Глаза Ангела

Глава 3. Терапия.

В терапевтическом отделении было непривычно, почти обидно тихо. После реанимации, где жизнь и смерть измерялись миллиметрами шкалы монитора и ритмом чужого дыхания, здесь казалось, что время просто остановилось. Никто не спешил к кровати с резкими командами, не мигали тревожные огни приборов, а за дверью не звучал тот постоянный, фоновый гул, к которому Артём уже почти привык. Здесь пахло так же лекарствами, антисептиком и накрахмаленным больничным бельём, но запах казался слабее, разбавленным дневным светом, который пробивался через высокие окна и ложился на стены длинными, пыльными полосами. Артём лежал, глядя в потолок, и пытался примириться с мыслью, что теперь его главная задача на ближайшее время заключается в том, чтобы просто лежать, дышать и не изображать из себя бессмертного. Последнее, как обычно, давалось тяжелее всего. Перелом грудины напоминал о себе тупой, ноющей болью при каждом глубоком вдохе, а на тумбочке лежал телефон, который он всё ещё не решался разблокировать до конца.

— Если вы будете так тяжело вздыхать, вы сами себе сломаете рёбра повторно, — раздался спокойный голос от двери.

Артём с трудом повернул голову. Женщина лет тридцати пяти стояла у порога с папкой в руках. Тёмные волосы были собраны в тугой пучок, белый халат застёгнут не до конца, а выражение лица говорило о том, что перед ней пациент, который уже успел нарушить как минимум половину рекомендаций.

— Я просто дышал, — хрипло ответил Артём.

— Именно это вам сейчас и положено делать. Только без попыток доказать, что лёгкие у вас железные, — она подошла к кровати и открыла историю болезни. — Елена Сергеевна Черных, ваш лечащий врач. Екатерина Валерьевна передала мне вашу анкету, поэтому не буду мучить вас повторным допросом с самого начала. Как боль? По шкале от нуля до десяти. Артём задумался, прислушиваясь к ощущениям.

— Четыре. В покое. Пять, когда вдыхаю.

— А при кашле?

— Давайте не будем портить друг другу настроение, — сухо предложил он.

Елена усмехнулась, что-то быстро записывая в карте.

— Значит, при кашле десять. Я уже знаю пациентов вашего типа. Тех, кто считает, что если они могут самостоятельно дойти до туалета, значит, уже полностью здоровы. Вы ведь человек, который при поступлении первым делом спросил про свой мотоцикл?

Артём молча смотрел на неё, чувствуя себя слегка разоблачённым. В ней не было той почти мистической, бесшумной сосредоточенности, к которой он привык в реанимации, глядя на Катю. Елена была живее, энергичнее и совершенно не склонна обращаться с ним как с хрустальной вазой. И почему-то это именно то, что ему сейчас было нужно.

— Самое страшное позади, Артём Сергеевич, — продолжила она, закрывая папку. — Но организм не забывает, что с ним произошло. Нам нужно восстановить дыхание, контролировать боль и постепенно увеличивать нагрузку. Поэтому никакого геройства.

— Я просто люблю конкретику. А теперь скажите, когда домой?

— Тогда конкретно: не сегодня. И не завтра. Вам повезло с травмами, но сердцу нужно время, чтобы прийти в себя после остановки. Так что наберитесь терпения.

Она направилась к двери, но Артём, глядя ей в спину, вдруг понял, что этот обычный, почти бытовой разговор о запретах и сроках стал для него первым глотком нормальной жизни за последние недели. Не о смерти. Не о реанимации. Просто о том, что ему нельзя вставать без разрешения. Следующие две недели прошли в вязком, тягучем ритме выздоровления. Время в больнице измерялось не часами, а осторожными прогулками по коридору: сегодня он доходил до окна, завтра — до поста медсестры, послезавтра уже мог пройти весь этаж, не останавливаясь. Грудь всё ещё болела, но дыхание становилось свободнее, а тупая боль постепенно уступала место ноющей усталости. Друзья продолжали приходить, превращая палату то в комнату отдыха, то в штаб по планированию будущих заездов. Они приносили новости с трассы, спорили о настройках подвески и старательно делали вид, что никто не помнит того чёрного неба и искореженного металла. Артём тоже делал вид, но с каждым днём это давалось ему всё сложнее.

И только один человек среди них не появлялся. Отец. Артём перестал спрашивать о нём после первого дня, потому что со временем ожидание стало слишком похожим на слабость, которую он не хотел в себе признавать. Он представлял эту встречу сотни раз: в одном варианте отец злится, в другом говорит, что испугался, в третьем вообще молчит. Но когда дверь палаты наконец открылась и на пороге появился отец, все заготовленные сценарии рухнули. Отец выглядел старше, чем Артём его помнил. Он не снял пальто, только расстегнул верхнюю пуговицу, словно собирался задержаться ровно на минуту. В руке он держал небольшой пакет, который молча поставил на тумбочку. За окном уже темнело, в коридоре негромко переговаривались медсёстры, а в палате повисла такая густая, давящая тишина, что казалось, будто она вот-вот треснет.

— Как ты? — наконец спросил отец, не глядя на него. — Живой, — коротко бросил Артём.

Отец кивнул, продолжая смотреть в окно. Артём смотрел на его профиль, на новые глубокие морщины у глаз, и вдруг понял, что злится. Злится на это молчание, на то, что отец стоит так, будто они просто расстались утром на кухне, а не на том, что несколько недель назад Артём лежал на асфальте с остановившимся сердцем.

— Ты мог прийти раньше, — тихо, но ядовито сказал Артём.

Отец медленно повернул голову. — Я знал, что ты в надёжных руках.

— Ага.

— Что «ага»?

Артём пожал плечами, чувствуя, как в груди разгорается тяжёлое, липкое чувство.

— Ничего. Просто интересно. Ты хоть раз подумал, что я могу не выкарабкаться? Или просто ждал, пока я сам себя убью, чтобы сказать: «Я же говорил»?

Отец резко поднял глаза. В его взгляде не было привычного холодного превосходства. Там было что-то другое, от чего Артёма вдруг пронзило внезапным, острым чувством вины. Он увидел, как напряглась челюсть отца, как тот тяжело, с шумом выдохнул.

— Ты действительно думаешь, что я ждал твоей смерти? — голос отца дрогнул, и в этой дрожи было столько непрожитой, накопленной боли, что Артём отвёл взгляд. — Думаешь, мне было всё равно?

Артём промолчал. Отец провёл ладонью по лицу и на несколько секунд замер, будто собирался с мыслями. Он выглядел непривычно растерянным, и от этого Артёму стало ещё тяжелее.

— Я приехал почти сразу, — тихо сказал он. — Только к тебе не пошёл.

Артём поднял глаза.

— Почему?

— Потому что мне сказали, что ты без сознания. Что состояние тяжёлое. И я… — отец запнулся, словно само признание давалось ему с трудом. — Я понял, что боюсь тебя увидеть таким.

Артём усмехнулся, но в усмешке не было ничего весёлого.

— Значит, проще было не приходить?

— Проще? — отец посмотрел на него. — Ты думаешь, я всё это время спокойно сидел дома?

— А что мне думать? Я лежал здесь. Дни шли. Все приходили. Друзья, механики, даже люди, которых я видел пару раз в жизни. А тебя не было.

Отец опустил взгляд.

— Я каждый день звонил врачу.

— Мне от этого было очень тепло.

— Я знаю, — неожиданно спокойно ответил отец. — И понимаю, что этого недостаточно.

Эта фраза застала Артёма врасплох. Обычно отец спорил до последнего, объяснял, почему прав, и никогда не признавал, что чего-то сделал недостаточно.

— Я не умею это показывать, — продолжил он после паузы. — Никогда не умел. Ты это знаешь.

— Знаю.

— Когда умер твой дед, я тоже почти ничего не говорил. Когда умерла твоя мать… — он замолчал и отвёл взгляд к окну. — Наверное, я решил, что если держать всё внутри, то остальным будет проще.

Артём почувствовал неприятный ком в горле.

— Только со мной это не работает.

— Теперь я это понимаю.

Несколько секунд они молчали.

— Я боялся, Артём, — наконец сказал отец. — Боялся, что не успею. Стоял в коридоре реанимации и думал, что, возможно, это последний шанс сказать тебе что-нибудь важное. И не мог придумать ни одного нормального слова.

Артём посмотрел на него.

— Можно было просто сказать, что любишь меня.

Отец усмехнулся почти незаметно, но глаза у него остались серьёзными.

— Вот это как раз и было бы самым сложным.

Артём опустил взгляд на одеяло.

— Я тоже много чего тебе не сказал.

— Знаю.

— И всё равно злился.

— Имеешь право.

Артём помолчал, потом тихо сказал:

— Прости за то, что спросил, ждал ли ты моей смерти.

Отец не ответил сразу. Подошёл к кровати, положил ладонь ему на плечо и слегка сжал.

— Я тоже мог прийти раньше.

Это было почти всё, на что они оба оказались способны. Дверь закрылась за ним тихо, почти беззвучно. Артём остался один, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри всё сжимается от тяжести, которая никак не была связана с переломом. Ему хотелось догнать его, сказать, что он не это имел в виду, что просто злился и боялся. Но он только крепче зажмурился, понимая, что самые жестокие слова мы произносим именно тогда, когда меньше всего хотим причинить боль.

Утром в день выписки в палате было непривычно светло. За стеклом начинался обычный осенний день: мокрый асфальт блестел после ночного дождя, по дороге спешили машины, люди переходили улицу, придерживая воротники курток от прохладного ветра. Город жил своей жизнью, и сегодня ему предстояло снова стать её частью. На стуле лежала одежда из дома. Джинсы, футболка, куртка. Всё то, что ещё месяц назад казалось совершенно обычным, теперь воспринималось почти празднично. Артём медленно собирал вещи, и вместе с облегчением от скорой выписки в груди поселилось странное, сосущее чувство пустоты. Две недели. За это время палата стала почти знакомым местом. Здесь он узнал, что пережил клиническую смерть, здесь впервые услышал голоса друзей, и здесь же он впервые увидел её.

Екатерину Валерьевну Золотовскую.

Когда в палату зашла медсестра с документами на выписку, Артём вдруг поймал себя на том, что ему совершенно не хочется уходить.

— Екатерина Валерьевна сегодня работает? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

— Золотовская? Кажется, да. А что?

— Хотел попрощаться.

Слово прозвучало совершенно обыденно, но внутри от него почему-то стало тесно. Он не знал, зачем именно попросил её позвать. Наверное, просто хотел сказать спасибо. А может, ему было невыносимо признавать, что за эти две недели он привык к человеку, которого почти не знал, но чьё присутствие стало для него важнее всего остального. Катя пришла минут через двадцать. Артём услышал её голос ещё в коридоре и сразу узнал его среди десятков других. Когда она вошла, на ней был всё тот же белый халат и медицинская маска.

— Вы меня звали? — спросила она, подходя к кровати.

— Да. Я сегодня выписываюсь.

— Я знаю. И вы позвали меня чтобы показать,что вы не бегаете?.

— Скорее хотел убедиться, что вы действительно отпустите меня домой, а не будете держать здесь до пенсии.

Она усмехнулась, и в уголках её глаз появились знакомые тёплые морщинки. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и Артём вдруг понял, что не подготовил ничего из того, что хотел сказать. «Спасибо» казалось слишком простым и банальным, а «вы спасли мне жизнь» слишком тяжёлым для этого светлого утра. Поэтому он выбрал правду.

— Я хотел вас увидеть перед тем, как уйду. И поблагодарить. По-настоящему.

— Вы уже благодарили, Артём Сергеевич.

— Всё равно. Этого мало.

Он посмотрел на неё, на её глаза, которые знал наизусть, и вдруг понял, чего хочет на самом деле.

— Можно ещё одну просьбу?

— Какую?

Он немного помедлил, собираясь с мыслями. — Снимите маску. Я вас две недели знаю только по глазам. Мне кажется, это несправедливо.

Катя замерла. Впервые за всё время он увидел, как её спокойный взгляд дрогнул.

— Вы хотите знать как я выгляжу?

— Да, — ответ вырвался слишком быстро, и Артём сам удивился собственной честности. Она молчала несколько секунд, затем подняла руку и медленно сняла медицинскую маску. Впервые он увидел её лицо полностью. Артём не произнёс ни слова. Он просто смотрел. Она оказалась совсем не такой, какой он представлял, и одновременно — именно такой. Теперь глаза обрели лицо, голос получил выражение, а женщина, которая всё это время существовала для него в виде белого халата и спасительного голоса, вдруг стала настоящей. Живой. Тёплой.

— Ну? — тихо спросила она.

Артём медленно, с трудом сдерживая улыбку, покачал головой.

— Теперь понятно, почему вы всё время прятались.

Катя прищурилась. — Это комплимент?

— Безусловно.

Она тихо рассмеялась, и этот звук запомнился ему не меньше, чем её глаза. Артём вдруг с паникой понял, что ему совершенно не хочется уходить. Но она уже надевала маску, и момент ускользал.

— Берегите себя, Артём Сергеевич. — Постараюсь.

Она направилась к двери. Артём смотрел ей вслед, и когда её силуэт растворился в коридоре, внутри что-то оборвалось. Если он сейчас просто ляжет в кровать и уедет, он действительно может больше её не увидеть. Эта мысль оказалась настолько невыносимой, что Артём, игнорируя знакомое тянущее ощущение в груди, схватил куртку и вышел в коридор. Он не бежал, с его рёбрами это было невозможно, шёл быстро, почти через силу, настигая её у лестничного пролёта.

— Екатерина Валерьевна!

Она остановилась и обернулась. Артём догнал её и только тогда понял, что поспешил: грудь отозвалась резкой болью, дыхание сбилось, а перед глазами на мгновение потемнело. Катя посмотрела на него с таким выражением, что он сразу понял — сейчас будет выговор.

— Вы что делаете? Вам нельзя так двигаться.

— Я уже заметил, — он тяжело выдохнул, стараясь восстановить дыхание. — Но я не хотел, чтобы вы ушли, не оставив мне шанса.

Он достал телефон.

— Дайте ваш номер.

Катя посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло удивление.

— Зачем, Артём?

— Если понадобится. Но скорее просто... иногда. Я не хочу быть назойливым пациентом, но я хочу знать, что могу вам написать.

Она явно собиралась что-то возразить, сослаться на этику или усталость, но Артём смотрел на неё так, что все профессиональные барьеры вдруг показались ей совершенно неуместными.

— Я могу дать рабочий, — тихо сказала она.

— Не хочу рабочий. Хочу ваш. Личный.

На несколько секунд между ними повисла тишина, в которой слышно было только, как тяжело дышит Артём. Он вдруг почувствовал себя мальчишкой, который впервые в жизни решился на шаг в неизвестность. Катя медленно достала свой телефон и продиктовала цифры. Он записал имя, посмотрел на экран и, прежде чем успел передумать, поднял глаза.

— И ещё один вопрос. У вас... муж не будет против, если я вам напишу?

Катя посмотрела на него, и в её взгляде появилось такое откровенное, тёплое веселье, что Артём понял: вопрос прозвучал слишком прямо и глупо.

— Нет, Артём. Не будет.

— Хорошо, — он убрал телефон в карман, чувствуя, как глупая, но искренняя улыбка растягивает уголки губ. — Тогда буду писать. Только не слишком часто.

— Посмотрим, — она улыбнулась, и даже через маску он это почувствовал.

Она развернулась и пошла по коридору. На этот раз Артём не стал её догонять. Он стоял посреди больничного холла, прижимая руку к больной груди, и смотрел ей вслед, пока белый халат не исчез за поворотом. Телефон в кармане вдруг стал казаться удивительно тяжёлым. Там был её номер. И впервые после той ночи на трассе Артём поймал себя на мысли, что возвращение к жизни оказывается не таким уж плохим.

Глава 4. Домой

Дом встретил Артёма тишиной, которая после больничного шума казалась почти подозрительной. Никаких сигналов, приглушённых голосов за дверью, шагов медсестёр в коридоре и привычного вопроса, не болит ли у него что-нибудь. Здесь всё оставалось на своих местах: тяжёлые шторы, которые он годами собирался заменить, ключи на деревянной полке у входа, запах кожи от курток и сапог, машинного масла и старого дерева, въевшийся в обивку кресла. Даже пыль на стеллаже выглядела знакомой, словно за время его отсутствия успела освоиться и теперь не собиралась уступать территорию. Артём остановился посреди прихожей, опираясь ладонью о стену. Дорога от машины до дома оказалась длиннее, чем он рассчитывал, хотя водитель отца припарковался почти у самого крыльца. Несколько недель назад он преодолел бы это расстояние с сумкой на плече, параллельно разговаривая по телефону и думая о том, успеет ли заехать в мастерскую до закрытия. Теперь же ему хотелось постоять, отдышаться и сделать вид, будто он просто любуется собственной прихожей.

— Прекрасно, Кравцов, — пробормотал он себе под нос. — Ещё немного, и научишься торжественно перерезать ленточку перед входом в спальню.

Собственный голос прозвучал непривычно громко. Артём усмехнулся, хотя шутка вышла так себе, и потянулся к сумке. Рукав куртки зацепился за ручку, плечо отозвалось тупой болью. Пришлось остановиться, выругаться вполголоса и признать, что героическое возвращение домой нуждается в небольшой технической доработке.

— Вам помочь?

Женский голос раздался из глубины дома, и Артём с испуга, но медленно повернул голову. На пороге гостиной стояла незнакомая девушка. Тёмные волосы были собраны в хвост, на ней были светлые брюки и простая блузка, а в руках она держала кухонное полотенце, словно застали её за совершенно обычным занятием. Никакого медицинского халата, белых тапочек и выражения профессиональной скорби, которое он успел возненавидеть за последние недели. Обычная женщина в обычном доме, только почему-то чувствовавшая себя здесь гораздо увереннее, чем человек, который владел этим домом.

— Смотря что вы умеете, — ответил Артём. — Если можете отменить выписку задним числом, я готов рассмотреть ваши предложения.

Девушка посмотрела на его сумку, потом на руку, которой он придерживался за стену.

— С этим, боюсь, не справлюсь. А вот донести сумку до комнаты вполне могу.

— Тогда вы уже полезнее половины медицинского персонала.

— Не сомневаюсь. Но медицинский персонал хотя бы знает, когда нужно перестать спорить с пациентом.

Артём нахмурился.

— Простите, а вы кто?

Она спокойно ответила она и наконец улыбнулась. — Меня зовут Полина. Ваш отец попросил меня помочь вам во время восстановления.

Несколько секунд Артём молча смотрел на неё, пытаясь решить, что именно его раздражает сильнее: то, что отец снова принял решение за него, или то, что сообщил об этом настолько изящно, что даже не оставил возможности вовремя возмутиться.

— Разумеется, — протянул он. — А я-то надеялся, что мне достанется хотя бы неделя самостоятельной жизни.

— Вам обещали самостоятельную жизнь?

— Нет. Но я предпочитаю строить завышенные ожидания, чтобы потом было на что жаловаться.

Полина тихо рассмеялась, без подобострастия и без попытки немедленно понравиться. Это немного сбило его с толку. Обычно люди либо начинали разговаривать с ним особенно осторожно, едва узнавали об аварии, либо старались не замечать его плохого настроения. Полина, похоже, не собиралась делать ни того ни другого. Она забрала сумку, не дожидаясь следующего замечания, и направилась к лестнице.

— Ваша комната на втором этаже?

— Вы успели изучить план дома?

— Ваш отец прислал адрес и объяснил, где что находится.

— Он всегда любил инструкции. Особенно когда речь шла о том, как другим следует жить.

Полина обернулась через плечо, но отвечать не стала. Артём вдруг поймал себя на мысли, что это молчание ему нравится больше, чем любые слова сочувствия. К тому времени, когда он устроился в кресле у окна, Полина уже успела поставить чайник, разложить на кухне продукты и выяснить, где хранятся лекарства, которые ему назначили после выписки. Двигалась она без суеты, но с той уверенностью, которая обычно появляется у человека, заранее составившего план и не сомневающегося в необходимости каждого пункта. Артём наблюдал за ней с откровенным подозрением. Он не любил, когда посторонние переставляли вещи в его доме, а ещё меньше любил, когда посторонние делали это с разрешения его отца. Сам факт, что кто-то другой мог знать, где лежат его вещи, вызывал у него почти физическое раздражение.

— Вы собираетесь провести здесь весь день? — спросил он, когда Полина вернулась в гостиную с подносом.

— Если вы не против.

— А если против?

— Тогда я всё равно оставлю вам чай, потому что вы, судя по всему, человек упрямый, а спорить с упрямыми людьми на голодный желудок вредно для нервной системы.

— Это медицинская рекомендация?

— Жизненный опыт.

Он взял чашку и осторожно сделал глоток. Чай оказался крепким, без сахара, именно таким, какой он обычно пил. Артём поднял глаза на Полину, и она, заметив его удивление, пожала плечами.

— Ваш отец сказал, что вы не любите сладкий чай.

— Он много чего обо мне знает.

— Похоже на то.

— Только почему-то пользуется этими знаниями исключительно во вред.

Полина села напротив, положив руки на колени. В её взгляде не было ни жалости, ни раздражения, и Артём впервые за утро почувствовал, что может разговаривать с человеком, не подбирая выражений и не опасаясь, что любое неосторожное слово немедленно отправят в семейный архив.

— Он переживает за вас, — произнесла она после небольшой паузы.

— У него своеобразный способ это показывать.

— Возможно.

— Вы всегда соглашаетесь с собеседником?

— Только когда он говорит что-то разумное.

Артём рассмеялся. На этот раз по-настоящему, хотя смех быстро отозвался неприятным натяжением в груди. Он поморщился, поставил чашку на стол и выждал, пока неприятное ощущение отступит. Полина заметила это, но не бросилась к нему с вопросами. Она лишь пододвинула ближе стакан воды и продолжила разговор, словно ничего особенного не произошло. За эту деликатность Артём мысленно поставил ей первый балл, хотя тут же напомнил себе, что оценивать незнакомую женщину по тому, насколько умело она не вмешивается в его жизнь, — занятие довольно сомнительное.

— Сколько вам лет? — спросил он.

— Достаточно, чтобы не считать чужое упрямство признаком мужества.

— Вы уклоняетесь от ответа.

— А вы задаёте вопросы, на которые не обязаны получать ответы.

— Кажется, мы поладим.

— Это было бы удобно, учитывая, что какое-то время нам предстоит жить под одной крышей.

Последние слова заставили его снова насторожиться.

— Под одной крышей — это звучит так, будто у меня теперь есть соседка.

— Я буду приходить в течение дня. Ваш отец просил, чтобы первое время кто-то находился рядом, пока вы полностью не восстановитесь. Ночевать здесь я не собираюсь, если вы об этом.

— Какое облегчение. А то я уже начал выбирать, какую половину шкафа уступить.

— Не торопитесь. Сначала научитесь без приключений подниматься по лестнице.

Она сказала это совершенно серьёзно и Артём снова улыбнулся. Полина не пыталась его перевоспитывать, не читала нотаций и не изображала из себя спасительницу. Возможно, именно поэтому её присутствие раздражало меньше, чем он ожидал. Впрочем, это ещё ничего не значило. Он знал себя: стоило кому-нибудь слишком настойчиво заняться его жизнью, как даже самая добрая инициатива превращалась в повод для очередного конфликта. Когда Полина ушла на кухню, Артём достал телефон. На экране по-прежнему лежала сохранённая запись с именем «Екатерина Валерьевна», и он уже третий раз за последние полчаса открывал её, словно номер мог внезапно исчезнуть или измениться. Он мог написать Кате прямо сейчас. Простое сообщение, без лишнего пафоса, без попытки придумать повод, который выглядел бы естественно. Она сама дала ему номер, а значит, не считала его присутствие в своей жизни настолько нежелательным, чтобы заранее перекрыть все пути к отступлению. По крайней мере, хотелось на это надеяться.