Спасение ценой крови - Красный джентльмен

Я шёл к мотелю и думал о словах продавщицы.

Никто не защитит.

Это звучало не страшно. Страшно было то, насколько быстро я с этим согласился.

В комнате я развёл лапшу кипятком из общего кулера на этаже, сел на кровать и ел прямо из пластикового стакана, глядя в окно. За стеклом, под вывеской Paradise, остановились трое парней в кожаных куртках. Один из них что-то показывал остальным — и я не сразу понял, что именно цепляет взгляд. Только потом заметил: из его ладони вырастало тонкое синеватое лезвие света, не совсем твёрдое, не совсем энергетическое. Остальные ржали, явно не считая нужным скрываться.

Ни одного патруля поблизости не былою.

Ни одного героя.

Либо таким мелким никто не занимался, либо занимался, но с большим опозданием. И это многое объясняло в местной атмосфере.

Я наблюдал за ними, пока они не ушли в переулок.

Рука сама собой сжалась в кулак.

Если бы они полезли ко мне - смог бы я справиться?

Трое на одного.

Неизвестные способности.

Усталость после смены.

Сырым, быстрым расчётом я прогнал в голове несколько вариантов. Ни один не нравился. Справиться можно, если повезёт. Если первый удар будет за мной. Если они переоценят себя. Если сила не подведёт. Слишком много «если».

Я отложил пустой стаканчик, достал телефон и написал сиделке:

- Как Катя?

Ответ пришёл быстро.

- Без изменений. Состояние в норме.

Без изменений.

Эта фраза в последнее время звучала хуже плохих новостей. Она означала подвешенное состояние. Ни лучше, ни хуже. Ни жизни, ни смерти. Только время, которое продолжает уходить и одновременно стоит на месте.

Я положил телефон рядом, достал из рюкзака лекарства, выдавил две таблетки и запил их тёплым кофе из банки. Горько. Как почти всё в последние месяцы.

В груди ныло сильнее, чем утром. Может, от усталости. Может, от сырости. Может, от того, что я весь день заставлял тело делать больше, чем ему сейчас полезно.

Завтра снова склад.

А послезавтра?

Я сидел в темноте, слушая дребезжание кондиционера, далёкую музыку, чей-то телевизор за стеной и редкие сирены с улицы. Сеул дышал за окном - огромный, равнодушный, шумный, набитый людьми со способностями, деньгами, риском и грязными возможностями.

И вместе с усталостью внутри меня медленно поднималась другая мысль.

Пока ещё смутная. Неприятная.

Если этот город платит за силу не только на складах, значит, существуют места, где платят гораздо больше.

Частная охрана.

Подпольные перевозки.

Чёрные рынки.

Полулегальные силовые подряды.

Турниры для одарённых, о которых я слышал ещё дома, но всегда считал преувеличением.

Пока думать об этом было рано. Я не знал города. Не знал правил. Не знал, кто в этой системе кого сдаёт и за сколько. Лезть туда с первого дня - самоубийство.

Но сама возможность уже существовала.

Как заноза под кожей.

Как обещание и угроза одновременно.

Я лёг, закинул руку за голову и долго смотрел в потолок, где мигал отражённый розовый свет вывески.

У меня была работа.

Была крыша над головой.

Был первый день, который я пережил без катастрофы.

Для любого нормального человека этого хватило бы, чтобы хоть немного успокоиться.

Но я приехал сюда не за спокойствием.

Я закрыл глаза и заставил себя дышать медленнее.

Завтра снова склад.

Глава 3

Вторая смена на складе в районе Йонсан-гу тянулась так медленно, будто кто-то нарочно растягивал время, превращая каждый час в два. Пространство под высоким потолком было залито жёлтым промышленным светом, от которого уставали глаза. Металлические балки, тусклые лампы, ряды поддонов, штабеля коробок, гул погрузчиков, писк сканеров, лязг рохлей, короткие окрики бригадира - всё это сливалось в один вязкий шум, от которого через несколько часов начинало казаться, будто ты больше не человек, а ещё один механизм в этой цепочке разгрузки и сортировки.

Работа была простой только на бумаге. На деле в ней не было ни секунды, где можно было по-настоящему расслабиться. Поддоны с бытовой техникой приходили один за другим. Коробки нужно было принимать, сверять по маркировке, переносить, переставлять, складывать в нужные секции, проверять повреждения, грузить дальше. Ошибка в одной цифре могла аукнуться в конце смены, когда менеджер с усталым злым лицом начинал искать виноватого. Ошибка в движении - болью в спине на следующий день. Ошибка в поведении - лишним вниманием, которого я не мог себе позволить.

Я работал молча, как и всегда. На складе быстро привыкают к людям вроде меня: к тем, кто не болтает без надобности, не жалуется, не пытается подружиться, не лезет в чужие сигаретные разговоры на перекуре. Такой человек удобен. Он делает своё дело, получает деньги и не создаёт проблем. Чем меньше меня запоминали, тем лучше.

Телекинез облегчал нагрузку, но не настолько, чтобы сделать её незаметной. И уж точно не настолько, чтобы можно было расслабиться. Наоборот - приходилось постоянно контролировать каждое применение силы. Чуть сильнее приподнял коробку - кто-нибудь заметит, что она пошла вверх слишком легко. Слишком ровно удержал качающийся поддон - кому-то это покажется странным. Слишком быстро разгрузил ряд - бригадир начнёт приглядываться. Поэтому я пользовался даром короткими, почти микроскопическими импульсами: чуть сместить вес ящика, чтобы рукам было легче; слегка придержать накренившуюся стопку; на долю секунды уменьшить давление на поясницу, когда приходилось брать особенно тяжёлую коробку с нижнего ряда. Это было похоже не на полноценное использование силы, а на постоянную тонкую подстройку реальности под собственную выживаемость.

Но даже так к концу смены мышцы были забиты усталостью. Плечи ломило, предплечья горели, под форменной футболкой лип пот, а в коленях поселилась тупая ватная слабость. От пыли першило в горле. От постоянного грохота под потолком гудела голова. Я ловил себя на том, что временами двигаюсь уже не сознательно, а на одном упрямстве и привычке дотягивать до конца.

Менеджер пару раз проходил мимо, останавливался, смотрел, как я работаю, и ничего не говорил. Но именно в этом молчании было что-то неприятное. Он не был человеком, который не замечает деталей. Цепкий взгляд, тяжёлая походка, широкая ладонь в маслянистых пятнах, привычка внезапно возникать рядом и стоять на полсекунды дольше, чем нужно. Несколько раз мне казалось, что его внимание задерживается на моих руках, когда я слишком удачно справлялся с весом. Пока это ещё можно было списать на хорошую механику движений, на адреналин, на везение. Но я давно усвоил одно правило: если человек начинает слишком внимательно смотреть, значит, пора либо исчезать, либо становиться ещё осторожнее.

Когда часы наконец показали 20:30, я почувствовал не облегчение, а скорее пустоту. Смена закончилась, но тело не сразу в это поверило. Менеджер сидел за пластиковым столом у конторки, отсчитывая деньги рабочим. Очередь двигалась медленно. Кто-то шутил, кто-то просил аванс, кто-то ругался из-за недостающих часов. Я стоял молча, чувствуя, как ноет поясница, и думал только о том, чтобы выйти наружу.

- Чон Хо, - бросил менеджер, даже не поднимая головы.

Я подошёл. Он отсчитал 160 000 вон, постучал пачкой купюр по столу, будто выравнивал края, и протянул мне.

Я взял деньги, пересчитал машинально. Купюры были почти новыми - жёсткими, хрустящими, пахли типографской краской, табаком и чужими руками. У таких денег всегда есть странный запах: как будто они успели пройти через слишком много карманов, прежде чем попасть к тебе. Я убрал их во внутренний карман куртки вместе с паспортом, зажигалкой, смятым чеком из дешёвой столовой и обрывком бумажки, на котором днём считал расходы.

- Завтра жду, Чон Хо. Не опаздывай, - сказал менеджер и хлопнул меня по плечу.

Ладонь у него была тяжёлая, влажная, пахла потом и смазкой. Я только кивнул.

- Буду, - ответил я коротко.

- Смотри у меня, - добавил он уже почти дружелюбно. - Сейчас люди нужны надёжные.

Такие фразы всегда звучат двусмысленно. Как будто тебя хвалят. И как будто одновременно напоминают, что за тобой наблюдают.

Я не стал задерживаться. Стянул с крючка куртку, накинул её поверх влажной футболки и вышел наружу, чувствуя, как складской воздух с его пылью и тёплым железом остаётся за спиной, а город накрывает меня совсем другой атмосферой.

Ночной Сеул встретил влажным теплом и светом, который всегда казался чуть ярче после восьми часов под лампами склада. Дождь прошёл совсем недавно. Асфальт блестел, как покрытый лаком. Лужи на обочинах собирали в себя красные, синие и зелёные отблески вывесок, превращая улицу в дрожащую картину. Воздух был тяжёлым, почти осязаемым. Он пах мокрым бетоном, паром из канализационных люков, бензином, жареным мясом, сладким соусом из уличной забегаловки и чем-то цветочным, слишком нежным для этих улиц - возможно, духами какой-то прохожей, а может, ароматизатором из такси, остановившегося у светофора.

Город жил на другой скорости, чем склад. Здесь никто не тянул время - наоборот, всё куда-то спешило. Автобусы с шипением открывали двери, мотоциклы пролетали между машинами, курьеры в дождевиках неслись по тротуарам, парочки юркали под козырьки, компании уже подогретых алкоголем офисных работников громко смеялись у входов в бары. Даже свет здесь был не просто светом, а способом заявить о себе: каждая вывеска кричала, каждая витрина обещала что-то, каждый огонёк хотел быть замеченным.

Я пошёл пешком в сторону Итэвона. Не потому, что любил этот район. Наоборот - он раздражал меня своей нарочитой громкостью, смесью языков, слишком яркими огнями и людьми, которые легко теряли контроль над собой после пары бутылок. Но путь через Итэвон был короче, а экономить приходилось на всём. Лишняя поездка на транспорте - это уже не просто удобство, а вычтенный из завтрашнего дня обед.

На ходу я, как всегда, начал раскладывать деньги в уме. Сумма была небольшой, но для меня каждый день складывался именно из таких кусков. Половину нужно было как можно скорее отправить через цепочку посредников на счёт Катиной больницы. Остальное - аренда мотеля, еда, вода, мелкие расходы, которые всегда почему-то оказываются больше, чем рассчитываешь. Мозг автоматически вёл подсчёт: если сегодня не купить горячее, а ограничиться лапшой; если завтра не тратиться на транспорт; если потерпеть ещё немного и не менять обувь; если не случится ничего непредвиденного… Все эти «если» давили сильнее усталости.

Я свернул в знакомый переулок, через который обычно срезал дорогу. Место было не самым приятным, но удобным. Обычно отсюда доносилась музыка - в глубине улицы находилась старая забегаловка с живым пианино, куда вечерами заходили местные старики, парочка случайных туристов и редкие любители ностальгии. Иногда там фальшиво играли джаз, иногда кто-то тянул старые корейские баллады, и звук, отражаясь от мокрых стен, делал переулок почти уютным.

Сегодня музыки не было.

Я заметил это не сразу, а только когда уже сделал несколько шагов внутрь. Тишина здесь ощущалась не как отсутствие звука, а как неправильность. Будто из привычной сцены вынули один важный элемент, и всё сразу стало выглядеть опаснее. Я замедлил шаг. Большая улица шумела позади, но сюда эти звуки доходили приглушёнными, как будто через воду.

Тогда я и услышал крик.

- Сумку давай, сука! Быстро!

- Отпусти!

Женский голос, молодой, срывающийся, но не сломленный. Такой голос бывает у человека, который ещё не успел понять, насколько всё плохо, и потому продолжает бороться чисто на инстинкте.

Я рванул на звук раньше, чем успел подумать. Всё произошло слишком быстро для осознанного выбора. Ноги уже несли вперёд, сердце бухнуло в грудь, кровь ударила в виски, а сила внутри отозвалась мгновенно, будто только ждала этого момента. В такие секунды я ненавидел себя за импульсивность и одновременно понимал, что поступил бы так же снова.

За поворотом открылся узкий переулок между двумя старыми домами. Один фонарь мигал над потрескавшейся стеной, и его света едва хватало, чтобы не дать темноте сомкнуться полностью. Мокрая плитка под ногами блестела. Кирпичные стены были покрыты пятнами сырости и дешёвыми граффити. Запах дождя смешивался с мусором, влажной штукатуркой и чем-то металлическим.

Девушка стояла прижатой к стене, обеими руками вцепившись в сумку. Напротив неё дёргал ремень парень в чёрной обтягивающей футболке, спортивных штанах и кепке, надвинутой почти на глаза. С первого взгляда - обычный уличный гопник. Но уже в следующую секунду я понял, что всё не так просто.

Он двигался слишком плавно.

Не просто быстро, а легко, экономно, как человек, который привык доверять своему телу больше, чем обычные люди. В его шагах было что-то неестественное: слишком короткое время касания земли, слишком хороший баланс, слишком ловкая работа корпусом. Так двигаются одарённые низких рангов, которые уже научились использовать усиление не в бою насмерть, а в быту - в драках, побегах, нападениях. G-ранг как минимум. Может, слабый F. Для девушки без способностей разницы никакой: и тот и другой были бы непреодолимой силой.

Он вырвал сумку и рванул прочь, не оглядываясь, прямо в мою сторону, рассчитывая, что я отпряну к стене и освобожу ему проход. Это была привычка человека, которому до сих пор почти всегда уступали. Девушка осталась у кирпича - руки у груди, лицо бледное, глаза огромные, в них ещё не было слёз, только чистый шок.

Решать пришлось мгновенно.

Геройствовать красиво я не собирался. Красивые сцены бывают в кино, а в реальности побеждает тот, кто делает самое простое и самое эффективное. Я шагнул вперёд, сократил дистанцию и поставил подножку ровно в тот момент, когда весь его вес ушёл на одну ногу.

Он не ожидал сопротивления. И именно поэтому полетел особенно нелепо. Споткнулся, дёрнулся, попытался удержать равновесие, но мокрый асфальт не простил ошибку. Он рухнул вперёд плечом, потом коленом, потом боком, с хриплым ругательством проскользил по плитке и кубарем прокатился по луже.

Сумка вылетела из его рук и пошла вниз неровной дугой.

Я поймал её телекинезом ещё в воздухе. Не резко - просто подкорректировал падение, будто ремень за что-то зацепился и удачно изменил направление. Сумка мягко перелетела через переулок и ткнулась девушке в грудь. Та рефлекторно схватила её обеими руками и прижала к себе так крепко, словно это был спасательный круг.

На долю секунды показалось, что всё закончилось. Но нет.

Грабитель вскочил почти сразу. Слишком быстро после такого падения. Кепка слетела, открыв бритую голову и узкое злое лицо. На скуле уже проступала ссадина, по переносице текла тонкая дорожка крови, смешиваясь с дождевой водой. Он смотрел на меня с яростью человека, которого не просто остановили, а публично унизили.

- Ты кто такой, щенок?! - прошипел он.

В его голосе было больше бешенства, чем страха. Я заметил, как напряглись мышцы шеи, как дрожат пальцы, как вокруг его тела возникает почти незаметное напряжение воздуха - слабый признак работы усиления.

- Прохожий, — ответил я.

Мой спокойный тон разозлил его ещё сильнее. Людям вроде него важно не только победить, но и сохранить ощущение превосходства. А когда жертва или случайный свидетель вдруг не боится, это воспринимается почти как личное оскорбление.

Он рванул ко мне без предупреждения. Правое плечо пошло вперёд, корпус развернулся, кулак летел в лицо очень быстро - для обычного человека даже слишком быстро. Я видел весь удар по фазам: перенос веса, напряжение запястья, разворот бедра, сокращение мышц предплечья. Время как будто на секунду растянулось. Это всегда происходило в такие моменты: восприятие обострялось, мир замедлялся, и ты успевал заметить больше, чем должен.

Уклоняться я не стал. Просто уйти в сторону значило затянуть драку. Он бы полез снова, начал бы проверять пределы, а шум привлёк бы ненужное внимание. Мне нужно было закончить быстро, жёстко и так, чтобы у него не осталось желания брать реванш.

Я ударил первым - ногой в корпус, коротко, без красивого замаха. И в момент соприкосновения добавил телекинетический импульс. Не максимальный. Не тот, которым можно покалечить всерьёз. Но достаточно сильный, чтобы его собственный разгон сложился с моей атакой.

Результат получился сильнее, чем я рассчитывал.

Воздух выбило из него со свистом. Я услышал сухой хруст - не понял сразу, ребро ли это, или звук удара о стену, который последовал почти сразу. Его отбросило назад на несколько метров. Он врезался спиной в кирпич так, что тот ответил тупым влажным звуком, сполз вниз и рухнул на колени, хватая ртом воздух. На стене остался тёмный след от мокрой футболки.

В переулке стало тихо. Даже шум большой улицы будто на секунду отступил. Только где-то с крыши капала вода, разбивая отражение неона в луже.

Я шагнул к нему. Медленно. Не потому, что хотел произвести впечатление. Просто ещё не до конца успокоил собственную силу, а в таком состоянии резкие движения опасны.

Он поднял на меня взгляд, и в нём я увидел сразу несколько вещей: боль, злость, удивление и нарастающее понимание, что он столкнулся не с обычным прохожим. Это осознание всегда выглядит одинаково. Сначала человек пытается вписать тебя в привычную картину мира: случайный парень, уличный драчун, везунчик. Потом эта схема ломается, и на её месте остаётся страх.

Я остановился в шаге от него и наклонился чуть ближе.

- Ещё хочешь? - спросил я тихо.

Собственный голос показался мне слишком спокойным, почти холодным. Но внутри всё ещё гудело. Адреналин не ушёл. Сила пульсировала в висках, в ладонях, под кожей, как ток. Это было опасное состояние - особенно после долгой смены, голода и накопленного за недели раздражения. В нём легко перейти границу между достаточным насилием и лишним.

Он дёрнулся назад, хотя за спиной у него была стена. Пальцы судорожно вцепились в мокрую ткань футболки на груди. И вот тогда я увидел настоящий страх. Не браваду. Не уличную злость. Настоящий, голый, животный страх человека, который внезапно понял, что сам оказался слабее.

Я выпрямился и сделал полшага назад, показывая, что не держу его.

Этого хватило.

Он вскочил неловко, прихрамывая, придерживая грудь, и бросился в темноту переулка так быстро, как только мог. Его шаги сначала были громкими и рваными, потом начали удаляться, смешиваясь с шумом дальних улиц, пока совсем не растворились в ночи. Я не стал его догонять. Смысла не было. Главное уже произошло: он понял, что сегодня не победил и не вернётся за второй попыткой.

Только после этого я повернулся к девушке.

Она всё ещё стояла у стены, будто тело не до конца поверило, что опасность миновала. Сумку она прижимала к груди обеими руками так сильно, что костяшки пальцев побелели. Короткие жёлтые волосы выбились из-под капюшона и липли ко лбу влажными прядями. Лицо было очень бледным. Под глазами растеклась тушь - не сильно, но достаточно, чтобы стало понятно: ещё немного, и её бы трясло уже понастоящему.

В тусклом свете фонаря она выглядела моложе, чем мне показалось сначала. Может, ровесница Кати. Эта мысль пришла не вовремя и неприятно кольнула.

- Спасибо… - выдохнула она.

Голос сорвался, почти превратился в шёпот. Она будто сама не ожидала, что сможет заговорить.

Я молчал несколько секунд дольше, чем было вежливо. В голове уже включился холодный механизм самосохранения: что ты делаешь, Чон Хо? Зачем влез? Тебе нельзя привлекать внимание. Нельзя запоминаться. Нельзя оставлять после себя странные сцены, где грабитель-одарённый получает по ребрам от случайного прохожего. Но всё это было уже после. Вмешался — значит, вмешался.

- Бывает, - сказал я наконец.

Получилось сухо, почти грубо. Я прочистил горло и добавил уже ровнее:

- Вам лучше не ходить здесь одной так поздно.

Она кивнула, но с места не сдвинулась. Видимо, ноги всё ещё плохо слушались. Я заметил, как дрожат её пальцы на ремне сумки.

- Идите домой, - сказал я. - И будьте осторожнее.

Она сделала шаг, потом ещё один, потом остановилась и обернулась, будто хотела спросить имя. Но передумала. Через несколько секунд её фигура исчезла за углом, и я остался один под мигающим фонарём, среди мокрой плитки, луж и остывающего адреналина.

Я стоял ещё немного, прислушиваясь к себе и к ночи вокруг. В груди медленно оседала дрожь после драки. В висках всё ещё тяжело пульсировала кровь. Плечи неожиданно стали ещё тяжелее, чем на складе: как будто организм, получив разрешение не драться дальше, вспомнил про усталость сразу всей массой.

В мотель идти сразу не хотелось. Я знал, что не усну. Стоило бы лечь на кровать, как в голове снова и снова начала бы проигрываться эта короткая сцена: крик, бег, удар, хруст, взгляд грабителя. Кроме того, внутри осталось неприятное ощущение сдвига - словно сегодняшняя ночь уже чуть-чуть выбила меня из прежнего маршрута, а значит, дальше всё может пойти быстрее и опаснее.

У автомата на углу я купил пластиковый стаканчик дешёвого кофе. Напиток оказался слишком горячим, слишком горьким и отдавал пережжённым порошком, но мне нужен был не вкус. Мне нужен был повод постоять в свете, отдышаться и сделать вид, будто я просто обычный уставший рабочий, идущий домой после смены. Горячий пластик обжигал пальцы, пар поднимался белыми струйками, смешиваясь с влажным ночным воздухом.

Я пошёл не к мотелю, а дальше - в сторону ночного Йонсана.

Днём этот район выглядел вполне обычным: офисы, магазины техники, серые жилые дома, тротуары, забитые людьми, спешащими по своим делам. Но ночью Йонсан выворачивался наизнанку. То, что днём было скрыто за вывесками, стеклом и деловым видом, в темноте становилось заметнее. За официальным лицом города проступало другое - теневое, нервное, хищное.

Неон здесь горел особенно жёстко: красный, синий, фиолетовый свет ложился на мокрый асфальт, как на сцену. В тени дверных проёмов стояли люди, которые слишком быстро замолкали, когда кто-то проходил мимо. У забегаловок курили мужчины в кепках и девушки в коротких куртках, переговариваясь вполголоса. Кто-то торговался. Кто-то ждал. Кто-то просто наблюдал. Пахло жареным мясом, соевым соусом, дешёвым алкоголем, сигаретным дымом, сыростью подвалов и химией, происхождение которой лучше было не уточнять.

Я шёл медленно, стараясь выглядеть так, будто давно здесь бывал, хотя на самом деле только присматривался. В таких местах важнее не то, как ты двигаешься, а как слушаешь. Обрывки разговоров, случайные имена, названия мест, полуфразы, брошенные между затяжками, часто значат больше, чем прямые вопросы.

Из приоткрытого полуподвального окна донеслось:

- …усилители в пятницу, под «Black Cat». Только для своих.

- А если накроют?

- Кто? Полиция? Не смеши. Там сначала договариваются, потом уже торгуют.

Чуть дальше у припаркованного мотоцикла курили двое в косухах. Один говорил быстро, возбуждённо, размахивая сигаретой:

- Я тебе говорю, тачку не просто так сожгли. Там что-то дорогое было. Усилители, может, артефакт какой.

- И что, менты?

- А что менты? Если Ассоциация влезла, обычные сначала ждут, пока им разрешат рот открыть.

Я прошёл мимо, не оглядываясь, но запомнил. Ещё через квартал, у круглосуточной закусочной, где жирный свет лился прямо на мокрый тротуар, я услышал уже то, что заставило меня замедлить шаг:

- …маски-хамелеоны есть. Не люкс, но часов на восемь хватит.

- Сколько хотят?

- От четырёхсот. Если через знакомых — может, чуть дешевле.

Маска. Вот оно.

Мне нужна была не магическая панацея и не идеальная легенда. Нужен был инструмент, который даст несколько часов анонимности там, где нельзя светить собственным лицом. Если я собирался искать более крупное дело, связываться с ночным рынком, вынюхивать возможности и лезть туда, куда обычному складскому рабочему заходить не положено, мне требовалась защита хотя бы базового уровня.

Нужное место я нашёл быстрее, чем ожидал. Узкий проход между двумя зданиями уводил вниз, словно в технический тоннель или забытый подвал. Даже днём сюда наверняка почти не попадал свет, а ночью проход выглядел как прорезь в теле города. Стены были исписаны граффити, под ногами хрустело битое стекло, пахло сыростью, мочой, мокрым картоном и старым железом.

Внизу стояла железная дверь с облупившейся краской и ржавыми потёками. Над ней тускло горела неоновая вывеска:

Black Market — No Photo

Ниже кто-то маркером дописал:

We see everything

У двери стоял охранник. Лысый, тяжёлый, с мясистым лицом и татуировками на шее, виске и под глазом. Из тех людей, которые кажутся ленивыми ровно до тех пор, пока не приходится проверять их реакцию на угрозу. Он опирался плечом о косяк, руки были сложены на груди, взгляд - полуприкрытый, но цепкий.