Смертельный квест

И все посмотрели на него. Девять пар глаз. Девять человек, которые не знали, что их ждёт, но стояли. И сидели. И держали фишки в руках, в карманах, на коленях. Девять фишек. Девять номеров. Девять секретов.

— Идём, — сказал Максим. Первым. Решительно, как всё, что он делал. — Время деньги. Даже в квесте.

— Идём, — повторила Дина. Встала с дивана. Фишку в карман.

— Идём, — сказал Костя. Тихо. Просто чтобы не молчать.

Артём подошёл к стене, не к той, на которой текст, а к соседней. На ней ничего не было. Чистая, серая стена. Он нажал куда-то, в угол,на выключатель, которого никто не видел. Стена сдвинулась. Не целиком, а часть: панель, метр на два, которая открылась внутрь, как дверь, замаскированная под стену. За панелью коридор. Короткий, метра три, и в конце ещё одна дверь. Тяжёлая, тёмная, без ручки.

— Вторая комната, — сказал Артём. — Первая загадка. За этой дверью то, что вы должны решить. Внутри темно. Это часть задачи.

— Насколько темно? — спросила Дина.

— Полностью.

— Совсем-совсем?

— Совсем-совсем. Но вы справитесь. — Он улыбнулся. Та же улыбка. Тёплая, асимметричная, которой хочется верить.

Проектор за ними всё ещё светил. Текст на стене всё ещё горел. Белые буквы на сером бетоне. Три строки, которые все знали наизусть. Потому что короткие. Потому что жуткие. Потому что запомнились.

Девять вошли в комнату без окон, Девять душ, девять секретов. Первая падёт во тьме, не видя руки.

Дина обернулась на текст. В дверном проёме, уже наполовину в коридоре, она обернулась и посмотрела. На три строки. На белые буквы. На стену, которая помнила.

Первая падёт во тьме.

— Дина! — окликнул Максим. — Ты идёшь или нет?

— Иду, — сказала она. И пошла. Не оглядываясь.

За ней остальные. По одному, по двое, шаркая по линолеуму, который скрипел под ботинками. Тёмный коридор. Тяжёлая дверь. И за ней темнота.

Артём шёл последним. Он остановился у проектора, посмотрел на текст. Три строки. Белые на сером. Он знал их наизусть. Не потому, что прочитал. Потому что написал. Не сам, рука была другая, но слова были его. Его и ещё одного. Того, кто не пришёл. Того, кто не мог прийти.

Он выключил свет. Проектор погас. Текст исчез. Стена стала стеной. Серой, пустой, обычной.

Но текст остался. Не на стене. В головах. В глазах. В руках, которые сжимали фишки крепче, чем раньше.

Артём вошёл в коридор. Дверь за ним закрылась.

Тихо. Плавно. С гидравликой.

И темнота.

Глава 4. Тёмная комната

Дверь открылась, и из неё пахнуло.

Не холодом, не запахом, а отсутствием. За дверью не было ничего: ни света, ни звука, ни запаха. Просто пустота. Чёрная, густая, как чернила.

Артём стоял у проёма и говорил, и его голос звучал обычно, но в темноте, которая начиналась прямо за порогом, слова теряли объём. Будто темнота их глотала.

— Это сенсорная комната. Задача найти выключатель. Он где-то на стене. Подсказка звук. Каждый из вас услышит свой звук: кто-то шаги, кто-то музыку, кто-то голос. Идите на звук. Кто первый найдёт выключатель, тот открывает следующую дверь.

— И всё? — Дина стояла первой, прямо за Артёмом. — Просто найти выключатель в темноте?

— Просто. Но не легко.

— А свет? Хотя бы слабый, — попросил Виктор. — Полоска, индикатор, что угодно.

— Света не будет. Это сенсорная депривация. Задача ориентироваться без зрения. Это безопасно. Стены мягкие, пол ровный. Ничего нет.

— «Ничего нет», — повторила Лена. Не вопросительно. Просто повторила.

— Ничего, — подтвердил Артём. — Заходите. Медленно. Руки перед собой.

Первой вошла Дина. Конечно, первой. Она всегда входила первой, в кастинги, в аудитории, в вагоны метро. Жизнь короткая, зачем ждать.

Один шаг. Второй. Третий. Темнота обнимала. Не холодная, не тёплая, не враждебная. Просто везде. Дина вытянула руки и пошла вперёд, медленно, как слепая. Пол под ногами ровный, бетонный. Обувь кроссовки, мягкие, тихие. Она слышала свои шаги, и это было нормально. Пока.

За ней Костя. Его ботинки стучали громче, тяжело, как в коридоре школы на перемене. Потом Соня, потом Марина. Потом остальные. Девять человек в темноте, каждый на ощупь, каждый сам.

Дверь закрылась. Тихо, плавно, с гидравликой. И темнота стала абсолютной.

Не той, какая бывает ночью, когда глаза привыкают и различаешь очертания. Не той, какая в кино, где всегда чуть-чуть света, чтобы зритель видел. Настоящей. Полной. Той, в которой руки перед лицом не видны. Той, в которой ты не видишь себя.

И звук.

Низкий, ровный гул. Не громкий, но везде. Сверху, снизу, со всех сторон. Не вибрация, не шум, а именно гул, как будто где-то работает огромный механизм, и комната внутри него. Гул, который не начинается и не кончается, а просто есть. Как пульс.

— Ох, — сказала Дина. — Вот это да.

— Что? — Максим. Голос далеко, справа.

— Темно. Совсем.

— А ты что, думала, свет будет?

— Нет, но не так же. Глаза ничего. Вообще.

— Это депривация, — сказал Виктор. Его голос ближе, слева. — Сенсорная депривация. Глаза не привыкнут. Света нет. Совсем.

— И что делать? — Марина. Голос ровный, но чуть выше, чем обычно. Контроль, который держится, но на пределе.

— Идти. На звук. Как сказал организатор.

— А где он? Организатор?

— Я здесь, — Артём. Голос где-то у двери, позади. — Стою у стены. Не двигаюсь. Если нужен, зовите.

— «Зовите», — повторила Соня. — В темноте. Где никто никого не видит.

— Свет может быть, — сказал Олег. Вдруг. Тихо, но все услышали, потому что в темноте слух обострялся, и каждое слово звучало объёмнее, чем в свете.

— Что? — Дина.

— У меня часы. С фонариком. Маленький, но есть.

— Ты чего молчал?! — Максим. — Свети!

— Я только…

— Свети! Достань и свети!

Олег щёлкнул. Луч, тонкий, голубоватый, слабый, прорезал темноту, как нитка. Осветил ничего. Пол, кусок стены, тень от чьей-то руки. И погас.

— Что, выключил?! — Максим.

— Батарея. Она на нуле. Один раз, и всё. Я не знал, что один.

— Отлично, — сказал Максим. — Просто отлично.

Тишина. Не настоящая, потому что гул продолжался. Но тишина, в которой люди не говорили. Каждый думал. Каждый прислушивался.

Дина стояла и слушала. Гул был везде, но он менялся. Или ей казалось. Справа чуть громче, слева чуть тише. Она повернула голову и услышала. Не гул. Другое. Что-то тоньше, выше. Как музыка? Нет. Как голос. Далёкий, почти неслышный. Женский голос, который говорил что-то, но слов не разобрать.

— Кто-нибудь слышит? — спросила она. — Голос?

— Какой голос? — Костя.

— Женский. Справа.

— Я слышу гул, — сказал Виктор. — И стук. Как сердцебиение.

— Это твой, — сказала Лена. — Твоё сердце. В темноте все слышат своё сердце.

— Нет, — Виктор. — Это снаружи. Стук снаружи.

— Я слышу музыку, — сказала Марина. Тихо. Будто стеснялась. — Старую. Как из радио. Довоенного.

— Я ничего не слышу, — Максим. — Кроме этого гула.

— Иди на звук, — сказал Артём. — Каждый на свой. Выключатель там, где звук громче.

Дина двинулась вправо. Медленно, руки перед собой, шаг короткий, как на эскалаторе. Голос становился отчётливее. Не громче, а яснее. Женский голос. Молодой. Она не разбирала слов, но интонацию чувствовала. Грусть. Тоску. Что-то знакомое.

Она шла, и под ногой что-то хрустнуло. Не громко. Просто хрустнуло, как будто наступила на песчинку. Она остановилась.

— Что? — спросил Костя. Он был близко. Совсем рядом, она чувствовала его тепло.

— Ничего. Хрустнуло.

— Это бумага. Под ногой.

— Бумага?

— Да. Лист. Я чувствую. Под ботинком.

Костя присел. В темноте, на ощупь. Руки по полу, пока не нашли. Лист. Обычный лист бумаги, сложенный вдвое. Он лежал посреди комнаты, будто его специально положили. Посередине. Там, где пройдут.

— Что там? — спросила Дина.

— Лист. Сложенный. Сейчас…

Костя развернул. В темноте не видно. Он поднёс к лицу, но темнота. Абсолютная.

— Не прочесть, — сказал он. — Темно.

— Дай мне, — сказала Дина. — У меня зажигалка. Для свечей. Тайфуны, отключения, у нас это часто.

Щелчок. Маленький огонёк. Оранжевый, дрожащий, тёплый. Лист в руке Кости, Дина держала зажигалку над ним, и огонёк освещал их лица. Костя близко, его большие руки, держащие лист. И текст.

Дина прочитала.

«Она рассказала твои секреты, чтобы получить роль. Ты предала её ради сцены. Помнишь?»

Огонёк дрогнул. Дина не двигалась. Лицо белое, в оранжевом свете, как маска. Глаза открыты, смотрят на текст, и в них что-то. Не страх. Не удивление. Узнавание.

— Дин? — Костя. — Ты что?

Она молчала. Зажигалка дрожала в её руке, и пламя дрожало, и тени дрожали, и в этом дрожащем свете Дина была белая, как бумага, которую она держала.

— Дина! — громче. Костя забрал у неё зажигалку. Лист остался в её руке.

— Это… — Дина начала и остановилась. Губы шевелились, но слов не было. Она смотрела на лист, и в её глазах было то, что бывает, когда человек вспоминает то, что не хочет помнить. Не то что забыл. А то, что спрятал. Глубоко. Далеко. За магнитиками на холодильнике, за жёлтыми шторами, за пирожными на подоконнике.

— Что там написано? — Соня. Голос резкий, требовательный, из темноты.

— Ничего, — сказала Дина. Быстро. Слишком быстро. — Это подсказка. Часть квеста.

— Что написано? — Соня не отступала.

— «Она рассказала твои секреты». — Дина прочитала вслух. Голос ровный, но на грани. Как струна, которую натянули ещё на полтона. — «Ты предала её ради сцены. Помнишь?»

Тишина. Даже гул будто стал тише.

— Это про кого? — спросил Максим. Голос осторожный, что было странно для Максима, потому что Максим не знал слова «осторожный».

— Не знаю, — сказала Дина. — Это квест. Это загадка. Это не про меня.

— Дин, — Костя. Тихо. — Ты побелела.

— Это темнота. В темноте все бледные.

— Нет. Ты побелела. Я вижу.

— Ты ничего не видишь. Темно.

— Я вижу тебя. Огонёк здесь.

Дина вырвала лист из его рук. Смяла. Сунула в карман. Быстро, нервно, как прячут улику.

— Забудь, — сказала она. — Это часть квеста. Пошли искать выключатель.

И тут всё.

Гул стал громче. Не резко, а плавно, как кто-то поворачивал ручку громкости. Медленно, но неумолимо. Гул заполнял комнату, стенки которой сужались.

— Что происходит? — Марина. Голос выше. Контроль треснул.

— Громче, — сказал Виктор. — Громче, чем было. Это часть…

— Это не часть! — Соня. — Это слишком! Звук слишком громкий!

— Спокойно, — Артём. Голос где-то у двери. — Это аудиосистема. Уровень повышается. Это часть формата. Найдите выключатель, звук остановится.

— Найдите?! В темноте?! — Максим. — Мы слепые, мы ничего не видим!

— Идите на звук. Выключатель на стене. Справа.

Все двинулись. Разом. Девять человек, которые секунду назад стояли на месте, кинулись в темноту, каждый в свою сторону, каждый к стене. Бег в темноте это не бег, это хаос. Руки машут, ноги путаются, тела сталкиваются.

— Осторожно! — крикнул Виктор. Кто-то толкнул его. Он упал, не сильно, но упал. Ударился коленом о пол. Вскрикнул.

— Где стена?! — Марина.

— Я нашёл! — Костя. — Стена! Здесь! Я трогаю стену!

— Идите направо! — Артём. — Выключатель справа!

— Направо от чего?! — Максим. — Я не знаю, где направо!

— Направо от двери!

— А дверь где?!

Хаос. Гул громче. Темнота гуще. Люди натыкаются, толкаются, дышат тяжело.

— Дина! — крикнул Костя. — Дина, где ты?!

Дина не отвечала. Дина молчала.

Дина стояла посреди комнаты. Не у стены, не у двери. Посередине. С бумагой в кармане и с мыслью в голове, которая глуше, чем гул.

«Она рассказала твои секреты, чтобы получить роль. Ты предала её ради сцены. Помнишь?»

Она помнила. Конечно, помнила. Аня. Аня Волкова. Три года назад. Кастинг на роль в театре. Маленький театр, маленькая роль, но настоящая. Не реклама, не задний план. Роль. И Дина рассказала. На кастинге, режиссёру, между делом: «Аня хорошая, но нестабильная. У неё проблемы. Она не справится с нагрузкой». Сказала тихо, мягко, будто заботясь. А режиссёр записал. Аня не прошла. Дина прошла. Роль получила. Маленькая роль в маленьком театре, которая ничего не изменила. Кроме одного: Аня не получила. Аня не прошла. Аня не справилась. Не с ролью. С жизнью.

Дина стояла и помнила. В темноте, в гуле, в хаосе чужих голосов и чужих рук. Она помнила.

И не видела.

И не услышала.

Шорох за спиной. Близко. Совсем близко. Как дыхание. Как кто-то стоит вплотную. Дина повернулась, но темнота. Ничего. Руки вытянуты, но пальцы пустые.

— Кто здесь? — прошептала она.

Тишина. Только гул. И шорох. Опять. Чуть левее. Чуть ближе.

— Кто здесь?! — громче. Голос сорвался. Хрипло, резко, как струна, которая лопнула.

И тогда хруст.

Громкий. Резкий. Сухой. Как ветка. Как кость. Как что-то, что ломается.

И тишина.

Гул остановился. Резко, будто выдернули штепсель. И тишина. Настоящая. Абсолютная. В которой ничего. Ни звука. Ни голоса. Ни дыхания.

Секунда. Две. Три.

— Дина? — Костя. Первый. Он позвал. Тихо, почти шёпотом, но в тишине это прозвучало как крик.

— Дина?! — громче. Тишина.

— ДИНА!

— Что произошло? — Соня. — Что было? Этот звук?

— Где Артём?! — Максим. — Артём, включите свет!

— Я здесь. — Артём. Голос ровный, но быстрый. — Ищу выключатель. Я у стены.

— Ищете?! — Максим. — Вы организатор! Вы знаете, где выключатель!

— Я знаю, но в темноте… Секунду.

Тишина. Секунды. Каждая как минута. Каждая как год.

Щелчок.

Свет.

Резкий, белый, холодный. Не тёплые лампы из коридора, не жёлтый уют первой комнаты. Другой. Люминесцентный, больничный, мёртвый. Белый, который делает всё плоским, белым, неживым.

И все увидели.

Комната небольшая, метров двадцать. Стены обиты чем-то мягким, серым, как в звукоизолирующей кабине. Пол бетонный, ровный. Потолок низкий, ниже, чем в коридоре, с двумя лампами, которые светили вниз.

Дина лежала.

На полу, посередине комнаты. Лицом вверх. Глаза открыты. Волосы разметались, каштановые, с выбившимися прядями, которые теперь не выбивались, а лежали. Плечи ровно. Руки вдоль тела. Одна рука согнута, пальцы сжаты. В кулаке фишка. Четвёрка.

На голове след. Тёмный, мокрый, на виске, слева. Кровь тёмная, густая, которая натекла по волосам и на пол, и на полу пятно, которое расползалось, медленно, ровно, как лужа после дождя.

Рядом металлический фрагмент. Кусок трубы, или декорации, или чего-то, что должно было быть частью квеста. Тяжёлый, ржавый на концах, с одного края чистый, без ржавчины. Свежий.

Дина лежала и не двигалась.

И на стене, за спинами всех, проектор включился. Сам. Без щелчка, без команды. Просто свет. Белый. Яркий. На серой стене.

Тот же текст. Считалочка. Три строки.

Девять вошли в комнату без окон, Девять душ, девять секретов. Первая падёт во тьме, не видя руки.

Первая строка была зачёркнута. Красной линией. Тонкой, ровной, как учительской рукой. Зачёркнута насквозь, через все слова, от первой буквы до последней.

Первая падёт во тьме, не видя руки.

Зачёркнуто.

Первая пала.

Никто не заметил. Все смотрели на Дину. На кровь.

Кроме Лены.

Она увидела. Боковым зрением, краем глаза, не поворачивая головы. Увидела зачёркнутую строку. И поняла. Не всё. Не сразу. Но одно: это не авария. Это не «что-то пошло не так». Это план.

Но промолчала.

Глава 5. Заперта

Свет горел.

Дина лежала на полу лицом вверх. Глаза открыты. Волосы рассыпаны по бетону, каштановые, с рыжим отливом от света. Лицо спокойное, расслабленное, будто она просто легла на холодный пол на секунду, устала, отдохнёт и встанет.

Только на виске, слева, тёмное пятно. Небольшое, с монету. Кровь уже перестала течь и начала подсыхать, и в холодном свете лампы выглядела чёрной, как тушь.

Рядом, в полуметре от её головы, лежал металлический фрагмент. Часть декорации: труба, уголок, крепление. Тяжёлая, тупая, с острым краем, на котором темнело то же, что и на виске.

Виктор опустился на колени рядом с Диной. Медленно, тяжело, как человек, который делает это не первый раз и знает, что торопиться нельзя. Пальцы на шее, под челюстью, слева. Пульса нет. Зрачок широкий, не реагирует. Фонарик он достал из кармана, маленький, медицинский, с глазком как шарик ручки.

Виктор снял руку, сел на пол, протёр очки подолом рубашки, надел обратно. Руки не дрожали. Они у него не дрожали никогда, даже когда было плохо. Даже когда пациент на столе уходил и ничего уже нельзя было сделать. Руки не дрожали, потому что должны были работать, а дрожать им было нельзя.

— Мёртва, — сказал он тихо, ровно. — Удар тупым предметом по виску. Перелом височной кости. Скорее всего, кровоизлияние. Смерть, вероятно, мгновенная.

— «Вероятно»? — Соня стояла рядом с блокнотом. Записывала. Рука шла быстро, ровно, без остановок. Она не смотрела на Дину, она смотрела в блокнот. Это было легче. Блокнот не был мёртвым.

— Я терапевт, не судмедэксперт, — сказал Виктор. — Но она мёртва. Да.

Марина плакала.

Негромко, не истерично. Тихо, как плачут люди, не привыкшие плакать при других. Слёзы текли по щекам, и она вытирала их рукавом, но рукав был тонкий, промокал сразу, и она вытирала другим, и тот тоже промокал. Она стояла у стены, прижавшись спиной, и слёзы капали на пол, на её ботинки, чёрные, начищенные, как у учительницы, которая идёт на работу.

— Это не квест, — сказала она. Голос был мокрый, с хлюпаньем, как мокрая тряпка, которую выжимают. — Это не квест, это не квест, это не квест.

Костя стоял у стены напротив Марины. Руки опущены, ноги шире плеч. Лицо неподвижное, загорелое, с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших к тяжёлому: не бесчувствие, а удержание. Удержание того, что внутри, чтобы оно не вышло наружу. Он смотрел на всех. На Дину, на Виктора, на Марину, на Соню с блокнотом, на Олега, который стоял в стороне и молчал.

Олег молчал. Руки в карманах худи, капюшон надвинут. Не шевелился. Лицо не выражало ничего. Будто экран, который выключили, но не отключили от сети, и на нём мерцает чёрный кадр.

Артём стоял у двери, через которую вошли, той, что вела обратно в коридор, к ящику с телефонами, к выходу. Лицо у него было белое. Не бледное, а белое, как бумага. И руки, которые он держал по бокам, чуть подрагивали.

— Это не квест! — крикнула Соня. Она захлопнула блокнот, голос сорвался, и впервые за весь вечер она была не журналистом, а человеком. — Это авария! Кто-нибудь, вызовите скорую! Вызовите полицию! Где телефоны?!

— Телефоны в ящике, — сказал Артём. Голос ровный, но пустой, как из пустой комнаты. — Ящик заперт. Ключ у меня.

— Так откройте! — Максим стоял в середине комнаты, красный, сжимая кулаки, голос гремел, как в его собственном клубе, где он привык, что его слышат. — Откройте ящик, возьмите телефоны и вызовите скорую! Немедленно!

— Телефоны не помогут, — сказал Виктор. — Она мёртва. Скорая не нужна.

— Как это не нужна?! — Максим повернулся к нему. — Человек умер! Вы врач! Сделайте что-нибудь!

— Я сделал. Я проверил. Она мёртва. Сердце не бьётся, дыхания нет, зрачки не реагируют. Реанимация бессмысленна при таком ударе. — Виктор говорил тихо, и от этого тихого голоса, голоса врача, который констатирует, в комнате стало ещё тяжелее. — Скорая нужна не ей. Скорая нужна нам. Точнее, полиция.

Максим стоял и молчал. Кулаки разжались, пальцы повисли. Он смотрел на Дину, которая лежала на полу с спокойным лицом, рассыпанными волосами и тёмным пятном на виске, и молчал, потому что кричать было не на кого. Кричать на врача, который сказал, что человек мёртв, это как кричать на стену. Стена не ответит.

— Нам нужно выбраться! — Максим ударил кулаком по двери. Дверь была металлическая, звук глухой, тяжёлый, и от него вздрогнули все, кроме Виктора. — Вот эта дверь! Она запрета?! Почему она заперта?!

— Все двери заперты, — сказал Артём. — Это формат. Комната закрывается, пока вы не решите загадку.

— Формат?! — Максим повернулся к нему. — Ты что, издеваешься? Человек погиб! Открой дверь!

Артём стоял у двери и не двигался. Лицо белое, руки чуть дрожат, но он не двигался. Будто прибитый.

— Я не могу, — сказал он. — Дверь открывается только из следующей комнаты. Или снаружи. Но снаружи никого нет.

— Ты организатор! У тебя ключ!

— У меня ключ от ящика с телефонами. Не от комнат. Комнаты на электронике. Я их не открываю, они открываются сами, когда введён код.

— Какой код?!

— Код в загадке. Я уже объяснял. Каждая комната — загадка. Решаете, переходите.

— Ты сейчас серьёзно?! — Максим подошёл к Артёму вплотную. Ближе, чем стоят незнакомые люди. Ближе, чем принято. Лицо к лицу. Артём не отступил. Не отвёл взгляд. Стоял. — Человек мёртв, а ты мне про загадки?!

— Я понимаю, — сказал Артём. И впервые в его голосе не было спокойствия. Было что-то другое. Не страх, не паника. Что-то похожее на боль. Будто он ждал этого. Или не ждал, но знал, что может случиться. И всё равно было больно. — Я понимаю. Но я не могу открыть дверь. Я не знаю код. Я его не вводил. Код в загадке, а загадка в подсказке, которую вы нашли.

Максим стоял, сжимая челюсти, дышал тяжело, вена на шее вздулась. Он был похож на быка, которого загнали в угол и который не понимает, где выход, и поэтому бьёт.

— Назад, — сказала Лена.

Все обернулись. Лена стояла у стены, у той, где был проектор с считалочкой. Стояла ровно, руки по бокам, лицо спокойное. Не белое, как у Артёма. Не красное, как у Максима. Спокойное. Таким лицом врачи смотрят на мониторы. Таким лицом пилоты смотрят на приборы. Когда всё плохо и надо делать, а не чувствовать.

— Назад, — повторила она. — Все. От двери. От Артёма. Друг от друга. Назад.

— Ты кто такая, чтобы… — начал Максим.

— Я психолог, — сказала Лена. — И я работаю с кризисами. Сейчас кризис. И в кризисе надо делать три вещи. Первое: дышать. Второе: думать. Третье: действовать. В этом порядке. Дышать, думать, действовать. Начнём.

Максим смотрел на неё. Секунду. Две. Три. Потом отступил. Не потому, что согласился, а потому, что голос у Лены был такой, какой бывает у людей, которые говорят, и им подчиняются. Не от силы. От правильности. Голос, который говорит то, что нужно, и все это знают.

Лена подошла к двери, через которую вошли. Потрогала замок. Электронный, с мигающим красным огоньком. Надавила ручку. Не открылась. Подёргала. Не открылась. Постучала пальцами. Глухо. За дверью бетон, и ничего больше.

— Заперта, — сказала она. — Снаружи не открыть.

— Я говорил, — сказал Артём.

— Ты говорил. Теперь говорю я. — Лена повернулась к комнате. — Дверь, через которую вошли, заперта. Значит, выход через следующую дверь.

Она подошла к двери в следующую комнату. Та, которая вела дальше, вглубь. На ней кодовый замок. Цифровая панель, четыре символа, чёрные кнопки на сером металле. Рядом, на стене, лист бумаги в прозрачном файле. Лена прочитала вслух:

— «Чтобы открыть следующую дверь, нужно решить загадку. Загадка в подсказке, которую вы нашли».

— Какой подсказке? — спросила Соня. Блокнот снова в руках, ручка готова. Профессиональная привычка: записывать, когда страшно. Потому что когда записываешь, ты не чувствуешь, ты наблюдаешь. А наблюдатель не участник. Наблюдатель снаружи.

— Лист, — сказал Артём. — Который нашли в темноте. На полу.

Лена посмотрела на пол. Темнота исчезла, свет горел, и на полу, в двух шагах от тела Дины, лежал лист бумаги. Тот самый, который кто-то нашёл на ощупь в темноте и прочитал при свете часов. Лист, на котором было: «Она рассказала твои секреты, чтобы получить роль. Ты предала её ради сцены. Помнишь?»

Лена подошла, подняла лист. Перевернула.

На обратной стороне ребус.

Не сложный. Не детский, но и не головоломка для математика. Ребус, в котором картинки и буквы складывались в слово. Лена смотрела. Картинка: дверь. Потом стрелка. Потом цифры: 4, 0, 7, 2. Потом стрелка. Потом картинка: ключ. Потом знак равенства. И пустая клетка.

— Это код, — сказала Лена. — Цифры четыре-ноль-семь-два. Ребус говорит: дверь, ключ, код. Код — четыре-ноль-семь-два.

— Точно? — спросил Виктор.

— Смотрите. Дверь, стрелка, четыре-ноль-семь-два, стрелка, ключ, равно. Дверь ведёт к коду, код — ключ. Четыре-ноль-семь-два.

— А почему именно эти цифры? — Соня.

— Не знаю. Может, это важно потом. Сейчас это код, и его надо ввести.

— Откуда ты знаешь, что это тот код? — Максим. Без агрессии уже. С усталостью. С той усталостью, которая приходит, когда злость кончается, а выхода нет.

— Не знаю. Но это единственный код, который у нас есть.