Боль — мой язык

— Повторить? — бармен улыбается, молодой, красивый, глаза цвета виски, идеальная стрижка, улыбка отработанная, как и все в этом месте.

— Да, — натягиваю улыбку на лицо, которое уже забыло, как выглядит без маски. Мышцы не слушаются, но я заставляю их.

Он отходит, рядом с ним две девушки, он флиртует с обеими, готовя мой коктейль. Одна хохочет, громко, фальшиво, вторая подхватывает. Он смотрит на них и улыбается, он получает кого хочет, когда хочет, он часть системы, а я нет.

Я залипаю на эту сценку и не замечаю, как рядом становится мужчина. Не вижу, как пространство вокруг меня сжимается, пока бармен не ставит коктейль передо мной и не наклоняется рядом со мной, обращаясь не ко мне.

— Привет. Что для вас? – спрашивает мужчину. Голос бармена дрожит, он чувствует то же, что и я, изменение давления в воздухе.

— Виски, — отвечает голос за моей спиной. От этого звука по коже пробегают мурашки, как будто кто-то провел лезвием по позвоночнику, холодно и остро.

Тело напрягается, дыхание сбивается, инстинкт кричит «беги», но ноги словно парализовало. Бармен подмигивает мне, бросает трубочку в коктейль, пытаясь вернуть контроль над ситуацией.

— Может, оставишь номер? Для тебя сделаю скидку— спрашивает он меня, пытаясь использовать меня как щит, или просто потому, что не может остановиться.

Вот же пиздюк.

Я хищно улыбаюсь ему в ответ, показываю зубы и качаю головой, мне нечего скрывать, но и нечего давать.

— Нет, — говорю я, и в этом звуке больше угрозы, чем в любом крике.

И тут я бросаю взгляд за его плечо, в зеркало напротив, и вижу его. Высокого, темного, глаза — два черных отверстия в реальности, которые поглощают свет. Я щурюсь, я узнаю этот взгляд, тот самый, с балкона. Мы встречаемся взглядом в отражении. Я не оборачиваюсь к нему, первая рву контакт, если посмотрю прямо, то могу не отвести глаз. Смотрю в коктейль, вытаскиваю трубочку к черту и пью глотками, жгу горло алкоголем, чтобы заглушить голос инстинкта.

Наконец-то опьянение, первый глоток, и мир смягчается по краям, становится вязким, как мед. Я смотрю на руки, на пальцы, они чужие, бледные в этом свете. Я теряюсь в мыслях, секунды, минуты, часы, вечность, время снова ломается.

Я вздрагиваю, когда бармен ставит еще один стакан. Мужчина садится на стул рядом, я чувствую его взгляд в зеркале напротив. Физическое давление на мое существо, и поднимаю голову, но его лицо спрятано за бутылками, за стеклом, как будто он и не человек вовсе, тень, галлюцинация, порожденная алкоголем и усталостью.

Похуй, думаю я, и это освобождает. Допиваю коктейль за два глотка и спускаюсь со стула. Ноги держат, но опьянение накрывает волной, я перебрала. Гналась за этим ощущением, будто оно спасет, но не спасло. Черт, ладно, плевать. Я иду вдоль барной стойки и слышу визг сквозь гремящую музыку, пронзительный, режущий.

— ЁБ ТВОЮ МАТЬ!

Я резко оборачиваюсь, и рыжеволосая девушка в красном платье летит с барного табурета, как будто ее выстрелили из пушки, заряженной шампанским. Руки вверх, бокал вниз, лицо в полной панике, будто она только что поняла, что налоговая знает про ее крипту. Я хватаю ее за локоть, но не из героизма, а скорее по инерции. Если не поймаю, она разобьется, а я потом буду чувствовать себя виноватой весь вечер, пока не напьюсь до состояния «мне похуй на все».

— Спасибо! — выдыхает она, поправляя волосы, которые теперь торчат, как антенны инопланетянки, и смеется, когда страх прошел. — Я думала, что могу стоять на одном месте, но, видимо, гравитация сегодня против меня.

— Ты не первая, — говорю я, отдавая ей бокал, который, кстати, чудом не разбился, и чувствую, как алкоголь делает язык острым. — И не последняя. Особенно после третьего коктейля. У меня есть теория, что алкоголь — это просто лицензия на падение.

Она хохочет, громко, искренне, как будто я сказала что-то гениальное, а не очевидное, и в этом смехе есть жизнь, которой у меня нет.

— Я Триш, — говорит она, и протягивает руку, и я пожимаю ее.

— Аврора, — отвечаю я, и имя звучит чужим в этом шуме.

— Запомню! — говорит она и тащит меня за собой, потому что она такая. Энергия, которую нельзя остановить. — Пойдем, я представлю тебя Дейзи. Она уже пьет что-то фиолетовое и думает, что это любовь.

Я присоединяюсь к ним, и Дейзи — блондинка с острым подбородком, еще более острым языком и глазами, которые видят все, даже то, что ты хочешь спрятать. Одета в черное платье с тонкими бретельками, словно знает, что мы с ней одной крови.

— Ты та самая, что поймала Триш? — спрашивает она, поднимая бровь, и в ее взгляде оценка, принятие. — Уважаю. Она падает чаще, чем мой Wi-Fi в дождь.

— Это не моя вина! — возмущается Триш, и мы смеемся.— Пол был скользкий!

— От пота твоих поклонников? — усмехается Дейзи.

Мы заказываем новые коктейли. Я снова беру что-то с мятой и лаймом, свежее, не сладкое, без этой дерьмовой карамели, которая липнет к мозгам. Триш — что-то розовое, пузырящееся, с зонтиком, потому что «это же искусство!». Дейзи — чистый виски, без льда, без воды, потому что она не верит в иллюзии.

— Я не верю в иллюзии, — говорит она и поднимает бокал. — Только в боль и налоги.

Через час мы уже на танцполе, музыка громкая, а басы как сердце перед остановкой. Ритм, который заставляет двигаться, даже если не хочешь. Триш танцует, как будто никто не смотрит, хотя все смотрят, особенно парни с лицами «я бы», но без смелости подойти. Дейзи танцует, как будто всех ненавидит, но при этом улыбается, как кошка, которая только что съела канарейку. И я между ними, пытаюсь быть частью этого, пытаюсь почувствовать ритм, но мое тело слушается не сразу.

Мы проводим так еще несколько часов, танцуем, пьем коктейли в перерывах, знакомимся и смеемся. Я забываю о тени на балконе, о взгляде в зеркале, о том, что кто-то следит, шум заглушает страх, и в конце концов я очень сильно выматываюсь. Энергия кончается, и мы собираемся домой, потому что клуб закрывается, или потому что мы больше не можем стоять на ногах.

Мы допиваем коктейли и выходим на улицу. Ночь снова встречает нас холодом. Дейзи молча прикуривает сигарету с ментолом, дым вырывается из легких белым облаком. Мы с Триш стоим рядом, качаемся и держимся друг за друга. Земля уходит из-под ног, а мы глупо хихикаем.

— Я вызову тебе такси, — произносит Триш. В ее голосе забота, которая меня душит, но я принимаю ее.

— Что? Нет. Я справлюсь. Это недалеко. Все будет хорошо, — пытаюсь успокоить ее, но она хмурится и пошатывается. Она тоже много выпила, но инстинкт матери сильнее алкоголя.

— Нет. Говори мне свой адрес. Я хочу знать и видеть, что ты добралась до дома. Я оставлю тебе свой номер, напиши мне, как только ты доедешь. Оставь мне свой, чтобы я могла в случае чего связаться с тобой, — она говорит это так сердито, так настойчиво, что у меня не остается выбора, спорить нет сил.

Я диктую ей адрес и свой номер телефона, она звонит, и я записываю ее номер. Телефон вибрирует в руке, как напоминание о связи, которую я не хотела, но получила.

Как только такси подъехало, я обнимаю Триш и Дейзи. Они усаживают меня в него, как ребенка. Триш обращается к водителю, и ее голос меняется, становится стальным, опасным.

— У меня есть маршрут и ваши данные. Если с ней что-то случится, я вас найду и натравлю всех собак. Они отгрызут вам голову. Понятно?

Последние слова произнесла с такой угрозой, словно приставила нож к его глотке. Я вижу, как водитель бледнеет, и я тихонько хихикаю, так, чтобы меня не заметили и не услышали. Он верит ей, видит, что она не шутит.

— Д-д-да, да, — заикаясь, произнес водитель, пока я садилась на переднее место и пристегивала ремень безопасности. Я люблю видеть дорогу.

— Все будет в порядке, Триш. Я тебе напишу, — говорю я, и машу им, посылаю воздушный поцелуй. Они заслужили это, они были реальными в эту ночь.

Мои глаза снова находят мужчину, он стоит на тротуаре и смотрит на меня. Я знаю, что он ждал этого момента. Я щурюсь и показываю ему язык, детский, грубый, последний вызов, прежде чем исчезнуть.

Как только такси отъезжает, я включаю «Luci» ZAND в наушниках, музыка заполняет уши, заглушает мысли, и я засыпаю. Сегодня я едва справилась, этого хватило. Веки уже не слушаются меня, я больше не в силах держать их открытыми.

«Утром — сжечь мир. Вечером — заварить чай и не умереть.

Депрессия, как погода: хуево, но с перерывами на «а вдруг норм?»А.Г.»

Глава 4

Тень

«Пошла в клуб — не танцевать, а напомнить себе, что люди еще издают звуки.

Музыка орет, тела трутся, я стою у бара и думаю: «Бля, я же могла просто лечь и умереть дома».

Но нет — выбрала шум, коктейли и взгляд какого-то уебка, который думает, что я «загадочная».

Загадка, сука, в том, что я еще здесь. А.Г.»

Мы вплетаемся в плотный поток машин, и красные фонари такси впереди мелькают в темноте, как сигналы бедствия, указывающие путь к добыче, которая пытается скрыться в лабиринте улиц.

Куда ты едешь, призрак? Зачем ты бежишь от тишины своего дома в еще больший шум, который только заглушает твои собственные мысли, но не может их уничтожить?

Я сижу на заднем сиденье своего бронированного лимузина. Стекло тонировано так сильно, что меня не видно снаружи, словно я призрак в собственной машине, но я вижу все, как хищник из засады, наблюдающий за движением жертвы. Виктор, держит дистанцию идеально, не приближаясь слишком близко, но и не отставая ни на секунду. Он профессионал, бывший спецназ, который знает, что моя плата зависит от результата. Он молчит, слова лишни, когда нужно слушать ритм города.

Город проплывает мимо размытыми пятнами огней, неоновые вывески отражаются на черном капоте, как кровь на воде. Мои пальцы барабанят по колену, отбивая сбивчивый ритм, я не люблю непредсказуемость. Я люблю контроль, когда все переменные известны и просчитаны, как уравнение с одним неизвестным. А сейчас я не контролирую ситуацию, я следую за ней, и это раздражает меня больше, чем должно. Я привык быть тем, кого ждут, а не тем, кто догоняет, но одновременно это возбуждает меня. Азарт — единственная эмоция, которая еще не выродилась во мне в скуку, и она будит кровь в венах.

Второй клуб называется «Пустота», это название кажется мне ироничным. Будто написано специально для нее, она выглядит как воплощение той пустоты, которую я ношу внутри. Я захожу внутрь следом за ней, остановиться уже невозможно, как нельзя остановить пулю, выпущенную из ствола. Охрана у входа кивает мне, они знают меня, знают, кто владеет всем в этом городе. Дверь открывается без очереди, пропуская меня в чрево зверя, где воздух густой и вязкий, его можно резать ножом. Он пахнет дешевым алкоголем, чужим потом и электричеством, которое перегружает проводку.

Люди сливаются в единую массу, единый организм, который двигается под бит музыки. Я теряю ее сразу, ее рост не выше ста шестидесяти сантиметров, судя по всему. И в этой толпе она как капля воды в океане, невидимая и растворимая. Это бесит меня, я не люблю терять из виду то, что пометил. Я сканирую зал, работаю глазами как камерой наблюдения, разбивая пространство на сектора, углы и выходы, но даже мой высокий рост не помогает. Слишком много тел, слишком много движения, слишком много хаоса, который раздражает мою потребность в порядке.

Внутри зудит непривычное чувство беспокойства. Холодный расчет обычно работает безотказно, я нахожу цель за секунды, но сейчас я теряю контроль, и мысль потерять ее режет сознание, как лезвие. Это уже не просто интерес, это собственничество, которое проснулось слишком быстро. Я сжимаю челюсти, чувствуя, как мышцы напрягаются под кожей. Я говорю себе «нет», я не теряю то, что уже решил забрать, это вопрос принципа и власти. Я не проигрываю даже в мелочах.

Я иду к бару, интуиция подсказывает, что она там, где можно наблюдать за другими, не участвуя в их играх. И наконец я вижу ее, она забирается неуклюже на барный стул, нога соскальзывает с подножки, и она дергается, чуть не падая, морщится от раздражения, словно мир снова оказался неудобным для нее. Слишком грубым и неотесанным, это движение кажется мне искренним в мире фальши. Она сидит на высоком стуле, будто на троне, который слишком велик для нее.

Она заказывает коктейль, я подхожу ближе, занимая позицию рядом. Она не видит меня, все ее внимание сосредоточено на бармене, который флиртует с двумя девушками, которые смеются, закидывая головы назад в демонстративном восторге. Он играет на публику, его жесты широкие, улыбка дежурная, как маска, которую надевают для работы. Он выглядит как петух в курятнике, уверенный в своей власти над этими курами. Она смотрит на них как ученый на насекомых, без эмоций, без оценки, просто фиксирует факт существования. Это равнодушие делает ее особенной в этом месте, где все хотят быть замеченными, где все кричат «посмотри на меня», а она молчит.

Я встаю рядом, плечом к плечу, расстояние меньше метра. Я чувствую тепло ее кожи, исходящее сквозь ткань платья, как излучение от маленького реактора. Но она не шарахается, не чувствует опасности, или чувствует, но ей все равно. Это бесит меня, мое присутствие всегда меняет атмосферу, заставляет людей замереть или сбегать, а она продолжает дышать в своем ритме. Я чувствую ее запах духов, что-то сладкое с холодным оттенком, мята и смородина. Она не вздрагивает, когда я делаю вдох, и это вызов, который я принимаю. Мне нравится ломать то, что не гнется. Бармен ставит стакан перед ней и замечает меня. Его лицо меняется мгновенно, когда он узнает меня, он знает, кто я. Страх смешивается с уважением в его глазах, заставляя его ссутулиться, инстинкт самосохранения сильнее желания заработать чаевые.

— Привет. Что для вас? — спрашивает он, и его голос дрожит, несмотря на попытку казаться уверенным, у него проступает пот над верхней губой.

— Виски. Чистый, — говорю я. Мой голос звучит громче, чем нужно, низкий и режущий воздух, как металл по стеклу, и я замечаю, как ее пальцы сжимают бокал.

Она поворачивает голову, услышав мой голос рядом. Я чувствую, как ее дыхание меняется на секунду, сбивается с ритма, но потом снова становится ровным. Это меня интригует, она контролирует себя лучше, чем должна в таком состоянии. Бармен решает поиграть, видит, что я не реагирую на него, и переключается на нее. Она кажется ему более легкой добычей. Он берет коктейльную трубочку, крутит ее в пальцах, демонстрируя ловкость, которой у него нет, и закидывает ей в коктейль.

— Может, оставишь номер? Для тебя сделаю скидку, — говорит он и улыбается уверенно, как самец, предлагающий сделку, которая ему выгодна, не понимая, что стоит на краю пропасти.

Она смотрит на него и улыбается в ответ, но не добро, не кокетливо, а хищно. Уголки ее губ поднимаются вверх, а глаза становятся холодными, как сталь в мороз. Я чувствую удар адреналина в солнечное сплетение. Она мотает головой, и ее голос звучит тихо, но четко, как выстрел с глушителем.

— Нет.

Одно слово, но в нем столько яда, столько абсолютного отвержения, что бармен бледнеет и отступает, понимая, что перешел границу, которую нельзя переходить. Я замираю, эта улыбка... Я видел много улыбок в своей жизни, испуганные, продажные, лживые, но эта была настоящей, опасной, она показала ему зубы. Она не жертва, она волк в овечьей шкуре. Моя кровь стучит в висках, ритм ускоряется. Я хочу увидеть эту улыбку снова, но для меня, чтобы она была направлена на меня. Даже если это будет улыбка перед укусом. Боль от нее будет слаще удовольствия от других. Адреналин растекается по венам, впервые за годы я чувствую себя живым, я нашел того, кто может меня укусить, и это опьяняет сильнее алкоголя.

Она допивает коктейль, ставит стакан на стойку и встает, чтобы уйти. Впереди кто-то падает со стула, девушка, которая не удержала равновесие от алкоголя. Толпа смеется, чужая неудача всегда смешна, всегда подтверждает, что ты лучше других. Она проходит мимо, но останавливается. Ловит девушку, едва удерживаясь на ногах сама, но держит ее, не давая упасть. Движение неожиданно, я не ожидал от нее жалости, не ожидал человечности в этом месте. Девушка смеется и благодарит, они о чем-то говорят, и рыжая подруга утягивает ее в толпу. Я снова теряю ее из виду, но слежу за рыжей головой ее спутницы, она высокая и заметная, как маяк в тумане.

Я ухожу в тень и становлюсь частью стены, наблюдателем, невидимым глазом. Я вижу, как она танцует немного неумело, движения скованные, но искренние. Она смеется, ее улыбка режет меня, как лезвие по коже, оставляя след, который не смыть водой. Я достаю телефон, экран светится в темноте, освещая мои пальцы. Пишу сообщение своим людям, которое уходит за секунду по защищенному каналу, время играет против меня. «Найти ее. Имя. Адрес. Все. Завтра хочу видеть досье на столе».

Мне нужно знать, кто ты, что у тебя в голове, почему ты смотришь на меня так, будто я пустое место, фасад, который не заслуживает внимания. Я не привык быть невидимым для тех, на кого смотрю. Они устают танцевать и, похоже, решают ехать домой. Я иду за ними, затерявшись в компании людей у выхода, как тень, которая приросла к ногам.

Они прощаются на улице, обнимаются и усаживают ее в такси. Она машет им, посылает воздушный поцелуй, который кажется мне адресованным мне. Хотя я знаю, что это не так, она ведь игнорирует тот факт, что я существую. Дверь закрывается, такси трогается, она смотрит в окно. И видит меня сквозь стекло, расстояние ничего не значит для того, кто хочет видеть.

Я не прячусь, пусть видит, пусть знает, что я здесь, что я следую за ней, что я выбрал ее. Она щурится и показывает мне язык. Детский, грубый вызов, который ударяет прямо в лицо. Такси уезжает, растворяясь в ночи, оставляя меня стоять на тротуаре, где ветер бьет в лицо, холодный и резкий.

Я касаюсь губ, и впервые за десять лет я хочу улыбнуться, она дала мне эмоцию, но не буду, улыбка — это слабость. Это признак того, что ты открылся, а я не могу позволить себе быть открытым. Ты думаешь, это игра, маленькая? Ты права. Но правила пишу я, и я уже выиграл. Я знаю, где ты живешь, а ты не знаешь, кто я, и это мое преимущество, которое я использую полностью, как шахматист, который видит доску на десять ходов вперед.

Я жду, пока ты танцуешь, я изучаю каждый жест, каждый вдох. Ты не уйдешь, не сегодня. Охота только началась, а хищник всегда находит того, кто забыл закрыться в доме.

***

Я просыпаюсь ровно за минуту до сигнала будильника, как это происходит всегда. Мое тело знает время лучше, чем любые часы, и дисциплина — это единственное, что держит меня в реальности, когда сны пытаются утащить меня в прошлое.

В комнате царит темнота благодаря плотным шторам, которые не пропускают ни луча света. Мне нравится эта темнота. Она скрывает то, чего нет, скрывает пустоту на другой стороне кровати. Я не включаю свет и сразу направляюсь в ванную, где зеркало встречает меня холодным отражением. Я принимаю ледяной душ, вода заставляет кожу сжиматься, а мышцы напрягаться. Не жду, пока вода станет теплой, комфорт делает меня слабым. Мне нужно это ощущение холода, чтобы окончательно проснуться и почувствовать границы своего тела. Понять, где заканчиваюсь я и начинается мир.

Вода стекает по спине, как тысячи ледяных пальцев. Выйдя из душа, я одеваюсь в темноте. Пальцы находят рубашку, брюки и ремень на своих местах, порядок остается единственным, что имеет для меня значение в этом хаосе. Одежда сидит идеально, как вторая кожа, скрывая шрамы и оружие.

Я подхожу к зеркалу и вижу лицо без эмоций, глаза темные, почти черные. И в них нет ничего, кроме привычной пустоты, к которой я давно привык. Она безопаснее надежды, которая всегда обманывает.

Завтрак состоит из черного кофе без сахара. Сахар портит вкус, делает его ложным. Я пью его, стоя у окна, глядя на город, который просыпается внизу, как муравейник, где каждый занят своим делом, не зная, что ими кто-то управляет. Люди бегут к метро, толкаются и пьют кофе на ходу. Они верят, что сегодня будет лучше, чем вчера. Но я смотрю на них сквозь стекло как на насекомых, которые не знают, что живут в этом муравейнике, который я могу сжечь одним звонком.

Меня ждет черная тонированная машина с пуленепробиваемыми стеклами у подъезда. Нет, я не параноик, я просто реалист, который знает цену своей жизни и цену чужой зависти. Водитель приветствует меня, я отвечаю кратко. Я предпочитаю приятную тишину в салоне, где пахнет кожей и оружием, которое лежит в бардачке, готовое к использованию.

Мы приезжаем к зданию моей компании, которое занимает весь верхний этаж небоскреба. Стекло, сталь и воздух, холодный и чистый. Лифт поднимает нас за секунды, словно выстреливает в небо. Секретарша, Оливия, встречает меня у лифта с перечнем встреч. Она выглядит идеально, как и положено человеку, который работает на меня. Но я вижу страх в ее глазах, когда она поднимает взгляд. Она знает, что я могу уничтожить ее карьеру одним словом.

Я отсекаю ненужное, отменяю совет директоров, они бесполезны и могут прислать отчет. Прохожу в кабинет, который слишком велик для одного человека, но я люблю пространство, оно дает ощущение власти, возможности шагать широко, не натыкаясь на стены. Сажусь в холодное кожаное кресло, которое скрипит под моим весом, на столе лежит стопка бумаг, чьи-то судьбы, которые решаются чернилами. Я беру тяжелую металлическую ручку, холодную и гладкую на ощупь. Подписываю документы, не читая их, я всегда знаю, что там, цифры, проценты и акции — это язык, на котором говорит мир. И я владею им свободно, хотя он и мертвый, лишенный души, как и все, что связано с деньгами.

В десять приходит клиент, нефть, газ, что-то такое, что должно быть важным, но для меня это просто цифры. Он потеет в дорогом костюме, который сидит плохо, он не привык к такой цене, к такому уровню власти, который давит на него физически. Его голос дрожит, когда он начинает говорить о партнерстве. Я молчу, позволяю тишине давить на него лучше любого крика. Тишина заставляет людей заполнять ее своими страхами, оправданиями, ложью. Он начинает ерзать на стуле и вытирать ладони о брюки, оставляя влажные следы на ткани.

Я спрашиваю прямо, сколько он хочет украсть, он бледнеет. Кажется, он не ожидал, что я знаю его игру, что я вижу его насквозь, как рентген. Он пытается оправдаться, но я требую подписать цифры и уйти, не тратить мое время, которое дороже его жизни. Он подписывает быстро, его рука трясется, он понимает, что вышел от меня живым только по моей милости, и когда дверь за ним закрывается, я выдыхаю.

Я осознаю, что скука везде. Она в деньгах, власти и женщинах в лобби, которые надеются попасть на ужин. Все вокруг предсказуемо и куплено. Я хочу чего-то настоящего, того, что нельзя контролировать, нельзя купить, нельзя заставить подчиниться просто потому что у меня есть деньги, и эта мысль возвращает меня к ней, к ее взгляду в зеркале бара.

Я встаю из-за стола и подхожу к окну, город внизу лежит как на ладони: крыши, дороги и парки. Где-то там есть люди, которые чувствуют, которые плачут, смеются и страдают. Я забыл, каково это, я закрылся от мира броней цинизма.

Но сегодня утром я вспомнил, вспышка из темноты клуба не дает мне покоя. Она преследует меня даже среди белого дня и стерильных офисных стен, словно навязчивая ошибка в безупречном коде, которую необходимо исправить, чтобы система работала нормально. Вытянутый язык, детский вызов. Она не испугалась, не стала играть в привычную игру «кто главнее», просто показала мне, что я для нее — часть иллюзии, не заслуживающая даже страха. Это должно было взбесить меня, заставить уничтожить ее одним звонком. Но вместо этого я чувствую холодное возбуждение, ползущее под кожей, словно я нашел единственную переменную в мире, который давно собран из предсказуемых констант и лжи.

Стук в дверь прерывает мои размышления, и в кабинет входит мой помощник Дэвид. Надежный человек, который умеет быть немым, как рыба, и появляется именно тогда, когда он нужен, словно телепортируется из тени. Он молча кладет на стол тонкую папку. Она слишком тонкая для человека, который смог так глубоко зацепить меня своим безразличием, словно передает приговор или приглашение в бездну. Черная кожа обложки кажется мне холодной на ощупь.

— Источники? — спрашиваю я, не поднимая глаз на него. Все мое внимание уже приковано к этой папке, которая скрывает ее жизнь на нескольких листах бумаги. Я чувствую напряжение в пальцах, желание схватить ее.

— Все легальные, мистер Валент, — отвечает он ровным голосом. Он знает, что я не терплю незаконности в своих делах, если это не оправдано целью. Я киваю и отпускаю его жестом руки. Мне не нужны подробности, мне нужен результат. Я остаюсь наедине с информацией, которая может объяснить мне ее природу.