьги. Маленькие жемчужные капли. Николь разрешила мне забрать их из коробки с вещами, потому что «они все равно никому не нужны». Я держу их в руках каждый вечер перед сном. Они пахнут мамиными духами — чем-то сладким, как ваниль. Или мне кажется, что они пахнут.

Дверь открывается без стука, я не успеваю спрятать серьги.

Джейсон заходит в комнату, жует жвачку и смотрит на меня сверху вниз. Он в футболке с каким-то рэпером, шорты, носки чуть ли не до колен. На ногах новые кроссовки, которые Николь купила ему на прошлой неделе.

— Что это у тебя? — спрашивает он и приседает рядом, не дожидаясь ответа.

Я зажимаю серьги в кулаке.

— Ничего. Уходи.

Он хватает мою руку и разжимает пальцы по одному. Я пытаюсь вырваться, но он сильнее, и серьги падают на ковер.

— О, мамочкины украшения, — говорит он и поднимает одну серьгу, рассматривая ее на свету. — Сколько стоит? Баксов сто? Двести?

— Отдай, — говорю я тихо.

— Или что? — он смотрит на меня и улыбается. — Что ты сделаешь?

Я бросаюсь на него. Мои руки хватают его футболку, и я толкаю его назад. Он падает на спину, но не выпускает серьгу. Я падаю сверху, пытаюсь вырвать ее из его пальцев.

— Отдай! — кричу я и бью его кулаком по плечу.

Он смеется, пока я колочу его кулаками. Затем одной рукой отталкивает меня, и я отлетаю к стене. Голова ударяется о плинтус, а в глазах вспыхивают искры.

Джейсон встает, подходит к окну и открывает его.

— Джейсон, нет, — шепчу я и встаю на колени.

Он держит серьгу над подоконником. Под окном бетонная дорожка, два этажа вниз.

— Скажи «пожалуйста», — говорит он.

— Пожалуйста, — говорю я сразу, без паузы.

Он смотрит на меня, и его улыбка становится шире.

— Скажи «пожалуйста, Джейсон, ты мой любимый брат».

Мои ногти впиваются в ладони, кожа лопается, но мне плевать.

— Пожалуйста, Джейсон, — говорю я, и мой голос дрожит. — Ты мой любимый брат.

Он кивает, как будто доволен.

И разжимает пальцы.

Серьга падает, я лишь слышу тихий звон о бетон.

Я бросаюсь к окну и смотрю вниз. Серьга лежит на дорожке, жемчужина расколота пополам.

Я оборачиваюсь к нему. Он стоит посреди комнаты, засунув руки в карманы шорт, и жует жвачку.

— Ой, — говорит он без всякого сожаления. — Наверное, ветер.

Я смотрю на него, и что-то внутри меня затихает.

Он замечает это, его улыбка на секунду пропадает. Он делает шаг ко мне, но я встаю и ухожу в ванную. Закрыв дверь на замок, я сажусь на край ванны. В руках у меня осталась вторая серьга. Я сжимаю ее так сильно, что жемчужина вдавливается в кожу и оставляет красный след.

Через минуту я слышу, как Николь заходит в мою комнату. Ее голос тихий, но я слышу каждое слово.

— Джейсон, что ты здесь делаешь?

— Ничего, мам. Она сама уронила.

Пауза.

— Иди ко мне, — говорит Николь.

Я слышу его шаги и звук пощечины, не громкий, но четкий.

— Не трогай ее вещи, — шепчет Николь. — Я же тебе говорила. Если ты будешь ее трогать, она может рассказать кому-нибудь о нас. Ты понял?

— Да, мам, — бубнит Джейсон.

— А теперь иди спать.

Шаги удаляются. Я сижу в ванной и смотрю на вторую серьгу в своей ладони. Жемчужина целая. Одна осталась.

Я прячу ее в карман пижамы и выхожу из ванной. Выйдя из комнаты, я подхожу к спальне Джейсона и останавливаюсь у его двери. Она приоткрыта. Он лежит на кровати и смотрит в потолок.

Я стою в дверном проеме и смотрю на него. Он поворачивает голову, когда замечает меня.

Мы смотрим друг на друга.

Он не смеется.

Я не плачу.

— Ты урод, — говорю я тихо.

И возвращаюсь в свою спальню, не дожидаясь ответа.

Глава 5

Риа — 12 лет

Папа изменился после смерти мамы. Он почти перестал разговаривать со мной, часто запирался в кабинете, а за ужином смотрел только на Николь. Если я пыталась что-то рассказать, он кивал, не отрываясь от телефона, и вскоре забывал о моем существовании.

Они с Николь часто ругаются. Я слышу их голоса из своей комнаты, звон посуды и хлопки дверей. Иногда папа уходит из дома, а Николь приходит ко мне.

Она всегда закрывает дверь.

В тот вечер я дожидаюсь, пока она уйдет, и иду к папе. Он сидит за столом в кабинете, перед ним стоит чашка остывшего кофе.

— Пап, посмотри.

Я закатываю рукав и показываю ему руку.

— Что это? — спрашивает он.

— Николь меня ударила.

— Наверное, упала где-то.

— Я не падала. Это она!

Папа вздыхает.

— Риа, не выдумывай. Николь тебя любит.

— Но она меня бьет!

— Хватит кричать. Я устал.

Я опускаю рукав и выхожу, вытирая ладонью мокрые щеки.

В следующий раз я прихожу к нему после очередной ссоры с Николь. Он слушает меня, пока я рассказываю, что случилось, а потом качает головой.

— Ты, наверное, сама ее разозлила.

— Я ничего не делала!

— Не смей так говорить о Николь. Она старается для нашей семьи.

— Тогда почему она меня бьет?

Папа отодвигает чашку и смотрит на меня так, будто я опять испортила ему вечер.

— Иди к себе, Риа.

Я возвращаюсь в комнату и закрываю дверь. Мне хочется разбить что-нибудь, но я просто забираюсь под одеяло и прижимаю к лицу подушку.

***

За ужином Николь улыбается папе и кладет мне на тарелку еще одну порцию.

— Риа сегодня какая-то тихая, — говорит она. — Наверное, опять обиделась на меня.

— Перестань капризничать, — отвечает папа, даже не взглянув в мою сторону.

Я сжимаю вилку и молчу.

Когда они заканчивают ужинать, я помогаю убрать со стола. Николь проходит мимо меня и незаметно сдавливает пальцами мое плечо. Я вздрагиваю, а она тихо усмехается.

Папа ничего не замечает.

Позже я слышу его шаги в коридоре и выглядываю из комнаты. Он проходит мимо моей двери, не останавливаясь.

— Пап?

Он оборачивается.

Я хочу попросить его посидеть со мной, как раньше, но Николь зовет его с первого этажа.

— Иду, — отвечает он ей.

***

В туалете на втором этаже кто-то плачет.

Я собираюсь пройти мимо. Честно. У меня контрольная по алгебре, недописанное домашнее задание по истории и синяк на локте, который я получила вчера, когда Джейсон решил, что дверной косяк — отличное место, чтобы проверить, насколько быстро я умею двигаться.

Но плач не прекращается.

Я заглядываю внутрь. У раковины стоит девочка из младшего класса, кажется, шестого. Она трет лицо рукавом, а на полу валяется раскрытый рюкзак. Тетради разбросаны по мокрой плитке, одна из них размокла в луже.

— Ты чего? — спрашиваю я.

Девочка вздрагивает и торопливо наклоняется за тетрадями.

— Ничего.

— Ага. Поэтому ты решила утопить математику?

Она смотрит на меня испуганно. Я приседаю и поднимаю тетрадь, пока страницы не успели окончательно размокнуть.

— Кто это сделал?

— Никто.

— Слушай, если ты собираешься врать, придумай что-нибудь получше. Например, что на школу напал потоп.

Она всхлипывает и снова отворачивается.

Я замечаю красные пятна на ее шее, словно кто-то держал ее за воротник, и выпрямляюсь.

— Кто?

— Они сказали, что если я пожалуюсь, будет хуже.

— Кто сказал?

Девочка молчит.

Я собираю оставшиеся тетради, складываю их в рюкзак и протягиваю ей.

— Тогда не жалуйся.

Она поднимает на меня заплаканные глаза.

— Что?

— Не жалуйся, — повторяю я. — Просто в следующий раз, когда они полезут к тебе, сломай кому-нибудь нос.

— Я не могу!

— Можешь. Носы у всех одинаковые.

Она смотрит на меня так, будто я сумасшедшая. Возможно, так оно и есть.

— А если меня накажут?

— Тогда скажешь, что я научила.

Я уже собираюсь уйти, когда она тихо спрашивает:

— А тебя тоже обижают?

Я моментально замираю.

— Нет.

Ответ получается слишком быстрым.

Девочка кивает, хотя явно мне не верит. Я быстро выхожу из туалета, не дожидаясь, пока она задаст следующий вопрос.

Джейсон стоит у шкафчиков напротив, прислонившись спиной к стене. Рядом Майк крутит на пальце ключи.