Боль – мой язык

Лириен Кейл

Боль – мой язык

Слово автора и триггер-предупреждения

СЛОВО АВТОРА

Эта книга – не фантазия. Это крик изнутри депрессии.

Я написала её не для того, чтобы показать вам красивую любовь. Я написала её, чтобы показать, что иногда любовь – это единственное, что стоит между человеком и пустотой. Но даже она не всегда может спасти.

Здесь нет сказок. Нет исцеления по щелчку пальцев. Нет «они жили долго и счастливо», потому что депрессия не уходит навсегда. Она может затихнуть, может отпустить, но она всегда рядом. Как шрам. Как тень.

О ГЕРОЯХ И ИХ ПРАВДЕ

Аврора – призрак в своём теле. Ей плевать на вещи, она забыла, как чувствовать. Она не жертва обстоятельств, она человек, который существует на своих условиях: носит одну футболку неделями, пишет сарказм вместо криков, хочет исчезнуть, но не умереть.

Кассиан – тень, что наблюдает. Он не спаситель. Он не может вылечить Аврору. Он может лишь быть якорем, пока шторм не утихнет. Но шторм может не утихнуть никогда. Его контроль – это не любовь, это его способ справиться со своим страхом потери.

Их динамика – это не модель здоровых отношений. Это союз двух сломанных людей, которые нашли способ существовать вместе внутри своей болезни. Он становится лезвием для её кожи, чтобы очертить реальность. Она принимает его контроль, потому что боль – единственный язык, который они оба понимают. Это не норма. Это крик о помощи, облеченный в форму близости.

О ПРИРОДЕ БОЛИ

В этой книге депрессия показана без прикрас. Это не украшение, не «грустная эстетика». Это болезнь. Химический сбой. Генетика. Она не лечится поцелуями, дорогими подарками или присутствием другого человека.

Сексуальные сцены, игры с ножом, дыханием и болью изображены не как эротическое развлечение, а как ритуалы их существования. Для героев это способ почувствовать границу между жизнью и смертью. Способ доказать себе: «Я здесь. Я чувствую. Я жив».

Важно: Это документация выживания, а не руководство к действию. В реальности насилие – это преступление, а не любовь. Не пытайтесь повторить это.

КОНТЕНТ-ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

Для взрослой аудитории 18+.

Эта книга содержит описание сложных психологических и физических состояний, которые могут вызвать сильную эмоциональную реакцию. Если вы находитесь в уязвимом состоянии, пожалуйста, отложите чтение и обратитесь за поддержкой.

Сцены и триггеры:

Удушье: «Ты ещё дышишь. Значит, ты здесь». (Игры с дыханием как способ контроля реальности).

Нож на коже: «Я могу уничтожить тебя. Но не делаю этого. Потому что ты – моя». (Контакт с острыми предметами).

Проникновение: «Я касаюсь самой глубины твоей пустоты и говорю: "Я вижу тебя"». (Анал, фистинг – как ритуал заполнения пустоты).

Оргазм: «Твоё тело предаёт тебя. Оно хочет жить. Даже когда ты – нет». (Сквирт, множественные оргазмы – как физиологический сброс напряжения).

Пистолет у виска: «Выбери: умереть сейчас или бороться со мной». (Угрозы оружием, игра со смертью).

Утопление: «Страх – это эмоция. А ты забыла, как чувствовать». (Страх глубокой воды, погружение с последующим спасением).

Высота: «Гравитация не властна над тобой, пока я держу». (Страх высоты, секс у панорамного окна на этаже).

Кровь на простынях: «Это наша свадьба. Мы женаты на боли».

Психологическое содержание:

Клиническая эндогенная депрессия показана как хроническое, врождённое состояние – без триггерных событий и без «излечения любовью».

Алекситимия – трудности в распознавании и выражении эмоций.

Диссоциация и ощущение «исчезновения» представлены как механизм выживания.

Суицидальные мысли присутствуют в форме философских размышлений; без описания методов и без призывов.

Синдром отмены антидепрессантов описан через общие симптомы – тревогу, дезориентацию, физический дискомфорт; без медицинских рекомендаций.

Газлайтинг проявляется во время изоляции, включает искажение реальности и подмену личных вещей.

Физическая и психологическая интенсивность:

Самоповреждающее поведение упоминается как намёк; без одобрения, не призыв к действию.

Нарушение личных границ – слежка, установка камер, чтение заметок, показано как проявление страха потери, а не как романтический жест.

Угрозы насилием (нож, пистолет) используются как язык власти и доверия, а не как реальное насилие.

Зависимости и телесность:

Алкогольная зависимость упоминается в контексте попыток заглушить боль.

Отказ от еды и потеря аппетита показаны как симптомы депрессии.

Чувство отчуждения от собственного тела выражено фразой: «это не моё».

Структура и Финал:

Нелинейность реальности: История не гарантирует единого исхода. Реальность в книге хрупка и может меняться.

Возможность потери: Допустим необратимый исход событий. Смерть может присутствовать не как драма, а как личный выбор или следствие болезни.

Нет гарантированного HEA: Не ждите традиционного «счастливого конца». История честна настолько, насколько честна жизнь.

ВАЖНОЕ НАПОМИНАНИЕ

Кассиан – не герой-спасатель. Он такой же сломанный, как и Аврора. Их отношения – не модель для подражания. В реальности насилие – это преступление, а не любовь. В реальности контроль – это не забота, а нарушение границ.

Если вы читаете это и чувствуете, что тонете – пожалуйста, не оставайтесь одни.

Книги не могут позвонить за вас. Персонажи не могут держать вас за руку ночью. Если узнаете себя в Авроре: пожалуйста, знайте, что вы не одни.

Но помните: книга – это вымысел.

В реальности у вас есть право на помощь. На лечение. На жизнь без боли.

Если вам плохо, если вы чувствуете, что не справляетесь:

Позвоните специалисту. Это не стыдно. Это акт силы.

Не оставайтесь одни. Даже если кажется, что вас никто не понимает.

Вы важнее любой истории.

Телефон доверия (РФ): 8-800-2000-122 (круглосуточно, анонимно, бесплатно).

Кризисная служба: 8-800-333-44-34.

Сайты: телефондоверия.рф, психология.рф.

Скорая помощь: 103 или 112 (если есть угроза жизни).

Фонд «Ты не одна»: tyneodna.ru (помощь женщинам в кризисе).

Проект «Помощь рядом»: pomogka.online (чат поддержки).

Пролог

Пролог

Тяжёлый вздох вырывается из груди, когда я захожу в спальню, и звук кажется слишком громким для этой гробовой тишины. Блять, опять темнота. Я не включаю свет. Нахуя он нужен, чтобы лучше видеть пыль, которая собирается в углах, как мои собственные мысли?

Подсвечиваю телефоном под ноги, луч выхватывает из тьмы ворсинки ковра и тени мебели. Я бреду к тумбочке, шаркая босыми ногами по холодному полу. Нужно записать, пока не забыла, пока эта мысль не растворилась в очередном приступе похуизма. Пальцы стучат по экрану, и мне кажется, что этот стук слышен во всём доме.

Свобода – это не когда ты можешь всё. Это когда тебе похуй, что ты не можешь ничего.

Выглядит пафосно. Как цитата из Pinterest для депрессивных домохозяек. Но мне похуй. Удаляю кавычки и нажимаю «Сохранить». Я снимаю с себя одежду. Ткань липнет к коже, раздражает, будто кто-то водит наждачкой по нервам. Футболка падает на пол бесшумной кучей, джинсы следом. Я остаюсь полностью голой. Не ради секса и не ради себя любимой. Просто чтобы чувствовать кожей воздух, чтобы не было барьеров между мной и миром, который меня не хочет и никогда не хотел. Мне нечего скрывать от стен, которые видели меня хуже, видели меня живой и мёртвой одновременно.

Я чиркаю спичкой и дерево ломается с сухим треском. Огонь вспыхивает резко, жадно, обжигая кончики пальцев. Подношу к фитилю свечи и наблюдаю, как огонь перетекает со спички на воск, словно передавая эстафету боли, которая никогда не кончается. Комната наполняется запахом арбуза и мяты – сладким, ложным утешением, которое я покупаю в надежде, что хоть что-то будет пахнуть нормально. Я вдыхаю глубоко, позволяя теплу коснуться лица, но внутри всё равно холод.

Я беру телефон в руки и перечитываю заметку. Выглядит как правда. Или как ложь, в которую хочется верить, чтобы не сойти с ума окончательно. Пока разворачиваюсь к комнате, нажимаю «Опубликовать». Пусть читают. Пусть думают, что я философ, а не просто уставшая сука.

В углу, там, где раньше была только густая тень, загорается экран. Холодный белый свет выхватывает силуэт. Сердце пропускает удар, но я не кричу. Нахуя кричать? Он снова здесь. Он никогда не прячется. Он сидит в кресле, в тени, которую я не заметила, потому что не искала. Я была слишком занята своими тараканами. Свет телефона выхватывает его лицо из темноты. Он смотрит не на мое тело. Нахуй ему моё тело, когда он может смотреть в душу и видеть там выжженную землю. Он смотрит мне в глаза.

Мы молчим несколько секунд, которые растягиваются в вечность, вязкую и липкую, как смола. Несколько ударов сердца, которые звучат как выстрелы в тишине комнаты. В его глазах нет похоти. Нет угрозы. Там только спокойное, хищное принятие, будто он имеет право сидеть в моей спальне в три часа ночи. Он видит не моё тело. Он видит мою суть, всю мою сломанность, и это пугает больше, чем нож у горла. Запах мяты смешивается с холодным ароматом дождя и табака, идущим от него. Воздух становится густым, им трудно дышать.

Я наблюдаю, как он поднимается из глубокого кресла, словно вырастает из самой тени, становясь выше, темнее, реальнее. Тень скользит по его лицу, скрывая выражение, но я чувствую его взгляд на своей голой коже, будто физическое прикосновение. Свет свечи выхватывает очертания его фигуры: широкие плечи, тёмная одежда, лицо, которое всегда слишком спокойно для человека, находящегося в чужой спальне без приглашения. Он делает шаг из угла – не ко мне, а мимо. Проходит так близко, что я чувствую тепло его тела, но не касается. Выходит из комнаты, оставляя дверь приоткрытой.

Я остаюсь стоять одна, голая, с телефоном в руке. И понимаю, что замок на двери никогда не имел смысла. Потому что когда кто-то хочет войти, он входит. А когда кто-то хочет видеть, он видит. И я не знаю, что хуже: быть одной в темноте или знать, что ты никогда не была одна.

Глава 1

Глава 1

Призрак

«Сегодня я остаюсь.

Без причины.

Просто потому что могу. А.Г»

Я опаздываю, как всегда, потому что чувство времени у меня нарушено так же сильно, как и всё остальное в этой жизни. Мари ждёт у «12:00» уже минут десять, а я всё ещё бегу через парк, как идиотка без машины в стране, где даже у кошек есть электрокары и личный водитель. Телефон болтается в руке, чёрный iPhone с экраном, который треснул неделю назад. Но я так и не дошла до сервиса, потому что слишком занята тем, что забываю, зачем вообще вышла из дома и почему мне должно быть до чего-то дело.

– Ну давай, сука, не подводи меня сегодня, – бормочу я себе под нос, перепрыгивая через лужу, которая кажется глубже, чем должно быть в цивилизованном городе.

И тут я, конечно же, подвожу саму себя, потому что вселенная любит баланс и всегда наказывает за излишнюю самоуверенность. Нога скользит на мокром камне, покрытом слизью осенних листьев, и я лечу вперёд, чувствуя, как гравитация резко вспоминает о своём существовании. Но телефон меня уже опередил, потому что техника умирает быстрее, чем люди.

– Блять, ну только не это, – шепчу я в асфальт, чувствуя вкус грязи на губах.

Он падает на землю и разбивается окончательно, издавая звук, похожий на хруст костей маленького существа. Экран теперь представляет собой абстрактное искусство, которое никто не купит: чёрные паутины по стеклу, а кнопка блокировки впала внутрь, будто пытаясь спрятаться от реальности.

– Ёб твою мать! – рычу я, поднимая эту херню с земли, и мне хочется швырнуть её обратно, но это ничего не изменит. – Ты серьёзно? Я же тебя ещё неделю назад просила не ломаться! У меня нет сил на драму с техникой!

Мимо проходит какая-то старая сука в дорогом пальто и смотрит на меня осуждающе, будто говорит: «Ты сама виновата, дура, зачем бежала, если можно было заказать такси». Я игнорирую её взгляд, потому что мне похуй на мнение людей, которые живут в мире, где всё работает правильно.

Бегу дальше, чувствуя, как колено ноет от удара, и волосы развеваются за спиной, как знамя проигравшей стороны, которое никто не хочет подбирать. На мне сегодня чёрный свитер, который колется. Джинсы, которые жмут, и кеды, которые стерли пятки. Выгляжу как гот-студентка, которой двадцать девять лет, но мозги остались в семнадцать. Потому что я застряла в том возрасте, когда проблемы казались концом света.

Наконец-то я добегаю до кафе и, глядя в отражение витрины, поправляю волосы, которые выглядят так, будто я пережила ураган. Я захожу в помещение, и меня сразу обдаёт запахом жареных зёрен и сладкой выпечки, который кажется слишком насыщенным для моего желудка.

Мари уже сидит у окна, и она выглядит безупречно, как всегда. Потому что у неё есть сила воли, а у меня только депрессия и кофеин. Длинные черные волосы до поясницы, синие глаза, кожа бледная, такая же как у меня, будто мы обе забыли, как выглядит солнце. Наверное, нам немного стоит позагорать, но для этого нужно выйти из дома, а это слишком сложная задача. Она одета в чёрное платье, кожаную куртку и ботинки, которые стоили дороже моего ноутбука, вместе взятого с ремонтом телефона.

Мари работает архитектором. Строит дома для других, но мечтает открыть винный бар под названием «Трезвость – миф», и я обожаю её за это. Потому что она понимает, что алкоголь – это единственное законное утешение.

Кафе маленькое, уютное, с кирпичными стенами, полками с книгами, которые никто не читает. С запахом свежей выпечки, который перебивает запах моего отчаяния. На окнах висят белые занавески, которые Мари называет «шторами для бабушек, которые читают Пруста и делают вид, что понимают жизнь». Столики деревянные, стулья неудобные, но фотогеничные. В этом городе важно только то, как ты выглядишь в инстаграме, а не то, как у тебя болит спина.

Идеальное место для тех, кто хочет выглядеть интеллектуалом, но на самом деле просто пьёт кофе за восемь долларов и делает вид, что у них есть планы на будущее. Мари видит меня и закатывает глаза, потому что она знает меня слишком хорошо и уже устала от моих выходок.

– Ты опять бежала? – спрашивает она, и в её голосе звучит смесь раздражения и заботы.

– Ага, как будто за мной гнался сам чёрт с мотыгой, – говорю я, плюхаясь на стул и чувствуя, как кости благодарят меня за покой. – И уронила телефон. Теперь он современное искусство, которое нельзя повесить на стену.

Она смеётся, и этот звук кажется мне настоящим в этом пластиковом мире.

– Ты хоть не упала сама? Покажи, что у тебя там с телефоном, потому что я знаю тебя, ты могла разбить его об собственную голову.

– Конечно же я упала. – говорю я, закатывая глаза. И кладу аппарат на стол, как экспонат в музее неудач. – Вот. «Разбитая реальность», 2026 год. Автор – я, в состоянии полного идиотизма и хронической усталости.

Мари тычет пальцем в экран, осторожно, будто боится порезаться об осколки.

– Он вообще работает? Или это просто пресс-папье?

– Иногда, – отвечаю я, пожимая плечами. – Если поговорить с ним ласково или пнуть об стену. Вчера помогло, но сегодня он решил окончательно уйти в себя.

Я заказываю чёрный чай с мятой. Кофе сегодня заставит моё сердце выпрыгнуть из груди от тревоги.

– Как твой базилик? – спрашивает Мари, зная, что это безопасная тема, которая не приведёт к экзистенциальному кризису.

– Умер, – говорю я спокойно, потому что смерть растений меня больше не удивляет. – На третий день. Хотя я даже не поливала его, потому что забыла, что оно живое.

– Бля, – говорит Мари, и в её голосе звучит искреннее сочувствие к растению, которому повезло меньше, чем мне.

– Бля, – я киваю в ответ, и она смеётся, потому что мы понимаем друг друга без слов.

– А мой новый парень вчера испёк пирог… с солью вместо сахара, – рассказывает она, и я вижу, как она пытается вернуть разговор в лёгкое русло.

– Блять, – говорю я, представляя этот шедевр кулинарного искусства. – Может, это новый тренд? «Солёный десерт для тех, кто уже наплакался»?

– Открывай кофейню, – предлагает она, подмигивая. – Назови «Ёб твою мать, кофе».

– Сделка, – отвечаю я, и мы смеёмся, потому что юмор – это единственная защита от безумия.

Мы говорим о налогах, о том, как в Сиэтле подняли цены на кофе, будто это заговор, чтобы мы все стали трезвенниками и начали любить свою жизнь. Обсуждаем новый сериал, который «ничего, но можно смотреть, пока ешь чипсы и забываешь, кто ты». Когда я ухожу, Мари обнимает меня, и я чувствую тепло её тела, которое кажется мне чужим после холода улицы.

– Не теряй телефон, а то я не найду тебя, если ты решишь исчезнуть, – говорит она, и в её голосе звучит намёк, который я игнорирую.

– Не потеряю, – вру я, потому что потеря себя – это вопрос времени. – Он и так уже наполовину призрак, как и я.

***

Я иду в сервис на Пайк-стрит, но не потому что хочу, а потому что этот кусок пластика – последняя связь с цивилизацией. И если он окончательно сдохнет, я начну писать сообщения голубями, что будет выглядеть странно даже для этого города. По дороге разглядываю Сиэтл, который кажется мне декорацией к фильму, где все актёры кроме меня знают сценарий. Этот город – будто его рисовали акварелью, которую забыли просушить: всё серое, мокрое, стеклянное. Слишком технологично, чтобы быть настоящим. Даже голуби под карнизами небоскребов не смеют гадить на тротуар, потому что боятся нарушить порядок корпораций. Мимо проходит женщина с собакой-пуделем в дождевике, и я чувствую укол зависти к животному, которое одето лучше меня.

Я шепчу себе под нос:

– Блять, даже твоё животное одето лучше меня, и это говорит о многом.

На углу парень играет на скрипке. Звук кажется мне красивым, потому что в нём есть боль, которую я понимаю. Я бросаю монетку в кепку и говорю:

– Продолжай, братец. Ты отвлекаешь меня от мыслей о том, что мой телефон – мертвец.

Он улыбается, и я киваю, проходя мимо, потому что мы оба знаем, что музыка не спасёт, но поможет дотянуть до вечера. Подхожу к сервисному центру и снова оглядываю себя в стеклянное отражение, которое не льстит мне. Я выгляжу как человек, который только что выжил из апокалипсиса и теперь пытается вписаться в обычную жизнь: волосы снова растрепались ветром, свитер помят, брызги на джинсах от падения, глаза – как у кошки, которая три дня не спала и видела слишком много смерти.

За прилавком сидит парень лет тридцати, в очках, с лицом «я уже видел тысячу таких, как ты, и все вы хотите чуда, но я могу предложить только ремонт».

– Здравствуйте, – говорит он без энтузиазма. Для него это просто работа, а для меня – вопрос выживания.

– Привет, – отвечаю я, кладя аппарат на стойку как труп на вскрытие. – Мой телефон решил, что он – современное искусство, и я не знаю, как его убедить вернуться в реальность.

Он осматривает его, поворачивая в руках, и я вижу, как он оценивает ущерб.

– Уронили? – спрашивает он, хотя видит всё сам.

– Ну, если быть точной – я упала, а он просто воспользовался моментом, чтобы сбежать от меня, потому что устал от моей депрессии.

– Понятно, – кивает он, и я вижу, что он не верит ни слову, но слишком вежлив, чтобы сказать это. – Экспресс-диагностика?

– Да, – говорю я, и мой голос звучит уставше, чем я хотела. – И если можно – просто склейте его душу. Не обязательно экран. Главное, чтобы Заметки работали, потому что там вся моя жизнь.

– Мы не лечим души, – говорит он сухо, и в его голосе звучит правда, которая режет глаза. – Только железо.

– Жаль, – вздыхаю я, потому что железо проще починить, чем голову. – У него такая сложная психика, как и у хозяйки.

Он почти улыбается, почти. Клиенты с проблемами обычно не смешные.

– С вас сорок пять долларов за экспресс. Готов будет через три часа, если он не решит умереть окончательно.

– Отлично, – говорю я, доставая карту. – Если он оживёт – я куплю ему свечку. С арбузом. Он любит свежие запахи.

– Забирайте после 15:00, – говорит он, уже набирая данные, потому что разговор окончен.

– Спасибо, доктор, – киваю я. – Вы – последняя надежда человечества в этом здании.

Выхожу на улицу, и солнце светит так ярко, что мне хочется спрятаться в тень, потому что свет требует энергии, которой у меня нет. Птицы поют, и это раздражает меня, потому что они слишком счастливые для этого мира. Я думаю: «Ну что ж, может, сегодня не мой день умирать. Может, сегодня мой день – получить обратно кусок пластика, который притворяется моим другом и хранит мои секреты».

***

Я: Забрала телефон. Связь, сучки. Не радуйтесь слишком сильно.

Мари: Связь, детка. Чем занята? Спасение мира или себя?

Я: Сижу на причале. Созрела идея отметить новоселье, чтобы вы не забыли, где я живу.

Брук: Я думала, этого не случится. Ты же ненавидишь людей. Когда планируешь?

Я: Пока не знаю. Нужно разобраться с документами, потому что бюрократия убивает быстрее депрессии. Коробки почти разобрала. Для книг придется докупать шкаф. Не пойму, что больше бесит: отсутствие шкафа или количество книг, которые я никогда не прочитаю.

Мари: Когда я состарюсь, у меня тоже будет столько же книг. Но у тебя, скорее всего, уже будет отдельный дом для них, потому что ты не умеешь выбрасывать прошлое.

Брук: Факт! Ты живёшь в библиотеке мертвецов.

Я: Для вас вход будет платным. Сучки. Цена – бутылка вина и отсутствие вопросов о моем состоянии.

Я блокирую телефон и смотрю в чёрную воду, которая кажется мне более понятной, чем люди. Озеро неподвижно, словно зеркало, перевёрнутое вверх дном, отражающее небо, которое тоже серое и уставшее. На меня навалилось одиночество – тяжёлым, холодным камнем на грудь, который давит на лёгкие и не даёт вдохнуть полной грудью. Я бы могла просто шагнуть вперёд. Позволить воде сомкнуться над головой и утянуть меня ко дну, туда, где тихо и темно, и никто не требует быть счастливой. Но вода холодная, а мне лень мёрзнуть, даже в смерти.

С наступлением сумерек становится прохладнее. Ветер пробирает до костей, заставляя меня жалеть, что я не надела пальто, потому что самопожертвование не входит в мои планы на сегодня. Обнимаю себя за плечи, чувствуя, как мурашки бегут по коже, и понимаю, что пора домой, потому что здесь слишком много мыслей. Наверняка здесь будет красиво на рассвете, но я не увижу этого, потому что буду спать или делать вид.

Мне повезло, что озеро совсем близко к дому, можно будет приходить сюда с кофе и кормить комаров своей кровью, потому что им тоже нужно жить. Маленькие ублюдки. Ненавижу жару и кровососущих паразитов, которые пьют жизнь по капле. Надеюсь, в воде нет пиявок, потому что это уже слишком даже для меня. Озеро довольно большое, и, вероятно, очень глубокое. Соседей здесь нет, только я, дикая природа и тишина, от которой звенит в ушах и начинают слышаться голоса.

В последнее время я выдохлась настолько, что мне стало тяжело находиться в городе, потому что там слишком много людей, которые требуют внимания. Хотя раньше безумно любила эту шумиху, этот бесконечный гул, заглушающий мысли, которые я не хочу думать.

Из минусов – я не купила машину для поездок в город, потому лень возиться с документами. Придется думать об этом тоже, иначе такси разоряет меня. Моя работа позволяет мне жить более-менее свободно и работать только тогда, когда у меня есть на это силы, но сегодня сил нет, есть только холод и желание закрыться в комнате.

Я возвращаюсь домой, когда совсем стемнело, и вокруг непроглядная тьма, которая кажется живой. Я смотрю на свой дом, который выглядит чёрным и холодным монолитом на фоне чёрного неба. Словно гигантская коробка, забытая здесь кем-то большим и равнодушным. Думаю, стоит разбавить эту скуку и развесить гирлянды, может, это сделает его менее похожим на склеп, где я хороню свои дни. Поднимаясь на крыльцо, я спотыкаюсь о ступеньку, но не падаю, потому что гравитация оказалась милосердна. Удерживаю равновесие, балансируя руками в пустоте, и усмехаюсь собственной неуклюжести, потому что смех лучше слёз.