Смертельный квест

Лена подошла к замку. Стояла перед ним, лист в левой руке, правая над кнопками. Она не колебалась. Не стояла, не раздумывала, не взвешивала. Просто стояла и собиралась нажать. И в этом было что-то такое, от чего все замолчали. Потому что Лена не боялась. Или боялась, но руки у неё не дрожали. И все знали, что руки у неё не дрожат, потому что она привыкла. К кризису. К тому, что люди рядом гибнут, а ты стоишь и делаешь, потому что если не ты, то никто.

Марина перестала плакать. Смотрела на Лену. Костя смотрел на Лену. Олег смотрел на Лену. Соня смотрела на Лену. Виктор смотрел на Лену. Максим смотрел на Лену.

Дина не смотрела ни на кого.

Лена набрала: 4. 0. 7. 2.

Пауза. Секунда. Две.

Щелчок.

Замок загорелся зелёным. Дверь поддалась, чуть, на сантиметр, и остановилась. Ждала, пока откроют.

Дверь открылась с таким скрипом, будто её не открывали сто лет. Тяжёлый, низкий, длинный звук, который идёт от петель и разносится по пустому бетонному помещению, и от него становится не по себе, потому что скрип двери — это обычный звук, домашний, бытовой, но здесь, в комнате, где на полу лежит тело, он звучит слишком обычно. Будто ничего не случилось. Будто открыли дверь на кухню. Или в спальню. Или в ванную, где течёт вода и надо закрыть кран.

Запах ударил первым.

Из открытой двери шёл другой воздух, не из первой комнаты. Там, за дверью, пахло иначе. Свежий ремонт, штукатурка, краска, новый линолеум. Но поверх этого, из первой комнаты, тянулся запах крови. Тяжёлый, медный, тёплый, как пар от дыхания. Он смешивался с запахом ремонта, и получалось что-то невозможное, чему не должно быть: кровь и свежая краска, смерть и новоселье. Запах, от которого хотелось выйти. И нельзя было.

Лена стояла в проёме и смотрела вперёд. За дверью коридор, короткий, три шага, и в конце ещё дверь. Вторая комната.

— Идёмте, — сказала она.

— Мы не можем её тут оставить, — сказала Марина. Голос тихий, хриплый от слёз. — Мы не можем уйти и оставить её тут. На полу. Одну.

— Мы не можем её забрать, — ответил Виктор. — И не должны. Место преступления. Трогать ничего нельзя.

— Она не «место преступления», — Марина. — Она Дина. Она человек.

— Она была человеком, — сказал Виктор. И замолчал, потому что понял, что сказал. Потёр переносицу. — Простите. Я не это хотел.

— Она Дина, — повторила Марина. — И мы не можем уйти.

— Мы должны, — сказала Лена. — Если мы останемся здесь, мы не выйдем. Дверь назад заперта. Единственный выход через последнюю комнату. Чем быстрее мы пройдём, тем быстрее выйдем. Тем быстрее придут люди. Скорая. Полиция.

— А если следующая дверь тоже заперта? — спросил Олег. Первый раз за всё время. Голос тихий, глухой, из-под капюшона. — И следующая? И следующая?

— Тогда мы будем решать, — сказала Лена. — По порядку. По одной.

— А если кто-то ещё умрёт? — Олег.

Повисла тишина. Тяжёлая, как бетон, как запах, как тело на полу.

— Никто не умрёт, — сказал Артём. И все посмотрели на него, потому что он сказал это так, будто знал. Не надеялся, не верил. Знал. И от этого стало ещё страшнее. Потому что человек, который знает, что никто не умрёт, в комнате, где уже умер человек, либо бог, либо лжец. А богов в квест-комнатах не бывает.

— Идёмте, — повторила Лена. И пошла.

Костя подошёл к двери первым. Постоял, посмотрел на Лену, кивнул. Перешагнул порог. За ним Виктор, осторожно, боком, стараясь не задеть дверной косяк, будто боясь, что что-то отвалится. Соня, с блокнотом, уже писавшая. Олег, молча, быстро, будто хотел проскочить незаметно. Марина на пороге обернулась, посмотрела на Дину, губы у неё дрогнули, и она чуть не заплакала снова, но не заплакала, потому что Лена обернулась и сказала: «Марина. Идём. Потом. Потом всё. Сейчас идём.» И Марина пошла.

Максим шёл предпоследним. Он остановился у двери, обернулся, посмотрел на Дину. Лицо у него было уже не красное, а серое, и вена на шее опала, и он был похож не на быка, а на человека, который впервые увидел что-то, чего не видел, и не знает, что с этим делать. Он постоял секунду, отвернулся и пошёл.

Артём шёл последним.

Он остановился у тела. Наклонился. Не трогая, не приближая руки. Просто наклонился и посмотрел. На лицо. На волосы. На тёмное пятно на виске. На металлический фрагмент рядом.

Лицо Дины было спокойное. Глаза открыты, но не смотрели. Губы чуть приоткрыты, будто она хотела что-то сказать и не успела. Или не хотела, и просто приоткрыты, потому что мёртвые губы не сжимаются.

Артём выпрямился. Постоял. Посмотрел на дверь, через которую все ушли. На стену, где проектор больше не светил и считалочка была просто стеной, серой и пустой. На пол, где лежал лист с ребусом. На тело.

Потом пошёл. Тихо, не оглядываясь.

Дверь за ним закрылась. Тихо, с гидравликой, мягко. С тем скрипом петель, который звучал слишком обычно.

За дверью осталось тело. Тёмное пятно на виске. Металлический фрагмент. Кровь на бетоне, которая уже не блестела, а матовела, высыхая. Запах крови, который никуда не уходил, а оставался в комнате, смешивался с запахом краски, штукатурки, нового линолеума. С тем запахом, который бывает, когда всё только начинается. Только ничего уже не начиналось.

Первая комната была пуста.

Свет горел. Он освещал пол, на котором лежало то, что раньше было Диной, а теперь было телом.

Лена шла по коридору и не оборачивалась. Руки не дрожали. Она шла прямо, ровно, и в голове у неё было не «надо выбраться», не «кто это сделал», не «я боюсь». В голове у неё было: «Сколько осталось. Восемь. Минус Дина. Восемь. Сколько комнат. Ещё семь. Семь комнат, восемь человек. Значит, в одной комнате никто не умрёт. Или двое. Надо считать. Надо думать. Дышать, думать, действовать. В этом порядке.»

Позади шёл Артём. Молча. Лицо белое. Руки в карманах. В правом кармане ключ от ящика с телефонами. В левом ничего. Пусто.

Он шёл и молчал, и в голове у него было не «надо выбраться», не «кто это сделал». В голове у него была считалочка. Девять строк. Первая зачёркнута.

Первая падёт во тьме, не видя руки.

Пала.

Осталось восемь.

Глава 6. Зеркальный зал

Коридор после первой комнаты был короче. Три шага, поворот, и дверь. Обычная, деревянная, с ручкой. Не металлическая, не с электронным замком. Просто дверь, какую можно встретить в любой квартире. От этого стало чуть легче, будто вернулись в знакомое место, будто вышли из плохого сна и очнулись в коридоре у себя дома.

Лена открыла дверь первой. Толкнула ручку, шагнула, остановилась.

— О, — сказала она. Короткий выдох, не слово, а реакция.

Все остановились за её спиной, заглядывали через плечо, протискивались мимо. И каждый издал тот же звук. Не «о», но что-то похожее. Вдох. Выдох. Тишина.

Зал.

Большой, квадратный, метров восемь на восемь. Потолок высокий, заводской, с теми же голыми бетонными перекрытиями, которые не стали зашивать. Но стены были другие. Все четыре, от пола до потолка, покрыты зеркалами. Не одним большим полотном, а множеством панелей, разных по размеру, вставленных в рамы, без рам, наклеенных, прикрученных, подвешенных. Зеркала были везде: на стенах, на потолке, и даже на полу, полосой вдоль плинтуса, узкой, так что идёшь и видишь свои ноги снизу.

И всё это отражалось во всём. Бесконечно.

Человек, который входил в зал, видел себя со всех сторон. Спереди, сзади, сбоку, сверху, снизу. Сотни отражений, которые уходили вглубь, в бесконечность, и в каждом он сам. Маленький, уменьшающийся, повторяющийся, как кукла в кукле.

— Ничего себе, — сказал Костя. Он остановился у входа и смотрел не на себя, а на конструкцию. Профессиональный взгляд: как прикреплены, как держатся, насколько надёжно. — Это сколько тут зеркал?

— Тридцать семь, — сказал Артём. Он вошёл последним и закрыл дверь. — Если считать потолочные.

— А если не считать?

— Двадцать две.

— И все настоящие? — спросила Соня. Она стояла у входа с блокнотом и уже записывала. Голос профессиональный, ровный, как будто не она пятнадцать минут назад кричала «это не квест». Журналисты так умеют: выключить, записать, потом чувствовать.

— Не все, — ответил Артём. — Некоторые кривые. Это часть задачи.

И сейчас, когда все стояли в зеркальном зале и смотрели на отражения, кто-то подумал о Дине. Марина подумала. Потому что в одном из зеркал, в кривом, которое висело слева от входа, отражался пустой дверной проём, через который они пришли, и казалось, что за дверью кто-то стоит. Но это было отражение отражения, пустое, никого.

— В чём задача? — спросила Лена. Она стояла в центре зала и смотрела по сторонам. В каждом зеркале видела себя. Высокая, в тёмном пальто, с прямой спиной. В кривых зеркалах она была вытянутой, как на комиксном рисунке. В других сплюснутой, как в фотобудке. В третьих наклонённой, будто зал кренился, как корабль.

— Нужно найти настоящее зеркало, — сказал Артём. — Одно, среди всех. Не кривое. За ним выключатель, который откроет дверь.

— А как понять, какое настоящее? — спросил Виктор. Он стоял у стены и старался не двигаться, потому что в зеркалах его отражения двигались с задержкой, и это было неприятно. Он поднимал руку, и отражение поднимало руку через секунду. Он поворачивал голову, и отражение поворачивало голову, когда он уже смотрел в другую сторону. Будто за стеклом стоял кто-то, кто повторял его движения, но медленно, с запаздыванием, как плохой актёр, который забыл текст и смотрит на суфлёра.

— Настоящее зеркало отражает без искажений, — сказал Артём. — Без задержки. Без изменений. Выглядит как обычное зеркало, как в ванной. Найдёте, нажмите на него. Оно откроется, как дверца. За ним выключатель.

— Просто? — спросил Максим.

— Просто.

— И почему я не верю, — сказал Максим. Но без злости. С усталостью, которая не прошла, а просто притупилась. Он стоял в центре зала, большой, в кожаной куртке, и в каждом зеркале отражался десяток Максимов, больших, кривых, вытянутых, сплюснутых, и каждый смотрел на него.

— Обратите внимание на стену, — сказал Артём и указал направо.

На стене, поверх одного из зеркал, проектор выводил текст. Белый на серой поверхности, тот же шрифт, что и в первой комнате:

Вторая разобьётся вместе с зеркалом.

Тишина. Не абсолютная, как в тёмной комнате, а живая. С дыханием, с шорохом ног, с тихим гулом вентиляции, который шёл откуда-то сверху, ровный и постоянный.

— Опять, — сказала Марина. Тихо, почти шёпотом. — Опять эта считалочка.

— «Вторая», — повторил Виктор. — «Разобьётся вместе с зеркалом». В комнате с зеркалами. Удобно.

— Не «удобно», — сказала Лена. — Намёк. Кто-то хочет, чтобы мы знали заранее. Кто-то перебирает.

— Перебирает? — Соня подняла взгляд от блокнота.

— Перебирает по списку. Первая в темноте. Вторая с зеркалом. Как считалочка. По очереди.

— Чья очередь? — спросил Олег. Голос из-под капюшона, тихий, глухой.

— Вот это вопрос, — сказала Лена.

Все стояли в центре зала. Восемь человек. Восемь наборов отражений, сотни двойников, которые стояли в зеркалах и смотрели. И в каждом зеркале, в каждом отражении, кто-то был лишним. Или не хватало. Потому что Дина не отражалась. Дина осталась там, в первой комнате, и в зеркалах её не было.

— Нужно искать зеркало, — сказал Артём. — Чем быстрее найдём, тем быстрее пройдём.

— Ты опять про время? — Максим. — Человек умер. Двадцать минут назад. Или больше. Я не знаю, сколько. У меня часы на телефоне, а телефон в ящике. И ты опять «быстрее».

— Я понимаю. Но дверь не откроется, пока мы не найдём зеркало. Стоять и ждать не вариант.

Максим посмотрел на него. Долго. Потом отвернулся и пошёл к стене. К зеркалам. Стал трогать их, нажимать, дёргать. Зеркала держались крепко. Некоторые в рамах, прикрученных к стене. Другие на клее, намертво. Третьи на липучках, и чуть подавались, но не открывались, а просто пружинили.

— Не так, — сказал Артём. — Настоящее зеркало не на клее и не на липучке. Оно на петлях. Как дверца шкафа. Надо нажать, и оно откроется.

— А кривые?

— Кривые на стене наглухо. Их нельзя открыть.

— И как отличить?

— Я же говорю: настоящее отражает без искажений. Без задержки. Встаньте перед зеркалом, поднимите руку. Если отражение повторяет сразу, может быть, настоящее. Если с задержкой, кривое. Если с искажением, точно кривое.

— «Может быть», — повторил Максим. — Полезно.

Лена подошла к стене. Тронула одно зеркало. Наклонное, вытянутое, в чёрной раме. Отражение в нём было тонким, как спагетти. Она подняла руку. Отражение подняло руку с задержкой, в полсекунды. Будто задумалось. Лена опустила руку. Отражение опустило тоже с задержкой, будто не хотело расставаться.

— Кривое, — сказала Лена.

Она перешла к следующему. Широкое, низкое, как зеркало над камином. Отражение сплюснутое, бочкообразное. Она подняла руку. Отражение подняло сразу, без задержки. Но рука была толстой, короткой, не её.

— Кривое.

Третье. Маленькое, круглое, как зеркало в сумочке. Отражение только лицо. Лицо правильное, не искажённое. Но когда Лена моргнула, отражение моргнуло через секунду. Будто кто-то внутри повторил, не сразу, а подумав.

— Кривое. — Лена отступила. — Их тут больше кривых, чем прямых. Это долго.

— Можно разделиться, — предложил Костя. — По стенам. Четверо, четыре стены. Быстрее.

— Нет, — сказала Лена. Резко. — Не разделяемся. Идём вместе. Вдоль одной стены.

— Почему? — спросил Максим.

— Потому что в прошлой комнате мы были в темноте, и кто-то умер. В темноте. Когда никто не видел. Я не хочу, чтобы кто-то был один, когда зеркало разобьётся.

Повисла тишина. Не та, тяжёлая, бетонная, а другая. Осознания. Все поняли. И все посмотрели на зеркала. И в каждом зеркале, в каждом отражении, каждый увидел не себя, а кого-то, кто стоит рядом. Позади. Чуть сбоку. Слишком близко.

— Идём вдоль стен, — повторила Лена. — Все вместе. Никто не отстаёт. Никто не уходит в сторону.

— Хорошо, — сказал Артём. — Левая стена, по часовой стрелке. Я иду первым.

— Нет, — сказала Лена. — Я иду первой.

Артём посмотрел на неё. Она на него. Секунда. Он кивнул.

Лена пошла вдоль левой стены, медленно, трогая каждое зеркало. Поднимала руку, проверяла задержку, проверяла искажение. За ней, гуськом, остальные. Как экскурсия. Как группа в музее, где экспонаты смотрят на тебя, а не ты на них.

Зеркала были разные. Большие и маленькие, круглые и квадратные, в рамах и без, старые и новые. Некоторые с трещинами, которые шли от края к центру, как молнии на карте. Другие чистые, без единого дефекта, такие, что отражение в них казалось ярче и реальнее, чем сама комната. Будто зеркало это окно, а за ним другая комната, такая же, но чуть лучше освещённая.

И задержки. Задержки были везде. Не во всех зеркалах, но в большинстве. Поднимешь руку, и отражение поднимет через секунду. Повернёшь голову, и отражение повернёт, когда ты уже смотришь в другую сторону. Будто за стеклом кто-то, кто повторяет тебя, но с паузой, с задумчивостью, с ленью. Будто ему неохота. Будто он устал.

— Меня это бесит, — сказала Соня. Она шла за Леной и записывала, не переставая. Блокнот в одной руке, ручка в другой, и она умудрялась идти, смотреть в зеркала и писать одновременно. — Отражения с задержкой. Это как лаг в видеозвонке. Ты говоришь, а тебя слышат через секунду. Жутко.

— Жутко, — согласился Виктор. — В зеркалах отражается комната, но отражает с запаздыванием. Технически это возможно, если стекло с искажением, или если за стеклом экран, который...

— Не надо технически, — сказала Лена. — Просто ищем.

Они прошли левую стену. Четыре зеркала. Все кривые. Лена проверила каждое. Поднимала руку, поворачивала голову, наклонялась. Отражения повторяли, но с задержкой, с искажением, с чем-то, что было не так. Не те.

— Ничего, — сказала Лена. — Следующая стена.

Они перешли к дальней стене, той, что напротив входа. На ней зеркал было больше: семь, разного размера, от маленького, с ладонь, до большого, в человеческий рост.

Второе слева. Большое, прямоугольное, в тонкой серебристой раме. Лена встала перед ним. Отражение ровное, не вытянутое, не сплюснутое. Она подняла руку. Отражение подняло руку. Сразу. Без задержки.

— Вот, — сказала Лена. — Это может быть оно.

Она нажала на зеркало. Оно не подалось. Она нажала сильнее. Ничего. Постучала пальцами. Глухо, как по стене. Не как по дверце. За этим зеркалом не было пустоты, не было петель. За ним бетон.

— Нет, — сказала Лена. — Не оно.

Она отошла. Все за ней.

Третье зеркало на этой стене. Круглое, в деревянной раме, как в деревенском доме. Отражение правильное, но с задержкой. Кривое.

Четвёртое. Маленькое, высоко висящее. Отражение только верхняя половина тела. Лена подняла руку. Отражение подняло. Без задержки. Она нажала. Зеркало качнулось, будто на петлях, но не открылось.

— Почти, — сказала Лена. — Но не открывается.

— Может, надо сильнее? — предложил Костя.

— Может. Но я не хочу его ломать.

— А если его надо сломать? — сказал Олег. Тихо, из-за спин. — «Разобьётся вместе с зеркалом». Может, надо разбить?

Все обернулись. Олег стоял сзади, в капюшоне, и смотрел на зеркало. Лицо не выражало ничего. Но слова его повисли в воздухе, и все подумали одно и то же: «Разобьётся». «Вместе с зеркалом». Кто-то разобьётся. Вместе с зеркалом.

— Нет, — сказала Лена. — Мы не разбиваем. Мы ищем.

Они перешли к третьей стене. Правой, у входа. На ней зеркал было мало: три. Два кривых, одно вроде бы прямое. Но прямое висело высоко, под самым потолком, и не доставали.

— Стул? — предложил Артём.

— Стул, — кивнула Лена.

Артём огляделся. Стульев не было. Но в углу стоял деревянный ящик, невысокий, крепкий. Артём принёс его, поставил перед зеркалом. Лена встала на ящик. Дотянулась. Отражение ровное, без искажений. Она подняла руку. Отражение подняло. Без задержки. Она нажала. Зеркало не двинулось.

— Нет. — Чёрт, — сказал Максим. — Сколько ещё?

— Осталась одна стена, — сказала Лена. Спокойно. — И те зеркала, мимо которых мы прошли, но не проверили.

— Мы проверили все.

— Не все. Маленькие я пропускала. Думала, выключатель за большим.

— Думаешь?

— Думаю. Иду. Не отвлекайте.

Лена слезла с ящика и пошла к последней стене, к той, что у входа, справа от двери. На ней зеркал было пять. Четыре обычные, среднего размера, в простых рамах. Пятое, маленькое, в углу, на уровне колена. Лена не обратила на него внимания. Она проверяла большие.

Соня отстала.

Она остановилась у зеркала, которое Лена уже проверила, и смотрела. Не на отражение. На зеркало. На наклейку.

Маленькая, белая, прямоугольная. Наклеена на зеркало, в нижнем правом углу. Текст мелкий, напечатанный на принтере, который чуть размазался от влаги. Соня наклонилась. Прочитала.

И побледнела.

— Соня? — позвала Лена. Обернулась. — Соня, что?

Соня стояла перед зеркалом и смотрела на наклейку. Лицо белое, как у Артёма после смерти Дины. Губы сжаты. Руки с блокнотом опущены. Она не записывала. Она читала.

— Что там? — Максим подошёл ближе.

Соня не отвечала. Она стояла и молчала, и в зеркале за ней отражалась она сама, бледная, с блокнотом, и отражение было с задержкой, и казалось, что две Сони стоят рядом и обе молчат.

— Соня, — повторила Лена. Подошла, взяла её за плечо, мягко, без нажима. — Что написано?

Соня повернулась. Посмотрела на Лену, потом на всех, потом снова на наклейку. И прочитала вслух, голосом ровным, профессиональным, голосом журналистки, которая зачитывает цитату:

— «Она написала статью, которая убила. Слова это оружие. Помнишь, Соня?»

Тишина.

Не пауза. Тишина. Как в первой комнате, когда погас свет. Как в коридоре, когда закрылась дверь. Тишина, которая не молчала, а давила.

— Какая статья? — спросил Виктор. — О ком?

Соня молчала. Смотрела в пол. Потом подняла взгляд.

— Я не знала, что это приведёт к... — начала она и осеклась. Замолчала. Закрыла рот рукой, будто хотела сказать что-то и не сказала. Или сказала, но не всё.

— К чему? — спросила Лена. Тихо, мягко, тем голосом, которым спрашивают у пациента, когда он на грани. — К чему привело, Соня?

Соня молчала. Секунду. Две. Три.

— Ничего, — сказала она. — Это... ничего. Я не знаю, о чём это. Я писала много статей. Я журналист. Это моя работа.

— «Слова это оружие», — повторил Максим. — «Помнишь, Соня?» Он смотрел на неё. — Ты что-то написала. Про кого-то. И кто-то из-за этого...

— Я не знаю, — сказала Соня. Быстро, резко, почти зло. — Я не знаю, о чём эта наклейка. Я не знаю, кто её наклеил. Я журналист. Я пишу статьи. Это моя работа. Если каждый журналист будет отвечать за то, что люди делают после его статей...

— Дина тоже не знала, — сказала Марина. Тихо, из угла. — Дина тоже не знала, что про неё. Что она «предала ради сцены». И она умерла.

Соня посмотрела на Марину. Глаза серые, с тем прищуром, который раньше означал «проверяю», а теперь «защищаюсь».

— Дина была актрисой. Её подсказка была про предательство. Моя про статью. У каждого своя.

— Откуда ты знаешь, что у каждого своя? — спросил Олег.

— Потому что это квест. Или не квест. Или что угодно. Но механика одна: комната, подсказка, смерть. В первой комнате подсказка была про Дину. Дина умерла. Во второй про меня.

Повисла тишина. И в этой тишине каждый из восьми подумал: «А моя? Какая моя?»

— Нужно искать зеркало, — сказала Лена. — Соня, иди с нами. Не стой одна.

Соня кивнула. Убрала наклейку в блокнот, аккуратно, под страницу, чтобы не потерять. Профессиональная привычка: улика есть улика, даже если ты не знаешь, чья.

Лена повела группу к последней стене, к той, с пятью зеркалами, от входа. Проверяла по очереди. Первое кривое, с задержкой. Второе кривое, с искажением. Третье прямое, но без петель, бетон за стеклом.

Четвёртое зеркало висело в углу, на уровне колена. Маленькое, в простой чёрной раме. Лена прошла мимо, не заметила.

Соня остановилась.

Она стояла перед маленьким зеркалом и смотрела. Отражение: её лицо, бледное, с серыми глазами, с прищуром. Отражение смотрело на неё. Без задержки. Без искажения. Просто смотрело.

— Я нашла, — сказала Соня. Тихо, не оборачиваясь. — Вот это. Оно прямое. Без задержки. Без искажений.

Лена подошла. Встала рядом. Посмотрела в зеркало. Отражение: Соня и Лена, рядом, лицом к лицу. Без задержки. Без искажения. Ровное.

— Точно, — сказала Лена. — Без задержки. Нажми.

Соня протянула руку. Коснулась зеркала. Нажала. Зеркало качнулось, как дверца, чуть, на сантиметр. За ним пустота, тень, выключатель.

— Нашла, — сказала Соня. И повернулась, чтобы сказать остальным.

Она повернулась, и в этот момент зеркало за её спиной, то самое, маленькое, в чёрной раме, треснуло. Не разбилось, а треснуло. Тонкая линия, от верхнего края к нижнему, быстро, как молния. И через секунду вторая. И третья. И зеркало распалось.

Не упало. Не обрушилось. Распалось. На осколки, которые полетели внутрь, в комнату, во все стороны, как будто кто-то бросил горсть стекла. Осколки разные, большие и маленькие, острые и тупые, блестящие и матовые, полетели веером, и каждый нёс в себе кусок отражения, и в каждом куске лицо, рука, плечо, глаз.

Звук был оглушительный. Не треск, не хруст, а грохот. Звук, от которого заложило уши, как от взрыва, и который потом стоял в голове ещё секунды три, как эхо в пустом зале, отражаясь от других зеркал, которые тоже дрожали в рамах.

Соня стояла. Она не упала. Не крикнула. Она стояла, и осколки летели мимо, и один, большой, с острым краем, длиной с ладонь, попал ей в шею.

Слева. Под челюстью. Точно, как в анатомическом атласе, в то место, где сонная артерия идёт близко к коже. Осколок вошёл глубоко, на треть, и застрял, и из-под него хлынула кровь. Не потекла, а хлынула, быстро, толчками, в такт сердцу, которое ещё билось.

Соня подняла руку. Коснулась шеи. Посмотрела на пальцы. Красные. Мокрые. Она посмотрела на пальцы и не поняла. Потом поняла. И тогда закричала.

Крик короткий. Полсекунды. Может, секунда. Высокий, тонкий, как у птицы, которой наступили на крыло. Он обрывается резко, будто его отрезали, и в зеркальном зале, где каждое зеркало усилитель, каждое отражение повтор, обрыв крика звучит как удар. Как хлопок. Как конец.

Соня упала. На колени. Потом на бок. Рука на шее, но кровь текла между пальцами, по руке, по плечу, на пол, и в зеркалах, во всех, кривых и прямых, отражалась кровь. Сотни отражений, сотни красных пятен, и казалось, что весь зал залит кровью, что каждое зеркало окно в комнату, где кто-то умирает, и каждое окно своё.

— Соня! — Лена упала рядом. Прижала руки к шее, к ране, к осколку. Кровь шла между пальцев, тёплая, густая, и Лена давила, давила, давила, но кровь не останавливалась.