Советский рубеж V-2.0

— Фамилия, имя, отчество?

— Я Якут.

— Имя такое?

— Я Якут.

Писарь закатил глаза, но без злости, скорее с усталой иронией.

— Ладно, пусть будет Якут. Фамилия?

— Зачем она? У нас родами живут. Я из рода Байная.

— Байнаев, — быстро вписал писарь, будто пытаясь хоть как‑то упорядочить эту неупорядоченную реальность. — Отчество?

— Байнай.

— Значит, Байнаев Якут Байнаевич. Год рождения?

Саарын на секунду задумался, будто пытался вытащить из памяти дату, которая там никогда и не жила.

— Я родился зимой, в год, когда была сильная вьюга. Из жилища нельзя было выйти, а звери и птицы замерзали.

Писарь снова вздохнул, потёр переносицу.

— Эх, с тобой каши не сваришь… Ладно, пусть будет февраль. На глаз тебе лет двадцать пять. Сорок первый минус двадцать пять — шестнадцать. Пусть будет 1916 год.

Он протянул бумагу:

— Распишись тут и тут.

Саарын взял карандаш, задумался на мгновение, потом вывел на бумаге закорючку, похожую на птицу с распростёртыми крыльями.

— Это что?

— Ворон. Мой тотемный зверь.

Писарь хмыкнул, но ничего не сказал. Просто кивнул и протянул руку:

— Ну, теперь ты красноармеец.

Саарын крепко пожал её — не по‑военному, не по‑уставному, а по‑мужски, так, будто этим рукопожатием они заключили какой‑то молчаливый договор.

А солдат, которого звали Антоном, к удивлению, всех, действительно пошёл на поправку. Он отказался от госпитализации, твёрдо заявив, что чувствует себя хорошо, и что его дедушка, который пришёл к нему во сне, сказал, что с ним ничего не случится, что он нужен фронту, чтобы безжалостно бить врага, и что он должен слушать Якута.

Так они и остались вместе — Саарын и Антон. Оба попали в одну роту к тому самому «страшному» командиру, о котором все шептались, что он не щадит никого, но и своих не бросает. И с тех пор они шли рядом: один — вороном, другой — с голосом дедушки в голове. И оба были живы. Пока.

Глава 9

Глава 9

«Планируя вслепую, попадают втемную»

«Не беда, когда водка дорогая!

Беда, когда бесплатно наливают!»

(Народная мудрость)

Вблизи города Пскова, 1944 год, 18 февраля, 22:00.

— Все собрались? Начнём! — голос старшины резанул тишину, будто ножом по мешковине.

Они собрались в землянке, как и было оговорено. Тут были все, кто вышел, все добровольцы. Лица напряжённые, внимательные, в воздухе витало такое напряжение, что казалось, чихни — и рванет.

Старшина посмотрел на Алёну, и в его взгляде было столько усталости, что хватило бы на троих:

— Алёна, нам нужен план. И чтобы реализовать его, нам нужно больше информации, чем то, что ты мне рассказала… про этих… гриборгов.

Он запнулся, будто сам услышал, как нелепо это прозвучало, и тут же нахмурился, поправил себя:

— Прости, оговорился. Но ты пойми, у меня в голове до сих пор крутится: грибы. Грибы я знаю. От них плохо, но они не ходят и не стреляют.

Алёна сглотнула. Она стояла так, будто пыталась уместить себя в меньший размер, стать незаметной. Но все смотрели на неё.

— Не «гриборги», а киборги. Это кибернетический организм антропоморфного типа. Ещё их называют андроидами. Не суть. Это… машина, которая выглядит как человек. Почти. Металл, плоть, искусственный интеллект. Самая совершенная машина для истребления людей. Каждая такая штука запрограммирована на задачу. А некоторые могут и сами решать, что делать, — и это хуже всего. Потому что они начинают… импровизировать.

Один из бойцов, коренастый, с лицом, изрезанным старыми шрамами, хмыкнул:

— Да ладно, товарищ старшина. Пусть хоть гриборги, хоть змееборги. Главное, чтоб не в окопе рядом сидеть. А то сидишь, ждёшь миномётного налёта, а тут ещё эта железяка подкрадётся и вежливо спросит: «Разрешите вас ликвидировать?»

По землянке прокатился короткий, нервный смешок — будто все разом выдохнули.

— То есть это как автомат, только сам решает, кого стрелять? — тихо спросил один из бойцов, будто боялся, что если скажет громче, то эта штука услышит.

— Хуже. Автомат не смотрит тебе в глаза. А эти… они смотрят. И в этом взгляде нет ничего. Ни злости, ни жалости. Просто расчёт.

Джастин, стоявший у стены, почесал затылок и буркнул с лёгким, но отчётливым немецким акцентом:

— Ну, если что, я ему в глаз пальцем ткну. Вдруг выключится.

Снова короткий смешок. На этот раз даже старшина чуть дёрнул уголком губ — совсем на мгновение, но этого хватило, чтобы воздух стал чуть легче.

— Но самое страшное даже не они, — вдруг добавила Алёна, понизив голос, будто боялась, что слова эти могут долететь куда‑то дальше землянки. — В будущем на службе у системы есть и люди. Учёные, медики, командиры… Они не под дулом работают. Они верят, что строят новый порядок. Кто‑то ради власти, кто‑то потому, что искренне считает, что человечество недостойно свободы. Они ставят опыты, ведут учёт, сдают своих же, лишь бы система их не тронула. Киборг убивает быстро. А человек, который служит системе, — он убивает медленно с садистским наслаждения, получая от этого удовольствие. И с улыбкой.

На секунду в землянке повисла тишина, в которой слышно было, как где‑то капает вода с потолка и как потрескивает фитиль в керосинке.

И тут один из старослужащих, тот самый, что сидел, крепко сжав кулаки, не рявкнул, а почти прошептал:

— Значит, война не кончается. Она просто маску меняет. Сегодня немцы, завтра эти железки, а послезавтра свои же, что на систему работают… И везде одно и то же: тебя считают не человеком, а помехой. Ну что ж. Мы привыкли бить того, кто сильнее. Привыкли, когда шансов нет. Значит, идём.

По землянке прокатился глухой, но твёрдый гул согласия.

— Система, которая ими управляет, создана в Америке военно‑промышленным комплексом. Сначала она должна была просто помогать управлять войсками. А потом… взяла управление на себя. В том числе ядерным оружием.

— Это каким таким? — снова подал голос боец.

— Таким, что одной ракетой стирает город. А всего этого добра на планете столько, что Землю можно уничтожить несколько раз.

Солдат мечтательно закатил глаза:

— Вот бы сейчас одной такой по немчуре… бахнуть.

— Мы и бахнули. Фактически. В будущем.

Тишина стала густой, как смола.

У всех в голове крутился один и тот же вопрос, который никто не решался задать: кто победил? Зачем вообще пытаться переписать историю, если война и так идёт как надо? Почему именно здесь, именно сейчас, именно во Пскове?

Наконец молодой боец, совсем ещё пацан, только в прошлом месяце попавший на фронт, робко поднял глаза:

— А… простите, товарищ старшина… Алёна, простите… А кто победил‑то? Ну, в будущем… Если там всё так плохо, значит, мы… мы не выстояли? И зачем тогда менять историю, если она уже такая? Почему именно Псков? Почему не где‑то ещё?

Все невольно повернулись к Алёне. Даже старшина замер, будто только сейчас понял, что этот вопрос должен был прозвучать первым.

Алёна на секунду запнулась, подбирала слова, крутила фразы на языке, но всё выходило чужим, будто не про эту землянку, не про этих людей. Она закрыла глаза, будто сбрасывая с себя весь этот груз «будущего» и «науки», и вдруг поняла: они не ждут от неё доклада. Они ждут слова, за которое можно ухватиться. Надежды, которая скажет: «Вы всё делаете правильно. И это важно».

Она шагнула вперёд, опустила руки, перестала держаться так, будто должна всё держать под контролем, и заговорила просто — прямо глядя на того самого парня, потому что знала: если он поверит, поверят и остальные:

— СССР победил. В той войне победил Советский Союз. Вы выстояли. Вы дошли. И я здесь для того, чтобы это не отняли у вас.

В землянке стало тихо. Но в этой тишине вдруг проступило что-то новое — не напряжение, а будто воздух стал чуть легче. Парень, тот самый, что спрашивал, медленно выдохнул, будто с плеч у него свалился огромный камень.

Алёна чуть наклонила голову, будто просила не столько поверить в неё, сколько поверить в то, что их борьба не напрасна:

— Я здесь, чтобы не дать эту победу украсть. Чтобы вместо вашего подвига, вместо того, как вы зубами выгрызаете каждый метр земли, не подсунули какую-то чужую историю, где для вас, для ваших детей просто нет места, и вы не герои.

Она обвела взглядом землянку:

— Ваша победа будет настоящей. Не придуманной, не переписанной. Вашей. А там, в будущем, есть штука, которая может всё это стереть. Механизм, который работает как ластик: щёлк — и вместо вашего подвига остаётся строчка в отчёте какой-то бездушной системы. Где вы не герои, а просто номера. Где ваша кровь — это статистика.

Тут голос её стал твёрдым, звенящим:

— Этот механизм, который мы ищем, — он и есть тот самый ластик. Если он выполнит свою задачу, он сотрёт всё, что вы сейчас делаете. Сделает так, будто вас тут и не было. А я не позволю. Мы не позволим.

Она сделала шаг вперёд, и теперь в её голосе звучала не только твёрдость — в нём была злость, та самая, что нужна была этим людям:

— И самое главное: фашистские гады не смогут у нас отобрать эту победу. Даже если они придут с машинами из будущего — не смогут. Потому что они могут стереть строчки в отчётах, могут подменить историю, но они не смогут стереть то, что здесь, в этих окопах, в этой землянке, в ваших руках. Они не смогут стереть, как вы держитесь, как вы не отступаете, как вы бьётесь до конца. Эту правду не стереть никаким механизмом.

Саарын коротко кивнул:

— Как только звезда встанет на своё место — я скажу. Раньше нельзя.

Тут Джастин, чтобы хоть как‑то сбросить напряжение, изобразил, будто застёгивает себе рот на молнию, и выбросил воображаемый ключ. Кто‑то фыркнул.

Старшина склонился над картой, пальцы его чуть подрагивали от усталости, но голос, когда он заговорил, был твёрдым:

— Выходим сегодня. Не будем ждать звёзд. Враг не спрашивает небо, и мы не будем.

Но не успел он договорить, как Якут резко качнул головой, будто сам воздух вдруг стал колючим:

— Нельзя. Сегодня нельзя. Моя звезда-ворон не ведёт. Её нет на небе. А в прошлый раз, когда я её видел… она была как капля крови на чёрном небе. Плохой знак. Очень плохой. Если пойдём — кровь прольётся зря. Охоту на зверя нельзя вести без доброго знака. Во время охоты ты сам становишься зверем, зверем — значит видеть путь. А сейчас пути не видно.

Старшина медленно поднял глаза. Он не смотрел на Якута с раздражением, не пытался отмахнуться от его слов, будто это просто старые сказки. Он смотрел так, будто взвешивал не секунды, а саму судьбу отряда.

— Я тебя слышу, — тихо сказал он, и в этом «слышу» было больше уважения, чем в любом громком слове. — И если бы у меня был хоть день в запасе — я бы послушал. Но у нас его нет. Пока мы тут сидим и ждём доброго знака, они там, эта штука воплощает свои планы. И когда у них получится, никакие звёзды уже не помогут.

Он чуть наклонился вперёд, голос стал стальным, но не злым — просто окончательным:

— Поэтому выходим. Сейчас. Ты будешь идти рядом и смотреть вверх. Если увидишь наверху хоть тень плохого знака — сразу скажешь, не тяни. Но сидеть и ждать, пока они сами к нам придут, — не будем.

Якут стиснул зубы, будто пытался удержать в себе ещё хоть одно слово, ещё один довод. В его глазах мелькнуло что-то древнее, тяжёлое — будто он чувствовал, как ломается привычный порядок вещей. Но потом он медленно, тяжело кивнул:

— Понял. Буду смотреть.

Старшина резко повернулся к Джастину и Алёне:

— Вы хоть примерно. Покажи на карте — хоть точку, хоть квадрат. Хоть пальцем ткни, где это. Нам надо зацепиться.

Джастин на секунду замер, будто только сейчас понял, что от него сейчас зависит не просто маршрут, а вообще всё. Он нервно дёрнул плечом:

— Да я… я не знаю точно. Это место такое, с названием. Попробую показать.

Он шагнул к столу, наклонился над картой, водил пальцем, будто пытался нащупать в памяти тот самый овраг, ту самую тропу:

— Вот тут… или чуть правее. Точно не скажу. Но там.

Старшина коротко кивнул, не ругая за неуверенность — Это окраины Пскова, промышленная зона, хоть что-то есть:

— Теперь. Расскажите всё: где у этой штуки слабые места, где швы, где стыки, где у неё «сердце». Всё, что знаешь.

Алёна выпрямилась, голос её стал чётким, без лишней драмы:

— У них уязвимы стыки сегментов брони — между грудной пластиной и плечевыми модулями, там зазоры по полтора-два сантиметра. Ещё — вентиляционные решётки на спине: через них можно добраться до охлаждающего контура. Но самое главное — блок управления. Он в центре головы, под двойной защитой, но если снять внешний кожух, там есть аварийный разъём. Если его замкнуть, система уходит в перезагрузку на сорок секунд. Это окно. И его надо использовать, вдернуть процессор.

В землянке на миг повисла тишина — не та, когда ждут приказа, а та, когда каждый примеряет на себя свою роль в этом деле.

А Джастин, будто только этого и ждал — чтобы вместо тишины появилась работа, дело, движение, — резко хлопнул ладонью по краю стола, и изобразил тех самых бурундуков — смешных, нелепых, с выпученными глазами. И хрипло выдохнул:

— Безумие и отвага!

Кто-то фыркнул. Кто-то коротко хохотнул — не от веселья, а от того самого облегчения, когда напряжение наконец срывается в движение.

Старшина едва заметно дёрнул уголком губ — почти улыбка, но тут же снова стёр её, становясь прежним жёстким командиром:

— Смеёмся потом. Сейчас работаем. Время пошло.

Вдруг раздался звук моторов грузовиков. Старшина отодвинул плащ палатку, служившей дверью в землянку. Его взору предстала следующая картина. Большое количество грузовиков, из кузова, словно горох из треснутой банки высыпали солдаты, которые сразу без построения двинулись к бойцам роты и начали заламывать руки, скручивать их за спиной верёвками. Без каких-либо разговоров, предупреждений, отработанными движениями выполняя свою работу.

- Так братцы уходим, вообще не понятно кто это. Если Джастин и Алёна к ним попадут, пока там разберутся им хана. Тащ. лейтенант прикрой, тебя будут допрашивать, потяни время! А мы что-то придумаем!

Бойцы скрытно, полусогнувшись, вышли из землянки и по ходу сообщения с передовым окопом вышли, перевалили через бруствер и скрылись в темноте.

- Двигаем к лесу, ползком, рассредоточится.

Отряд выполнил приказ, рассредоточившись все поползли про холодной мокрой от дождя и снега лесу.

Внезапно землянка наполнилась рёвом моторов. Звук был такой, словно сама земля задрожала под тяжестью стальных машин. Старшина молниеносно отдёрнул плащ-палатку, служившую дверью, и его глаза расширились от увиденного.

Прямо перед землянкой разворачивалась настоящая военная операция. Грузовики один за другим выпрыгивали из темноты, словно чудовища из преисподней. Из их кузовов, будто горох из треснутой банки, сыпались обученные солдаты. Они действовали с пугающей слаженностью, без лишних слов беря позиции в кольцо.

Их движения были отточены до автоматизма: быстрые захваты, профессиональные приёмы, методичные действия. Каждый боец знал свою роль в этой операции.

Якут, стоявший рядом со старшиной, резко вскинул голову. Его лицо исказилось от ужаса.

— Смотрите! — прошептал он, указывая вверх. — Там... там чёрная звезда! Она растёт! Это знак погибели! Мы все обречены...

Старшина на секунду замер, вглядываясь в небо. В его глазах промелькнуло понимание, но он быстро взял себя в руки.

— Нет времени на знаки! — прорычал он. — Если будем ждать — погибнем точно! Тащ лейтенант, прикрой нас! Тяни время!

Бойцы, не теряя ни секунды, скрытно покинули землянку через ход сообщения. Перевалив через бруствер, они растворились в темноте.

— Рассредоточиться и ползком к лесу! — последовала короткая команда.

Отряд рассыпался в разные стороны, растворяясь во влажном мраке леса. Дождь и снег делали их следы почти незаметными, а ночная тьма становилась их союзником.

Якут, ползущий рядом со старшиной, продолжал бормотать что-то про чёрную звезду, но его голос становился всё тише и тише, пока окончательно не растворился в шуме дождя и грохоте моторов

Глава 10

Часть вторая

«Договор с дьяволом»

Глава 10

«Загнанный зверь»

- Когда человек убивает в себе душу

- Он порождает зверя

(От Автора)

Человек в мятой шинели, сошедший с поезда, едва держался на ногах. Его изнеможённое, распухшее лицо выражало невыносимую душевную боль. Когда-то он чувствовал себя избранным, особенным — рука Господа вела его через все испытания. Боевые действия только укрепляли эту веру: он выходил живым из самых страшных сражений, словно сам Бог оберегал его от смерти.

На передовой он служил посыльным и наслаждался своей работой. Словно играя со смертью, он доставлял сообщения быстрее, чем старуха с косой успевала за ним угнаться. Добровольно шёл в первых рядах атаки, проявляя невероятное мужество. Однажды, вооружённый лишь пистолетом, сумел пленить двух вражеских солдат.

Многочисленные награды высокого достоинства не приносили радости, ведь его звание оставалось всего лишь ефрейтором, хотя он заслуживал гораздо большего. Командир, будто нарочно, глушил любую возможность подняться: докладывал наверх, что в нём нет ни капли командирской хватки, будто хотел стереть саму память о его удаче. И делал это спокойно, буднично — так же, как отдавал приказ идти в атаку, зная, что половина не вернётся. Для него это была просто служба: одни люди должны были лить кровь, другие — исчезать из списков.

Но теперь… Теперь он был брошен, предан, оставлен один на один со своей болью и страданиями. Лишённый зрения после разрыва газового заряда, он двигался неуверенно, на ощупь, опираясь на руку санитарки. Физическая боль терзала его тело, но душевные муки были во сто крат сильнее.

Он корил себя за гордыню, за то, что был настолько уверен в своём предназначении. В его сознании роились мрачные мысли о том, какие грехи могли вызвать столь жестокое наказание. Неужели все его прежние успехи были лишь испытанием, которое он не прошёл?

Каждый шаг давался с трудом, каждое движение отзывалось острой болью во всём теле. Но даже эта боль была для него сейчас чем-то второстепенным. Главное — та бездна отчаяния, в которую он погружался всё глубже с каждым мгновением.

Санитарка, поддерживающая его под руку, не могла понять, почему этот молодой человек так замкнут и погружён в свои мрачные мысли. Она не знала, что в его душе бушует настоящая буря, что он переживает личную катастрофу, сравнимую с крушением целого мира.

В его сознании проносились воспоминания о былой вере в своё предназначение, о том, как он чувствовал себя избранным. Теперь же он был сломлен, раздавлен, оставлен один на один со своей болью и страданиями, которые казались ему расплатой за неведомые грехи.

— Будь ты проклят, свинячье отродье! — вслух выругался солдат, забывая о том, что он не один в своей темноте.

— Что, что? — переспросила санитарка.

— Ничего, — очень грубо оборвал солдат санитарку.

Эта пара прибыла в городок Пензеваль, где располагался госпиталь. Тут оказывали помощь всем солдатам, пострадавшим в боях. Стоны и плач доносились отовсюду. Солдата отвели в палату, где он должен был по замыслу отдохнуть и восстановиться. Он оказался среди легкораненых коллег по несчастью.

Палата встретила его густым, липким запахом — лекарств, гнили и чего-то безнадёжно человеческого. Он даже не морщился: казалось, этот запах теперь и есть сама реальность. За стенами по-прежнему раздавались короткие, сухие команды, и где-то снова лилась кровь — обычная, будничная, как вода из прорванной трубы. Здесь, в этой комнате, она просто не долетала до пола.

— Тебя как зовут? — откуда-то одновременно издалека и очень близко донёсся чей-то сиплый, скрипучий голос. Солдат не сразу понял, что это происходит наяву, а не в его воспалённом мозгу.

— Адольф, — ответил солдат.

— Чё с тобой приключилось?

Солдат поведал свою историю.

— Эко тебя, братец, угораздило… Тут таких много. Зрение, говорят, уже не вернуть. Если что надо — крикни, я Ганс, — он сказал это без особой горечи — просто как факт, вроде того, что сегодня дождь или что где-то опять отдали приказ наступать. Для него эти страдания уже стали частью привычного порядка вещей: одни получают ранения, другие идут дальше выполнять приказ.

И голос с шарканьем удалился.

После потери зрения обострился слух, он вырывал из внешнего мира какие-то обрывки фраз, стонов, а травмированный, творческий мозг начал рисовать картинки и образы. Эти образы от простых бытовых композиций стали переходить в ужасные, кошмарные видения. Старая довоенная жизнь мелькала перед внутренним взором, смешиваясь с фронтовыми кошмарами. Неужели он не избран? Неужели всё было напрасно?

— Неужели я не избран самим Богом, но я же чувствовал, что меня ведут. Наверное, я чем-то прогневил Всевышнего. Наверное, я убит, ну, конечно же! И это чистилище! А те образы, что мне приходят, — это реальность, вокруг страдают грешники. Всё сразу стало на свои места, и он почти принял свои страдания в качестве расплаты за свои непонятные ему грехи.

Его мрачные мысли были прерваны громким голосом в коридоре — это был голос человека, который называл себя служителем Бога. Голос вещал:

— Германия капитулировала, сдалась, приняла позорный Версальский мир, да поможет нам Бог! Друзья, молитесь о милосердии победителей!

Это было самое страшное наказание, которое можно было бы представить. Если бы Адольфу предложили свариться на медленном огне в адском котле или быть поджаренным на адской сковородке, он бы однозначно, не колеблясь, выбрал бы такое мучение, чем слышать эти известия. Страшно было осознавать, что те испытания, которые он прошёл, были впустую, всё зря, это конец!

— Конец, конец, всё кончено, жизнь закончилась! — словно колокольные удары, звенели в голове эти слова.

Он не знал, что через месяц из этих стен выйдет другой человек, в котором не останется ничего человеческого от того парня, что верил в Бога. Пока же в голове звенело только одно: «Конец». И где‑то вдалеке, будто в насмешку, снова прозвучала короткая команда — и снова кто‑то должен был лить кровь, не задавая вопросов.

А судьба уже перековывала его в этой темноте. Палата стала горном, а боль — молотом: в этом огне прежняя вера сгорит дотла. Скоро он разуверится в Боге — но взамен родится нечто более тяжёлое и непреклонное. То, что позволит единолично решать, кому жить, а кому умирать. Он уже не станет проливать свою кровь, но будет распоряжаться чужой, и в любом количестве. В нём не останется ни мольбы, ни жалости, не сочувствия — только холодная, беспощадная расчётливая уверенность, что он не богообразный, а сам Бог: и, как Бог вправе вершить судьбы, и цена его решений будет такая какую он сочтёт нужной.

Он станет тем, кто больше не ищет знака свыше: он сам станет этим знаком, он станет зверем.

Глава 11

Глава 11. «Освобождение зверя»

Главное в жизни человека — надеяться.

Главное в жизни зверя — выживать.

А человек, ставший зверем, жаждет не хлеба — а власти. И не веры — а крови.

(От Автора)

Германия, городок Пензеваль, 1918 год, 31 октября, 9:45.

— Ещё раз говорю. Как вы не можете понять: у нас солдат, слетевших с катушек, куда больше, чем раненых физически. Мы просто не справляемся. А вы говорите, что направлены лечить не генерала и даже не лейтенанта, а какого-то ефрейтора! И плевать мне на ваши бумаги: вы психиатр — и давайте за работу!

— Адольф Гитлер. Мне нужен он.

На главврача смотрело абсолютно спокойное, беспристрастное лицо. Человек был тучен, но эта полнота не была дряблой: под ней пряталась тяжёлая, атлетическая сила. Его рост и объём плеч подавляли. Пиджак, хоть и свободный, не мог скрыть мощных, словно у тяжелоатлета, мышц; ткань на плечах натянулась, будто вот-вот треснет по швам.

— Чёрт с вами! Он на первом этаже, третья палата. Кабинет психиатра — второй этаж, зелёная дверь без надписи.

Главврач был в ярости. От напряжённого разговора у него вздулась вена на лбу, на висках выступили капли пота. Его оппонент напротив оставался спокоен, сосредоточен и неумолим.

Доктор, «лечащий души», повернулся и вышел из кабинета, не закрывая за собой дверь. На секунду он замер, медленно осмотрел коридор: скользнул взглядом по стенам, по потолку, будто считывал пространство. Потом неестественно, слишком чётко повернулся — словно сустав провернулся на идеальном подшипнике — и пошёл к палате, которую указал главврач.