Боль – мой язык

Открываю дверь и вступаю во тьму. Меня обдаёт запах невыветревшейся краски и новой мебели – стерильный аромат чего-то, что ещё не стало живым и не впитало мою боль. Минуя гостиную, я иду к клетке с шиншиллой, который является единственным живым существом в этом доме, которое не требует от меня эмоций. Он бегает в колесе, мерно шумит, и ему вообще нет до меня дела. Я завидую его способности жить моментом. Я насыпаю ему корм, и он сразу подкрадывается к миске, смешно дергая мокрым носом. Я наблюдаю, как он выбирает себе вкусняшки, потому что это проще, чем выбирать себя. Он взял какую-то гранулу, держит её своими маленькими лапочками, и пальчики обхватывают еду. Он начинает грызть, быстро-быстро двигая челюстями, и я умиляюсь тому, как сосредоточенно он жуёт, потому что в этом есть что-то успокаивающее, что-то настоящее.

Я иду на кухню и наливаю себе воды. Насыпаю в стакан лед до краев, сейчас мне нужно чувствовать холод внутри, чтобы понять, что я ещё функционирую. Сделав глоток, чувствую приятный, обжигающий холод на пути к желудку. И это единственное, что я сейчас ощущаю ярко, кроме тяжести в груди. Поднимаясь по лестнице, ловлю себя на мысли, что нужно купить светильник, чтобы не ходить в темноте, потому что тени сегодня кажутся мне слишком густыми. Я пока не знаю дом на ощупь, каждый шаг в неизвестность. Ступени скрипят под ногами, жалуясь на мой вес, который кажется мне слишком большим для этого мира.

Дойдя до своей спальни, я раздеваюсь по пути к кровати. Просто раскидываю вещи на пол, разберу завтра, если завтра наступит. Я люблю спать голой, мне нравится чувство мягкого постельного белья на коже. Потому что ткань не лжёт, в отличие от людей. Холодный хлопок касается горячих бедер, и это снова возвращает меня в тело, которое я пытаюсь покинуть весь день.

Подхожу к прикроватной тумбе и зажигаю свечу, темнота сегодня давит слишком сильно. Спичка чиркает, вспыхивает оранжевый цветок, и комната начинает сиять теплым, мягким светом, который не греет, но обманывает мозг. Тени отступают в углы, но не исчезают полностью, потому что они знают, что это их дом тоже. Здесь темно, даже со светом, и стены кажутся глубокими, поглощающими свет, как чёрная дыра. Кровать единственный остров в этой чёрной комнате. Я ложусь, натягивая одеяло до подбородка, как броню.

Беру телефон, и яркий экран режет глаза, но я не уменьшаю яркость, мне нужна боль, чтобы не уснуть. Листаю ленту, смотрю забавные видео с котиками, потому что они не требуют ничего взамен. Глупые звуки, мяуканье, смех из динамика заполняют тишину, которая становится слишком громкой. Я лежу в темноте, освещенная только свечой и экраном, и жду, когда глаза закроются сами собой. Но чувствую на себе взгляд, который исходит не от телефона. Мне кажется, что в углу, где тень гуще всего, кто-то стоит, но я списываю это на усталость. Потому что если я признаю это, мне придётся встать и проверить, а у меня нет сил на правду.

«Какая-то часть меня всё ещё борется – даже если она сейчас еле дышит. А.Г»

Глава 2

Глава 2

Тень

«Слишком много матерюсь. Иногда даже я удивляюсь,

что вылетает из моего рта.

Когда-нибудь мне откусят язык за это. Но пока я продолжу. А.Г»

Утро начинается не с солнца, потому что солнца здесь нет. Только серый свет, пробивающийся сквозь плотные шторы из тяжелой ткани, которые заглушают мир снаружи. Я открываю глаза и смотрю в белый потолок, гладкий и без трещин, потому что даже дефекты в моем доме недопустимы.

В комнате стоит тишина, абсолютная и давящая. Звукоизоляция стоит миллионы, я не слышу никаких звуков города, только собственное дыхание, которое звучит слишком громко в этой стерильной коробке. Я лежу ровно, не двигаясь, слушая вдох и выдох. Это единственное, что напоминает мне о том, что я ещё жив, хотя иногда мне кажется, что я просто функция, которая продолжает работать по инерции.

Я встаю, ноги касаются холодного пола, темного паркета, полированного до зеркального блеска, который отражает мои шаги, словно я иду по воде. Иду в ванную, где зеркало показывает мне меня без прикрас: тёмные круги под глазами, взгляд жёсткий, лицо, которое забыло, как улыбаться по-настоящему.

Я включаю воду, почти ледяную. Умываюсь резко, чтобы почувствовать укол холода, который возвращает меня в реальность лучше любого кофе. Вытираю лицо грубым полотенцем, оставляю мокрое пятно на раковине и не вытираю его. Пусть будет, мне плевать на идеальность в личных комнатах.

На кухне пусто, холодильник полный, но мне нечего есть. Еда не имеет вкуса, когда ты не чувствуешь голода. Я варю кофе, чёрный и горький. Пью его стоя у окна на сорок втором этаже, глядя на город внизу, который выглядит как схема, нарисованная ребенком. Дома, дороги, люди – всё движется по правилам, которые я написал или купил. Мне скучно от этой предсказуемости, потому что я знаю каждый ход наперёд.

Телефон вибрирует на столешнице, сообщение от охранника: «Периметр чист. Объекты под контролем». Я киваю, хотя меня никто не видит, потому что контроль – это моя работа и моя болезнь. Я продаю безопасность, но на самом деле я продаю информацию. Я знаю, где спят министры, где хранят деньги олигархи и где прячут тела политики. Я как бог для них, невидимый и всевидящий, которому они приносят жертвы в виде процентов и лояльности.

Одеваюсь в офис, выбирая костюм, который сидит идеально, сшитый на заказ из дорогой, но мягкой ткани. Я не люблю, когда что-то давит на тело, давление должно быть только снаружи и только на других. Вхожу в лифт один, зеркальные стены отражают меня со всех сторон, создавая бесконечный коридор из Кассианов. Одинаковых и пустых, я чувствую себя заключённым в собственной клетке из стекла и стали.

В офисе уже ждут, и воздух пахнет озоном и дорогим кофе, который варят для меня лично. Секретарша, молодая девушка в строгом костюме, который стоит больше, чем она зарабатывает за год, ставит кофе на стол, и я вижу, как дрожат её руки. Она боится меня, как и все. И это удобно, потому что страх экономит время и избавляет от лишних вопросов.

– Спасибо, – говорю я тихо. Она кивает, не поднимая глаз, и уходит быстро, словно спасаясь от пожара. Первая встреча начинается через десять минут, два человека в костюмах входят в кабинет. Я вижу пот на их лбах, несмотря на кондиционер. Они хотят продать мне завод, который убыточный, и они знают это, и я знаю, но они надеются, что я не проверю, люди всегда надеются на чудо, даже когда шансы равны нулю. Я слушаю их десять минут, они говорят много, слишком много. Когда много слов, значит, мало правды, и они пытаются скрыть дыры в отчетности за потоком бессмысленных фраз.

– Достаточно, – обрываю я, и они замирают, как зайцы перед удавом. – Завод не нужен. Вам тоже. Увольте людей и продайте землю.

– Но там тысячи рабочих… – начинает один, и в его глазах я вижу глупую, человеческую надежду, которая раздражает меня своей наивностью.

– Мне все равно, – говорю я, и в комнате повисает тишина, тяжелая и липкая. Они понимают, встают и уходят, и я остаюсь один. Беру ручку и подписываю отказ. Чёрные чернила и бумага белая – это единственный контраст, который имеет значение в этом мире.

Обед я пропускаю, потому что время – это ресурс, который я не трачу на жевание. Вместо этого еду на полигон, личный и закрытый, где тихо и только ветер свищет в ушах. Там стоят мишени в форме человека. Я беру пистолет, тяжёлый и холодный металл в ладони, который даёт ощущение власти, недоступное в офисе. Прицеливаюсь, выстрел, звук громкий и резкий, гильза падает на бетон и звенит. Я не злюсь и не испытываю агрессии, это просто механика, нажал – выстрелил – попал. Предсказуемо и чисто, в отличие от людей, которые всегда ломают схему.

Возвращаюсь в город только вечером. Пробки стоят как памятник человеческой неэффективности. Машины сигналят, люди нервничают, но моя машина едет медленно и плавно. Водитель, Виктор, седой мужчина в форме, молчит, он знает, что слова лишние. Я смотрю в окно на светящиеся витрины и рестораны, полные пар, которые держатся за руки и смеются, потому что им нужно тепло и они боятся холода. А я не боюсь, потому что я и есть холод.

Машина, чёрный бронированный лимузин, скользит по дороге бесшумно, внутри пахнет кожей и табаком. И это единственное место, где я чувствую себя в безопасности, потому что стены толстые, а стёкла пуленепробиваемые.

Приезжаю домой, чтобы принять душ и приготовиться к встрече с партнёрами в клубе. Квартира слишком большая для одного человека. Эхо шагов по коридору сводит с ума, поэтому я еду в клуб, где шум заглушает мысли. Приняв душ, я переодеваюсь в черную рубашку без галстука, пиджак скрывает кобуру, это уже привычка. Даже когда я иду развлекаться, я готов к войне, потому что мир не становится безопаснее от того, что я захожу в тёмную комнату. Но сегодня нет места для развлечений.

В клубе «Оникс» темно, свет бьет по глазам, а музыка долбит в рёбра. Девушки окружают сразу, чувствуя деньги и власть, которые висят на мне как запах.

– Кассиан, выпьешь с нами? – спрашивает одна из них, касаясь моего плеча. Её ногти острые, как когти.

– Нет, – отвечаю я, даже не глядя на неё, потому что она прозрачная для меня.

– Почему ты такой серьезный? – настаивает она, и я вижу в её глазах расчёт, а не интерес.

– Потому что я здесь не для веселья, – говорю я, и она отступает. Она чувствует опасность, как животное.

Я поднимаюсь в VIP-ложу, отделенную от зала толстым стеклом, но басы все равно проникают внутрь и заставляют вибрировать стол и кости. Я сижу в глубоком чёрном кресле, словно трон. Напротив меня три партнёра, один поправляет галстук, второй нервно крутит ручку, а третий смотрит в телефон, будто там спасение от моего взгляда.

– Мы готовы предложить двадцать процентов, мистер Валент, – говорит тот, что с галстуком. Его голос скользкий как масло, которое вот-вот прогоркнет.

– Это мало, – отвечаю я, не поднимая глаз и смотря на янтарную жидкость в бокале, где лед уже растаял и вода испортила виски, как и всё в этом городе.

– Но это рыночная ставка… – начинает второй, пытаясь возражать, но я поднимаю взгляд, и тишина в комнате становится тяжелой, заставляя их замолчать, потому что они понимают, что рынок здесь я.

– Рынок принадлежит мне, – говорю я тихо, и они переглядываются. Страх в их глазах пахнет кислым потом, который я люблю больше их слов, потому что он честный. – Пятнадцать. И доступ к серверам.

– Это невозможно, – бледнеет первый, пытаясь сопротивляться, но я уже решил.

– Тогда сделка окончена.

Я делаю глоток, чувствуя мерзость воды на языке, и ставлю бокал на стол так, что звук стекла о стекло звучит как выстрел. Они начинают шептаться быстро и нервно, а я откидываюсь назад и закрываю глаза. Мне смертельно скучно слышать эти разговоры тысячу раз. Все они хотят кусок пирога, но никто не умеет печь, поэтому я открываю глаза и объявляю, что время вышло. Они вскакивают, боясь упустить шанс, и уходят почти бегом, потому что боятся, что я передумаю и уничтожу их бизнес полностью.

Когда дверь закрывается, наконец наступает тишина. Я встаю и подхожу к стеклу, глядя вниз на клубную массовку, где люди двигаются как рыбы в аквариуме. У них открываются рты, блестят глаза, и тела трутся друг о друга в поисках счастья или забвения. Я вижу их насквозь, вижу девушек в коротких платьях, ждущих приглашения, и парней в дорогих часах, ждущих одобрения. Все здесь продаются и вопрос только в цене, и мне тошно от этой ярмарки тщеславия.

Я должен был уехать сразу после сделки, но что-то держит меня здесь, заставляя искать взглядом кого-то настоящего в этом мертвом месте. Я перевожу взгляд на бар, где темно и тени пляшут на стенах. И вдруг я вижу её, движение, которое отличается от остальных, потому что она сидит спиной к музыке и не танцует. Она не пьет жадно, не смеется показательно, она сидит одна, словно в вакууме, несмотря на шум вокруг.

Я щурюсь, свет мигает, и я пытаюсь разглядеть, что она делает. И вижу, что она пишет в телефоне или в блокноте, и ей все равно на меня, все равно на танцующих тел вокруг. Она смотрит на мир так, будто он уже кончился. Я замираю, и стакан в руке останавливается на полпути ко рту, когда она поворачивается лицом к танцполу и разглядывает всех. На ней чёрное платье с высоким горлом, закрытое полностью, но на теле блестит цепь. Серебро уходит за спину, словно метка, которую я хочу разглядеть получше.

Она смотрит на зал, не вовлечена, как наблюдатель, и в руках телефон. Она что-то пишет быстро и сосредоточенно, потом поднимает голову и смотрит вверх, прямо на меня. Сквозь расстояние и темноту я чувствую её взгляд физически, как прикосновение. Она не отводит глаз, не улыбается, не пугается, просто смотрит. В её глазах нет интереса ко мне, нет узнавания, она смотрит просто как на объект, и это раздражает меня больше, чем страх остальных.

Сзади ко мне подходит какая-то блондинка и кладёт руку на плечо, поглаживая его, но я не обращаю внимания. Впервые за долгое время мне становится интересно, кто ты такая, призрак, и почему ты не играешь в их игры. Я вижу, как она что-то пишет снова, и замечаю, что она видит меня, но ей все равно. Это притягивает меня как магнит, потому что это вызов, который я не ожидал получить сегодня.

Я не свожу с неё глаз, пока она допивает коктейль, встает и спускается со стула неуклюже, и уходит, растворяясь в толпе. Я отталкиваюсь от перил, чувствуя, как внутри закипает что-то холодное, азарт охотника, который нашёл добычу. Я не знаю её имени, не знаю, кто она, но я знаю одно, что вечер только начался. Я поворачиваюсь и иду к выходу, допивая виски на ходу, и лед звякает о стекло. Блондинка что-то говорит, улыбается, но я делаю шаг в сторону, обходя её, словно пустое место. Она остается стоять с протянутой рукой, но мне все равно. Весь клуб исчез, есть только она и эта чёртова цепь на её теле, которая блестит в полумраке.

Я ставлю пустой бокал на подоконник и знаю, что не могу просто отпустить её, не сейчас. Потому что она единственное реальное, что я видел за сегодня. Охрана ждёт у двери, люди в чёрных костюмах, с наушниками и каменными лицами. Они уже знают, что сейчас будет работа.

– Мистер Валент? – спрашивает старший, я вижу готовность в его глазах.

– Подготовьте машину, – говорю я. Мой голос звучит тихо, но они слышат, потому что они обучены слушать.

– Куда едем, сэр? – спрашивает водитель, открывая дверь лимузина, я смотрю в темноту улицы, где она исчезла.

– Следовать за ней, – говорю я, и в тишине ночи это звучит как приговор.

– Сэр? – переспрашивает он, потому что это нестандартная команда.

– Я сказал, следить, – повторяю я, садясь в машину, и кожа кресла холодит спину. – Не терять из виду.

Машина трогается, и я смотрю в окно, где огни города размываются в полосы. Я знаю, что найду её, потому что у меня есть ресурсы и время, и потому что она посмотрела на меня так, будто я не существую. А я должен доказать ей, что я существую, и что теперь она принадлежит мне, даже если она еще не знает об этом.

«Иду в клуб «Оникс».

Потому что мои ботинки соскучились по лужам дешёвой текилы и ещё более дешёвых комплиментов.

Если кто-то подойдёт со словами „улыбнись, милая“ и с лицом «давай познакомимся» – уйду.

Я не игрушка для твоего эго, долбоёб. Заранее предупреждаю: мой взгляд уже сжигал надежды опытнее вас. А.Г.»

Глава 3

Глава 3

Призрак

«Стены давят, как обещания бывших – тихо, но до удушья.

Футболка третий день, потому что душ – это уже слишком много надежды на завтра.

Зато пахну честно: потом, отчаянием и «да похуй». А.Г»

Я просыпаюсь в два дня, потому что моё тело больше не чувствует разницы между утром и ночью. Солнце бьет в окно, как незваный гость, который забыл правила приличия. Сегодня я ненавижу его всем своим существом, потому что оно слишком яркое для той темноты, что у меня внутри. И слишком настойчивое для человека, который хочет просто исчезнуть.

Я натягиваю одеяло на голову, создавая свой собственный кокон из ткани и полумрака,. Лежу так час, а может быть два, потому что время теряет смысл, когда некуда спешить и нечего ждать. Наконец, рука нащупывает телефон на тумбочке, и экран режет глаза даже сквозь веки, как вспышка сварки. Сообщения от Мари: «Ты жива?», «Выходи гулять», «Ответь, сучка». Я не отвечаю, потому что у меня нет сил на объяснения, почему я не могу просто выйти и притвориться нормальной. Я лгу про себя: «Работаю», хотя знаю, что работа – это просто удобно. Она объясняет моё исчезновение лучше, чем правда о том, что я просто лежу и смотрю в потолок, считая трещины на штукатурке.

На самом деле я просто редактирую чужие тексты. Исправляю ошибки в чужих жизнях, потому что в своей не могу найти даже запятую, чтобы отделить одно предложение от другого, одно чувство от другого. Я встаю и чувствую холодный пол под босыми ногами, ледяной бетон, который заставляет мышцы сжиматься. Я иду в ванну, холодная вода – это единственное, что может смыть сонную вялость.

Зеркало в ванной показывает мне отражение, которое я не хочу видеть: темные круги под глазами, бледная кожа. Я выгляжу как ходячий диагноз, как предупреждение о том, что бывает, когда слишком долго носишь маску. Умываюсь ледяной водой, не вытираюсь, пусть вода высохнет сама. Мне нужно чувствовать эту холодную корку на коже, чтобы напоминать себе, что я ещё реальна, ещё существую в физическом мире.

Вечер наступает слишком быстро, и стены начинают давить. Сближаются, словно комната хочет сжать меня в комок. Тишина в доме звенит в ушах, становится физической болью. Я не могу остаться, потому что если останусь, мысли съедят меня заживо, разберут на части как старый механизм. Нужен шум, нужны чужие тела, чужие запахи, чужая фальшь. Иногда проще раствориться в толпе незнакомцев, чем объяснять друзьям, почему тебе плохо, почему ты не можешь просто радоваться, как все нормальные люди.

Мари и Брук звали с собой, они хотели вытащить меня, но я сказала, что устала. Легче соврать, чем признаться, что мне просто нужно побыть среди людей, которые меня не знают, не ждут от меня ничего, не спрашивают, почему я такая тихая.

Я надеваю платье с высоким горлом и длинными рукавами. Чёрное, плотное, как броня от чужих взглядов, чтобы никто не видел шрамов или синяков, которые я ношу внутри. Но на тело вешаю цепь, серебро, холодное и тяжелое. Оно спускается вниз, разделяет грудь, уходит за спину, словно метка, которую я поставила сама на себя. Сегодня никакого макияжа, только тушь, чтобы ресницы не слипались, когда я буду смотреть в пустоту. И немного консилера, чтобы скрыть самую очевидную усталость.

Вызываю такси, и машина приезжает быстро, словно мир хочет избавиться от меня как можно скорее.

Такси довозит до клуба «Оникс», внутри громко. Бас бьёт в грудь, вытесняя воздух из легких. Мне приходится дышать поверхностно, чтобы не задохнуться от этой искусственной жизни. Свет стробоскопов режет глаза, вспышки как удары тока. Люди танцуют, чтобы забыть, пьют, чтобы почувствовать. Ищут забвения в ритме, который не даёт думать.

Я прохожу к бару, забираюсь на высокий стул, ноги болтаются в воздухе. Я чувствую себя ребенком в мире взрослых игр, где правила никто не объясняет, но все знают, как нарушать. Заказываю коктейль, кислый, сладкий, искусственный, как все здесь. Как улыбки официанток и взгляды мужчин, которые сканируют тело как товар.

Достаю телефон, открываю заметки, это моя игра. Мой способ держать дистанцию, я наблюдаю и записываю, превращая реальность в текст, который можно контролировать.

«Волосы бармена кудрявые, будто ударило током. Глаза карие с огоньком – не доброты, а хулиганства». А у его коллеги – задница мечты. Для кого-то.»

«Парень в красной рубашке пытается выглядеть альфа-самцом, но его поза кричит о неуверенности. Девушка рядом смотрит на него как на ошибку в резюме, которую нужно исправить.»

Слова становятся фильтром между мной и реальностью, защищают меня от прямого контакта. Я поворачиваюсь спиной к бару, оглядываю зал, ищу знакомые лица, но вижу только маски.

«Официант устал больше, чем все посетители вместе взятые, его глаза пустые, как выгоревшие лампы.»

«Диджей играет так, будто мстит танцполу, будто каждый бит – это удар по тем, кто пришел сюда за счастьем.»

Поднимаю взгляд выше, на балкон VIP-ложи. Там стоит мужчина, один, вокруг него пустое пространство, будто охраняемое невидимым куполом, силой его присутствия. Он не танцует, не пьет, просто смотрит вниз, на зал, на меня. Слишком далеко, чтобы разглядеть глаза, но я чувствую взгляд. Тяжелый, физический, как прикосновение руки к коже. Обычно я отвожу глаза, потому что знаю правила, знаю, что нельзя смотреть на хищника в глаза. Но сегодня мне все равно, потому что мне нечего терять. И я смотрю в ответ, пустота на пустоту, вызов на вызов.

К нему подходит блондинка, я вижу, как она кладет руку ему на плечо, что-то говорит, улыбается, пытается растопить лед, но он даже не поворачивает голову, не двигается, словно статуя, которую нельзя сдвинуть с места. Пишу в заметку.

«Тень на балконе. Смотрит, будто хочет купить воздух. Блондинка пытается согреть статую. Безрезультатно.»

Допиваю коктейль, лед стучит о стекло, звук одинокий в этом шуме. Мне становится здесь скучно, те же лица, те же фальшивые улыбки, тот же спектакль, который я видела тысячу раз. Шум не заглушает тишину внутри, он просто делает её громче. Подчеркивает контраст между мной и ими. Я слезаю со стула, но мои ноги затекли, кровь отхлынула. Я спотыкаюсь о перекладину, чуть не падаю на пол, где липко от пролитого алкоголя. Чья-то рука пытается меня поддержать, чужая, теплая, но я отстраняюсь, потому что не хочу контактов.

– Осторожно, девушка, – говорит голос, заботливый, но фальшивый.

– Я в порядке, – отвечаю я. Это ложь, потому что я не в порядке, но ему не нужно знать, никто не должен знать.

Я выхожу на улицу, ночь холодная и воздух режет легкие, но я вдыхаю дым и выхлопные газы. Это лучше, чем внутри, лучше, чем запах чужого пота и отчаяния. Открываю приложение такси, ввожу адрес другого клуба, я уже не могу остановиться. Не могу вернуться домой, пока не найду место, где смогу исчезнуть окончательно. Может, там получится раствориться, стать частью тени. Может, там будет тишина, которую я ищу. Я сажусь в машину, водитель смотрит в зеркало, оценивающе, как товар, и спрашивает:

– Куда едем?

– Просто подальше отсюда, – отвечаю я, и он кивает, потому что слышал всё в этом городе. Смотрю в окно, город проплывает мимо, как кинолента, где я не играю главную роль. Я не знаю, что в следующем клубе меня ждет не просто темнота. А кто-то, кто уже решил, что эта темнота принадлежит ему, кто поставил на мне метку, которую я не вижу. Но пока я просто закрываю глаза, слушаю шум мотора и жду, когда закончится дорога, когда закончится эта ночь, когда закончусь я.

Такси останавливается почти у самого входа второго клуба, название не важно, они все одинаковые. Чрева, которые перемалывают людей и выплевывают воспоминания. Я благодарю водителя, и мы прощаемся, словно больше никогда не увидимся.

Я вхожу внутрь, где влажный воздух бьет в лицо – потом, парфюм, басы под кожей, вибрация, которая заменяет сердцебиение. Подхожу к бару, оглядываю зал, танцовщицы на помосте. Тела, обтянутые стразами, лифчики, трусики, чулки, две в молочном, одна в чёрном боди, будто тень среди огней. Я забираюсь на стул у бара, заказываю коктейль, поворачиваюсь к ним спиной, потому что не хочу смотреть на тела, которые продают то, чего у меня нет, то, что я потеряла или никогда не имела.

Сначала думала потанцевать, вклинилась в толпу, но сразу стало не по себе, тела давят со всех сторон. Горячие, липкие, музыка бьет в виски, молотом дробит мысли, и я просто ухожу в другой конец зала, подальше от эпицентра. Вытаскиваю телефон, печатаю, пальцы дрожат, не от холода, от напряжения, от попытки зафиксировать то, что ускользает.

«Исчезнуть», удаляю. «Мне больно», удаляю. «Пусто», удаляю. «Пустота», удаляю. «Черное, черное, черное», удаляю.

Мысли жалят, как осы, роятся в голове, не дают покоя. Я не знаю, зачем я здесь. Не знаю, зачем фиксирую всё это в заметках, словно пишу завещание, которое никто не прочтёт. Хочу домой, но где мой дом? Место? Или чувство? И если чувство – то дома у меня нет, никогда не было, только временные стоянки, где я ночую между приступами.

Возвращаюсь к бару, мне нужно чем-то занять руки, чем-то заполнить пустоту внутри.

– Повторить? – бармен улыбается, молодой, красивый, глаза цвета виски, улыбка отработанная, как и всё в этом месте.