Смертельный квест

— Не вынимай осколок! — Виктор. Он опустился с другой стороны, старые руки, привычные, ловкие, несмотря на возраст. — Не вынимай, держи! Если вынуть, потеряет кровь за минуту!

— Я держу! — Лена давила. Кровь шла. — Соня, Соня, слышишь меня? Соня!

Соня не отвечала. Глаза открыты. Серые, с прищуром, который уже не был прищуром, а пустотой. Губы приоткрыты, и из них не звук, а воздух. Тихий, с хрипом, с бульканьем, которое было слышно даже через грохот осколков, которые ещё падали с рамы, тихо, по одному, как капли.

— Нужен жгут! — Виктор. — Что-нибудь! Ремень! Шарф! Жгут на артерию!

— Это шея, — сказала Лена. Голос ровный. Руки красные. — На шею не наложишь жгут.

— Тогда давить. Давить прямо. Не отпускать.

Лена давила. Виктор помогал с другой стороны, и руки у них были красные, и пол был красный, и зеркала были красные, и все, кто стоял вокруг, были красные, потому что в каждом зеркале отражение, и в каждом отражении кровь.

Соня смотрела вверх. В потолок, в бетон, в зеркальный потолок, в котором отражалась она сама, лежащая на полу, и двое склонившихся над ней, и кровь, и осколки. Она смотрела и не видела. Глаза уже не видели. Но были открыты.

— Вызывайте скорую! — крикнул Максим. — Телефоны! Где телефоны?!

— В ящике, — сказал Артём. Стоял у стены. Белый. Неподвижный. — В ящике, заперто. Дверь закрыта.

— Так открой! Ты же организатор! Открой дверь!

— Дверь открывается только через следующую комнату. Я...

— Ты! — Максим схватил Артёма за грудь, прижал к стене, и Артём не сопротивлялся, не ответил, просто стоял, прижатый, белый, с той же улыбкой, которая больше не была тёплой, потому что на ней была кровь. Не его, Сонина. На его руках, на его куртке, на его лице. Он стоял рядом, когда осколки летели. Он стоял слишком близко.

— Отпусти его, — сказала Лена. Голос тихий, но как сталь. — Он не поможет. Давите сюда. Виктор, давите. Соня, слышишь? Соня.

Соня не слышала. Соня уже уходила. Тихо, без крика, без борьбы, как человек, который засыпает в тёплой воде, опускаясь на дно, где тихо, где темно, где нет зеркал и отражений.

Виктор снял руки. Медленно, тяжело. Сел на пол. Снял очки. Протёр. Надел.

— Она мертва, — сказал он. Тем же тихим, ровным, врачебным голосом, каким сказал это о Дине. — Кровотечение из сонной артерии. Потеря крови. Остановка сердца.

Лена не убирала рук. Она держала шею Сони, и кровь уже не шла, потому что сердце остановилось, и давить было не нужно, но она держала. Привычка. Рефлекс. То, что держит тебя, когда всё рушится: не отпустить. Не сдаться. Держать.

— Лена, — сказал Виктор. Мягко. — Отпусти. Ей уже не больно.

Лена убрала руки. Посмотрела на ладони. Красные, мокрые, с тёмным отпечатком осколка. Она вытерла их о пальто, о тёмное пальто, на котором кровь была не видна. Встала. Выпрямилась. Руки не дрожали.

Зал молчал.

Семь живых стояли и смотрели на то, что осталось от Сони. Тело на полу, в осколках, в крови. Блокнот рядом, раскрытый, с последней записью, на которой кровь. Ручка рядом, как упавшая ветка. Глаза открыты.

И зеркала. Зеркала, в которых всё ещё отражалось: тело, кровь, осколки, живые. Сотни отражений, в каждом Соня, мёртвая, и в каждом живые, стоящие. И в каждом отражении кто-то лишний. Или недостающий.

Костя стоял у стены и смотрел. Лицо неподвижное. Он не плакал. Не кричал. Стоял, как стоит бетонный блок, который не двигается, потому что не может. Руки по бокам. Пальцы сжаты, белые.

Олег стоял в углу, в капюшоне, и не двигался. Только глаза живые, быстрые, испуганные. Глаза, которые смотрели на Соню и не отводились. Глаза, которые уже видели что-то. Или кого-то. Что-то, что он не хотел видеть.

Марина плакала. Опять. Тихо, мокро, прижавшись к стене, и слёзы капали на пол, на осколки, на кровь, и смешивались с ней, и становились одним.

Максим стоял, опустив руки. Не красный, не серый. Пустой. Лицо пустое, как зеркало, из которого вынули отражение.

Артём у стены. Руки в карманах. Лицо белое. Тихий.

Лена повернулась к маленькому зеркалу, которое Соня нашла. Открыла его. За ним выключатель. Нажала. Щелчок. Дверь в дальней стене открылась тихо, плавно, с тем же гидравлическим шорохом.

— Идёмте, — сказала Лена.

— Мы не можем... — Марина.

— Мы можем. И мы должны. Два человека погибли. Если мы останемся, будет третий. Дверь открыта. За ней выход. Может быть. Может быть, нет. Но здесь оставаться нельзя.

— А Соня? — Марина.

— Соня здесь. Как Дина. Мы не можем их забрать. Мы идём.

Лена посмотрела на Артёма. Долго. Внимательно. Тем же взглядом, каким смотрела на парковке, когда все приезжали. Тем же, каким смотрела в коридоре, когда заметила электронный замок. Взглядом, который не обвинял и не подозревал, а искал. Искал что?

— Идёмте, — повторила Лена. И пошла к двери.

За ней Костя. Молча. Широкий, тяжёлый, он шёл, ступая по осколкам, которые хрустели под ботинками, и хруст этот был тихий, домашний, как хруст сахара под ложкой.

Виктор. Осторожно, обходя кровь. Олег. Быстро, не глядя. Марина. На пороге обернулась, посмотрела на Соню, и губы дрогнули, и она не заплакала, потому что слёз уже не было, только сухие дорожки на щеках.

Максим шёл. Тихо. Не оглядываясь.

Артём шёл последним. На пороге остановился. Обернулся. Посмотрел на зал, на зеркала, на тело, на кровь, на осколки, в которых отражался свет ламп, и казалось, что весь зал в огне, в красном огне, который не жжёт, а молчит.

Вторая разобьётся вместе с зеркалом.

Разбилась.

Дверь закрылась. Тихо. С гидравликой. Со скрипом петель, который звучал слишком обычно.

За дверью коридор.

Лена шла первой. Руки не дрожали. В голове считалочка. Две строки. Первая зачёркнута. Вторая зачёркнута.

Осталось семь.

Глава 7. Два минус два

К