Мышь и павлин

Однажды на обед подали грушевый пирог. Я съел три куска и сказал, как обычно, что пирог превосходен. Через неделю он появился снова. Потом еще раз. Я осторожно спросил Марту, откуда такая частота.

— По распоряжению графини, ваше сиятельство, — сказала Марта с лицом человека, хранящего государственную тайну. — Она сказала: «Граф ест груши молча. Значит, любит».

Я раньше не знал, что у меня есть такая привычка.

В другой раз, вернувшись поздно из объезда арендаторов, весь в пыли, голодный и злой, потому что на мельнице опять сломался вал, я обнаружил в библиотеке горящую лампу. Одну. На столе у камина, рядом с моим креслом, стоял поднос: тарелка супа, укрытая крышкой, ломоть хлеба, стакан молока и записка. «Суп теплый. Ешьте не торопясь.»

Я стоял посреди библиотеки с этой запиской и тарелкой и вдруг почувствовал в горле нечто совершенно не имеющее отношения к пыли.

Потом сел и съел все. И в эту ночь, впервые за долгое время, не придумывал, как бы удачнее пошутить за завтраком.

Еще через неделю Агата принесла мне, поджав губы, новый плед. Шерстяной, темно-синий, теплый, мягкий, как облако. «Графиня заказала в городе», — сообщила она. «Для чего?» — «Для кресла, ваше сиятельство. Старый плед, по ее мнению, выглядит так, будто его кто-то использовал для поединков».

Плед был действительно изумительный. Он лежал на спинке моего кресла в малой гостиной, и каждый вечер я укрывал им ноги, а она, сидя в своем кресле напротив и делая вид, что читает, исподтишка проверяла, укрылся ли я.

Не то чтобы это было заметно. Просто я, как наблюдатель с опытом, заметил.

В тот вечер, о котором я хочу рассказать, пахло сиренью.

На дворе уже стоял май. Дни заметно удлинились, и закат растекался по небу долго, неспешно, как мед по хлебу, окрашивая в розовое и золотое липы, пруд, дорожки и стекло веранды. Мы вышли туда после ужина. Не договариваясь, не сговариваясь, а просто как ходят в одно и то же место каждый день, пока не обнаруживают, что это уже привычка.

Элеонора принесла банку.

Она несла ее двумя руками, как носят святыню. Обычная стеклянная банка с деревянной крышкой и бумажной этикеткой, на которой рукой Агаты было выведено: «Крыжовник. Прошлый год. Только для гостей».

— Я нашла ее в погребе, — сказала Элеонора. — При инвентаризации. Она стояла за бочкой, и на ней была пыль толщиной в палец.

— «Только для гостей», — прочитал я.

— Да.

— Но мы не гости.

— Мы, — сказала она, подумав, — наверное, гости. В каком-то смысле.

— В каком?

— В том, в каком люди бывают гостями в собственной жизни.

Я посмотрел на нее. Она смотрела на банку. Лицо у нее было спокойное, а уши, я заметил, розовели.

— Это, — сказал я медленно, — пожалуй, самое честное из того, что я слышал про этот дом.

— Открывайте, — сказала Элеонора.

Я открыл. Крышка поддалась с тихим чмоканьем. Из банки пахнуло прошлым летом: сахаром, зелеными ягодами и чем-то очень теплым, как солнечный подоконник. Элеонора вынула из кармана две ложки. (У нее, конечно, в кармане были две ложки. Я больше не удивлялся.) Одну протянула мне.

Мы ели варенье прямо из банки.

Это было совершенно неприлично. Со стороны, наверное, выглядело как нечто, что лучше не показывать маркизе Ривенхолл, герцогине Аделаиде и вообще никому из тех, кто в этом мире ценит порядок. Мы сидели на плетеных стульях, укутанные каждый в свой плед, с банкой на столике между нами, и черпали густое, темно-золотое варенье, и оно капало на пальцы, на манжеты. Крыжовник оказался кисло-сладким, плотным, с тонкой горчинкой на конце. Министр, лежавший у наших ног, сопел с видом глубокого осуждения. Бургомистр, которого, кажется, никто не звал, но он явился, стоял у двери и наблюдал за ритуалом с тем выражением, с каким государственные деятели наблюдают за чужими ошибками.

— Вкусно, — сказал я.

— Да, — сказала Элеонора. — Я думала, оно за год испортится.

— Но не испортилось.

— Нет. — Она облизала ложку. — Лучше стало. Некоторые вещи улучшаются, если их забыть.

Я замер с ложкой у рта.

— Вы сейчас это про варенье?

Элеонора посмотрела на меня совершенно невинно.

— А вы про что подумали?

Я не ответил. Мы замолчали. Но молчание было не то, что раньше. Не карета. Не соборный пол. Это было молчание двух людей, которым нет необходимости говорить, и от этого оно звучало полнее любого разговора. Закат гас. Где-то далеко в саду заскрипела калитка, и тихо, на одной ноте, запел дрозд.

У нее на подбородке остался золотой след варенья. Совсем маленький. Я заметил его и сразу отвел глаза. Потому что мне вдруг очень захотелось его стереть. Вот так, большим пальцем, не думая. Эта мысль была такой странной и такой отчетливой, что я быстро схватил свою ложку и принялся делать вид, что очень занят банкой.

— У вас тоже, — сказала Элеонора.

— Где?

— На щеке.

Я провел рукой. На щеке и вправду красовалась янтарная капля, медленно ползущая вниз. Элеонора достала из кармана платок, чистый, сложенный в четыре раза, и протянула мне. Не подалась ближе. Не коснулась. Просто протянула, и в этом была вся ее деликатность и вся ее осторожность.

— Спасибо, — сказал я.

(Платок я вернул ей стиранным. На следующий день, правда. И это был уже, как выяснилось, немножечко другой платок.)

В десять она встала.

Я к тому времени, надо сказать, слегка разомлел. Тепло, тишина, сирень, варенье, обожженный закатом воздух: все это навевало дремоту. Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза и решил посидеть так минутку.

Элеонора, должно быть, решила, что я заснул.

Я слышал, как она тихо поднялась. Как зашуршала бумага: она закрывала банку. Как Министр лениво встал и вздохнул. А потом шаги, мягкие, осторожные, приблизились ко мне. Остановились. Я не открывал глаз. Сердце вдруг заколотилось так громко, что мне показалось, она услышит.

Плед на моих коленях чуть шевельнулся. Она аккуратно, двумя руками, подтянула его выше, к плечам. Потом чуть помедлив, поправила складку у шеи, чтобы не поддувало.

— Нехорошо, что вы здесь заснули, — прошептала Элеонора. Прошептала не мне, а, кажется, самой себе, как говорят вслух перед тем, как сделать что-то нужное и немного волнующее. — Простудитесь.

Она постояла еще мгновение. Я чувствовал, как ее тень лежит на моем лице.

— Спокойной ночи, граф, — сказала она едва слышно. — Я позову Бартоломью.

Шаги удалились. Скрипнула дверь. Министр, стуча когтями, пошел следом.

Я лежал с закрытыми глазами и не двигался. Я не мог двигаться. Грудь у меня была полна чем-то теплым, тяжелым и очень хрупким, чем нельзя было дышать резко.

Я слышал, как она поднимается по лестнице. Слышал, как закрывается дверь в левом крыле. И только тогда, спустя минуту, медленно открыл глаза.

На веранде стало совсем темно. Закат догорел, и небо над липами из золотого сделалось зеленым, потом синим, потом тем густым чернильным цветом, в котором уже проступают первые звезды. В саду тихо пел дрозд, один, на одной ноте, как певец, который не уверен, что его слушают, но не собирается останавливаться. Откуда-то издалека, с кухни, тянуло теплым хлебом. А надо мной, в левом крыле дома, на втором этаже, светилось одно окно.

Я сидел, подтянув плед до подбородка, и думал.

Я думал о воротнике.

Это вышло само. Я не искал, не готовился, не составлял никаких таблиц. Просто в голове, как всплывает со дна пруда давно утонувшая вещь, вдруг появился собор Святого Эдвина, холодный утренний свет и тонкая рука в перчатке, поправляющая воротник ровно в том месте, где он, как мне тогда казалось, лежал прекрасно. «Подбородок». «Плечи». «Лучше».