Гризли

— Это же не ночь, — сказала Хлоя.

— Здесь в июне ночь — условность, — сказал Джейк. — Час сумерек. Потом светлеет. Привыкнешь.

— Я не хочу привыкать. Я хочу, чтобы это всегда было.

Они ели гречку с тушёнкой, и это было вкусно — так, как бывает вкусно только на воздухе, после дороги, после рюкзаков, — и Итан объявил, что это лучшая гречка в его жизни, и Хлоя сказала, что он так говорит про каждую гречку, и он сказал: а это потому, что все гречки в моей жизни лучшие.

Потом был чай. Потом — гитара, которую Итан всё-таки притащил (никто не верил, что он это сделает, а он притащил), и три песни, две из которых все знали, а одну — только он. Потом Хлоя встала, подняла телефон над лагерем, над огнём, над палатками, над всей этой золотой, светлой, тихой картиной — и записала.

— Дневник похода, — сказала она. — День первый. Вечер. Все живы, все сыты, Итан убил три песни и одну струну. Джейк поставил палатки криво, но красиво. Кэйси говорит, что тут слишком тихо. Я думаю, Кэйси просто из города. В общем — идеально. Всё идеально.

— Убери «Кэйси говорит», — сказала Кэйси.

— Нет. Дневник — документ.

— Убери.

— Ну ладно, уберу, — сказала Хлоя и не убрала.

Легли поздно — по местным меркам, наверное, в полночь, хотя никто не смотрел на часы, потому что часы здесь ничего не значили. Джейк и Кэйси ушли в свою палатку первыми. Хлоя заснула быстро, по-молодому, как засыпают люди, которые весь день дышали воздухом, — и в полусне ещё слышала, как Итан, сидевший у догорающего костра, что-то тихо бормотал под нос — то ли слова, то ли просто так, — и как вода у берега шуршала мелкой галькой, и как всё это в конце концов слилось в один звук, в одно большое тёплое ничто.

А Кэйси не спала.

Она лежала в темноте — полной, глухой, — и смотрела в потолок палатки, серую ткань в полуметре над лицом. Джейк спал рядом. Снаружи было тихо. Совсем тихо — так, как она никогда не слышала: ни ветра в кронах, ни птиц, ни шорохов. Только далеко-далеко, раз в несколько минут, в лесу что-то хрустнуло — коротко, глухо — и замолчало. Потом ещё раз. Потом ничего.

«Сук упал, — сказала себе Кэйси. — Бобёр. Мышь. Кто угодно».

Она лежала и слушала.

Больше не хрустнуло.

Глава 3. Лагерь

Утро началось с того, что Хлоя вылезла из палатки первой, посмотрела на озеро и снова сказала «господи» — уже без восторга, скорее как констатация: господи, оно всё ещё здесь, и оно всё ещё красивое.

Было около восьми — по-юконски светло, как в полдень. Вода стояла гладкая, дымка над дальним берегом только-только расходилась, и воздух пах мокрой хвоей и углями: Итан с вечера засыпал кострище, но угли под слоем золы дышали, и к рассвету от них остался ровный тёплый багровый пятачок.

— Кофе, — объявила Хлоя вслух, никому. — Мне нужен кофе. Иначе я не человек.

— Ты не человек и с кофе, — сказал Итан из своей палатки. Голос у него был заспанный и ватный. — Ты — существо.

— Заткнись, существо. Ты и спать не умеешь по-взрослому.

— Я спал. Я просто охранял лагерь. — Итан вылез, потянулся так, что хрустнуло, и посмотрел в сторону Джейкиной палатки. — А вот шеф ещё спит. Шеф всегда спит. Шеф на отдыхе.

Джейк вылез через минуту — уже бодрый, в кроссовках, с расчёсанными волосами, как будто не ночевал в палатке, а приехал на совещание.

— Так, — сказал он. — Доброе утро, лагерь. Есть новость. Этой ночью я всё продумал, и у меня есть план, как сделать лагерь правильным.

— Мы уже поставили лагерь, — заметила Кэйси, выбираясь из палатки следом за ним. Волосы у неё были растрёпанные, лицо сонное — и она всё равно успела посмотреть в сторону леса, дальше по берегу, прежде чем заговорить. Привычка. — Вчера. Он стоит. Он хороший.

— Он стоит криво, — сказал Джейк. — Слушай сюда. Вчера мы ставили в темноте, кто где успел. А надо по уму. Смотри, — он ткнул носком кроссовка в песок, чертя. — Вот спальные палатки. Они стоят вот тут. А кухню я предлагаю перенести вон туда.

Он указал вдоль берега — туда, где песок переходил в ровную площадку, прикрытую от ветра скальным выступом.

— Это ж метров двадцать, — сказала Хлоя.

— Так и надо. Правило тайги: кухня — отдельно от спальни. Чтобы ночью, если кто-то шуршит у еды, он шуршал не у твоей головы. Я вчера читал, — сказал он это с гордостью человека, который читал, — в одном канадском справочнике. «Убирайте еду подальше от спального места». Всё по науке.

— Ага, — сказал Итан. — А ещё в этом справочнике написано, что еда должна висеть на дереве в контейнере, а не лежать в палатке. Я тоже читал. Мы читали один справочник, Джейк, но разошлись в трактовках.

— Ну вот, — сказала Кэйси негромко.

— Что «ну вот»? — Джейк обернулся.

— То и «ну вот». Ты сейчас сам сказал: еда — отдельно. А планируешь — как?

— Еда будет в моей палатке, — сказал Джейк легко. — В той, что побольше. Она двойная, там места полно, мешки встанут свободно. И удобно: утром встал — завтрак рядом. Не надо топать двадцать метров по холоду.

— В палатке, — повторила Кэйси. — Еда, запахи — в палатку, где спят люди. Джейк, ты же сам сейчас читал, что нельзя.

— У нас контейнеры, — Джейк пожал плечами. — Закрытые, герметичные. Мешки в мешках. Что туда залезет — сурок, что ли? Он замок вскроет?

— Не сурок.

— А кто?

— Джейк, — Кэйси вздохнула. Она не хотела этого разговора — было видно, что не хотела, что разговор ей уже надоел до того, как начался. — Мой отец всю жизнь ходил в тайгу. Двадцать лет вояжей, я не знаю, сколько. И я с детства слышала одно и то же: еда — в машине или на дереве. Никогда — у спального места. Никогда. Он рассказывал, как у них в лагере медведь вскрыл палатку, где лежали консервы. Ночью. Палатка была занята. Люди успели выскочить — просто потому, что услышали, как он рвёт ткань. В следующий раз они могли не услышать.

— Ну у нас же не будет медведя в палатке, — сказал Джейк. — Потому что у нас еда в контейнерах, а не россыпью. Видишь, как всё сходится?

— Это не сходится. Это одно и то же, только ты уверен, что правило не для вас.

— Кейс, — Джейк засмеялся. Смеялся он легко, беззлобно — и тем обиднее было, что он смеялся. — Ты у нас как тётя из детсада. «Не сиди на холодном, не ешь песок». Мы взрослые люди, мы в отпуске, никто тут по палаткам лазить не будет. Серьёзно. Тебе надо отдыхать, а ты с самого утра — правила, справочники, медведи.

— Я не про медведей, — сказала Кэйси. Голос у неё дрогнул — чуть-чуть, на пол-ноты. — Я про то, что есть правила, которые придумали не я. Их придумали люди, которые в этой тайге жили. И которые думали о том, о чём мы не думаем.

— О чём же?

— Я не знаю. О том, что бывает здесь в июне, например.

— Июнь прекрасен, — сказал Итан в полную тишину, и Хлоя фыркнула, и напряжение лопнуло.

— Ладно, — сказал Джейк. — Голосуем. Кто за то, чтобы кухня стояла вон там, у скалы, а еда — в палатке? — Он поднял руку сам, первым. Итан поднял следом — он всегда голосовал за Джейка, это было как дышать. Хлоя посмотрела на Кэйси. Кэйси сидела на бревне и смотрела в песок.

— Хло, — сказал Джейк.

— У меня палатка маленькая, — пробормотала Хлоя. — Мне мешкам влезать некуда. Я за контейнер у костра, если это не сложно.

— Два против одного, — объявил Итан. — Формально ты выиграл, Джейк. По факту — проиграл. Требуй пересчёт.

— Кухня переносится, — Джейк хлопнул в ладоши и, не сдаваясь, оставил при себе слово «палатка» — по крайней мере, вслух. — Погнали. Итан, бери горелку. Хлоя — котелки. Кейс… — он посмотрел на неё, и лицо его смягчилось, потому что он всё-таки любил её и видел, что она обиделась, — Кейс, не дуйся. Твоя правда в чём-то, ладно? Кухня будет отдельно. Я услышал. Просто с палаткой ничего не случится: у нас всё закрыто, честно.

— Я не дуюсь, — сказала Кэйси.

— Ты дуешься.

— Это не слово.

— Это теперь слово. Я его только что придумал.

Кэйси уголком губ всё-таки улыбнулась — против воли, как улыбаются, когда хочется остаться обиженным, — и встала с бревна. Но потом, когда все уже пошли к кухне, она остановилась, взяла Джейка за рукав.

— Просто, — сказала она тихо, чтобы слышал только он, — не ставь палатку с едой. Хочешь — в машину, хочешь — на дерево, хочешь — под скалу, но не у головы. Умоляю.

— Ну ты чего, — сказал Джейк. — Твой папа, тётя из детсада… Кейс, это озеро, а не дикая глушь. Мы в двадцати минутах от машины. Всё будет нормально.

Он сказал «нормально» — и в этом слове было столько уверенности, столько спокойного, равнодушного, красивого мужского «нормально», что Кэйси отступила. Она не поверила ему — она уже знала про эту уверенность то, что знаешь про привычное: её не оспоришь, её можно только переждать.

— Ладно, — сказала она. — Но если я скажу «я же говорила», я это буду говорить до конца жизни. Каждое Рождество. По телефону твоей маме.

— Зверство, — сказал Джейк. — Пойдём.

Кухню переносили всем лагерем.

Итан таскал брезент, Джейк — ящики, Хлоя несла котелки стопкой, стуча ими друг о друга, как колокольчиками, и объявила это «музыкой переселения народов». Кэйси несла канистры с водой — по одной, честно, до пота на лбу, хотя Джейк дважды говорил ей: «Дай я». Она не давала.

Место под скалой оказалось хорошим — Джейк умел находить хорошие места. Ровная площадка, скала с одной стороны прикрывала от ветра, до воды — шагов двадцать, удобно таскать воду. Поставили горелку, развесили брезент, сложили ящики. Внизу блестело озеро, и Хлоя сказала, что теперь у них кухня с лучшим видом в Северной Америке, — и это тоже было правдой.

А потом они жили этим днём: собирали хворост, чинили брезент над кухней, Итан нашёл плавник и был счастлив, Хлоя купалась — по колено, с визгом, не глубже, — и к вечеру лагерь встал окончательно, по-настоящему: три палатки внизу у песка, кухня — под скалой, в двадцати шагах, кострище — посередине. И всё это было устроено так уютно, так обжито, что казалось: тут всегда жили. Что песок, ели и эта скала ждали именно их.

Вечером, после ужина, когда чай уже был налит, Кэйси сидела у костра и молча смотрела в огонь. Хлоя сидела рядом, привалившись к ней плечом, и никак не могла решить, спит она или смотрит в огонь.

— Ты чего молчишь? — спросила Хлоя, не открывая глаз.

— Ничего, — сказала Кэйси. — Смотрю.

— На что?

— На лес.

Хлоя открыла один глаз. За кухней, за скалой, лес вставал стеной — чёрный, спокойный, бесконечный. Ветра не было, и ели стояли неподвижно — все, до единой.

— И что ты там видишь? — спросила Хлоя.

— Ничего, — сказала Кэйси. — Вот это меня и смущает.

Глава 4. Рыбалка

За завтраком Джейк объявил день рыбалки так, как объявляют военную операцию.

— Так, экипаж. Сегодня у нас в программе — покорение озера. В смысле — рыбы. Рыбу мы покорим, засолим, запечём и съедим. Все, кто против, — поднимите лапы.

— Я за, — сказал Итан.

— Все за, — сказала Хлоя. — Но кто из нас вообще умеет ловить рыбу?

Пауза вышла длинная и красноречивая. Канистры с водой блестели на солнце. Где-то стучал дятел.

— Понятно, — сказала Хлоя.

— Я ловил, — уточнил Джейк. — Я говорил. В детстве, с дедом. На удочку.

— Сколько тебе было?

— Десять.

— Это не считается, — сказал Итан. — В десять лет все ловили рыбу. Я в десять лет был уверен, что смогу летать, если как следует разбегусь. То есть — не факт, что не могу, кстати, но речь не об этом.

— У нас есть удочки, — сказал Джейк. — Три удочки, два спиннинга, блёсна, леска, крючки — я всё проверил ещё в городе. Будем ловить. Первый раз не выйдет — выйдет со второго. Рыба в озере есть, я вот даже знаю, какая.

— Какая?

— Хариус.

Кэйси, которая до этого молча ела овсянку, подняла голову.

— Хариус? Тут?

— Ну да. Он в холодных озёрах живёт. Сиг, хариус, всякое такое.

Кэйси посмотрела на озеро — долго, как будто проверяла взглядом, есть ли в воде рыба, — потом сказала:

— Хариус — рыба придонная. Он держится ям и подводных гряд. У берега его не поймаешь удочкой, если не знаешь, где яма. — Она снова опустила взгляд в тарелку. — Мой папа за хариусом на озёрах ходил с эхолотом.

— Ну вот, — сказал Джейк с воодушевлением. — То есть он есть. Он тут есть. Значит, вопрос техники. Погнали, техники.

На берегу, у старых вешек — тех самых, с зарубками, — они разобрали снасти.

Удочки были простые, из спортивного магазина: телескопические, лёгкие, с леской и поплавками, о которых было непонятно, зачем они, — Итан в любом случае заявлял, что поплавок на озере «не работает», а работать должны «снасть и настроение». Спиннинг у Джейка был один, и тот, кажется, покупался ради картинки на коробке.

Закидывать учились долго. Хлоя на третьем забросе поймала крючком собственную кеду и громко объявила, что это первая жертва рыбалки и она её оплакивает. Итан запутал леску так, что распутывали втроём, и во время распутывания выяснилось, что виноват Джейк, — хотя следствие не установило, как именно, но виноват был Джейк, так постановил суд.

Не клевало. Час не клевало вообще. Потом в небе появился орёл — большой, тёмный; описал круг над серединой озера и ушёл за ели. Хлоя успела снять его, и все три минуты смотрели в небо вместо поплавков — это было лучшее время рыбалки за всё утро.

— Он на рыбалку вышел, — сказала Хлоя уважительно. — Профессионал.

— Пернатый шеф, — согласился Итан.

— Он знает, где ямы, — вдруг сказала Кэйси.

Все обернулись.

— Что? — спросил Джейк.

— Орёл. Он высматривает рыбу — и бьёт там, где рыба стоит. Там, где он кружил, — мелководье с грядой. Хариус с гряды выходит кормиться на край. — Она кивнула в сторону, противоположную их берегу, шагов на восемьдесят, где у воды в озеро уходила подводная коса, а за ней начиналась темнота. — Вон туда. Край косы. Попробуйте туда.

— Ты это откуда знаешь? — спросил Итан.

— Папин журнал. Я в детстве всё читала, что под руку попадалось.

Джейк переснастил удочки — и они перешли к косе, и через сорок минут Хлоя вытащила первую в своей жизни рыбу. Это был хариус — небольшой, с ладонь, с удивительным парусным плавником, переливающимся сиреневым и розовым, — и Хлоя визжала так, что, наверное, было слышно на противоположном берегу, если бы там кто-то был. Рыбу сфотографировали с пяти ракурсов, потом Джейк оглушил её и положил в ведро, и Хлоя сказала «прости» — рыбе, не Джейку, — и это вышло у неё так искренне, что все засмеялись, а она обиделась, и всё это тоже было хорошо.

А потом настал час Итана.

Это случилось просто и буднично, как случаются все большие события: поплавок качнулся, утонул, Итан дёрнул — и леска тонко звякнула, удилище выгнулось в дугу, и Итан крикнул нечто нечленораздельное.

— Держи! — заорал Джейк. — Не давай слабину! Хлоя, подсак! Где подсак?!

— У нас подсак? — растерянно спросила Хлоя.

— Конечно нет, — сказал Итан сквозь зубы. Он упирался пятками в песок, удилище гнулось в кольцо, и на другом конце, на невидимой глубине, что-то жило и тянуло его, как котёнка. — Он нам не нужен. Он — для слабаков.

Рыба ходила кругами, ныряла, выходила — и на третьем выходе они увидели её: серебристый бок, широкий, как лопата, и тот самый высокий парусный плавник, развёрнутый, с переливом, как витраж. Хариус был большой. Не «неплохой» — большой. Такой, про который сначала не верят, что он тут водится вообще.

— Сачок! Джейк, руками! — кричала Хлоя.

Джейк зашёл по пояс в воду — крикнул, что вода «оказывается, не жидкий лёд, а совсем ничего», — схватил рыбу поперёк, обеими руками, под жабры. И выволок.

Хариус лежал на песке и дёргался, и он был, честно, огромный — полметра с лишним, тяжёлый, с головой размером с кулак Итана.

Тишина длилась секунду. Потом Итан поднял руки над головой, как боксёр после нокаута, повернулся к озеру спиной — спиной! — и заорал в лес, в воду, в небо:

— ВЕЛИКИЙ! Я — ВЕЛИКИЙ! Запишите! Снимайте! Хлоя, снимай!

— Снимаю, — сказала Хлоя, снимая.

— Это трофей! Трофейная рыба! Такие на соревнованиях выигрывают! Мне надо медаль!

— Мне надо медаль, — повторил Итан. Он держал рыбу на вытянутых руках, как корону, и свет заходил за его плечо, и Хлоя снимала, и кадр получился тот самый: Итан, озеро, ели, рыба в лучах солнца. Позднее, в жизни Хлои, этот кадр будет существовать отдельно от всего остального — просто Итан и рыба, как будто так и надо.

— Дед бы мне позавидовал, — сказал Джейк уважительно.

— Дед бы тебе тоже позавидовал, — согласился Итан. — А я добыл сам. Я, между прочим, самый сильный в этой компании, и теперь ещё самый рыбный. Это официально. Хлоя, вычеркни из дневника всё, что я делал до этого момента, и запиши: «Итан — Великий».

— Дневник — документ, — сказала Хлоя. — Ничего не вычеркну. Но приписку сделаю.

Рыбу чистили у воды.

Джейк чистил — по-дедовски, уверенно, — и чешуя летела блёстками, а Итан стоял рядом и комментировал каждый надрез, как спортивный репортёр. Внутренности сгребли на старый лист пластика — выкинуть подальше, в лес, решили позже; пока всё лежало у кромки воды, в стороне от лагеря. Кэйси посмотрела на эту кучу, на кровь, разбавленную полосками воды, и сказала только:

— Подальше от лагеря. Потом. Сегодня же.

— Смоет, — Джейк пожал плечами. — Вода тут сильная.

— Подальше. Потом.

Хариусов было три — Хлоин, Итанов и ещё один, пойманный Джейком уже на закате, скромный, без оркестра. Их обваляли в муке, которую Кэйси предусмотрительно собрала ещё в Уайтхорсе, и пожарили на решётке над углями — с солью, с лимоном, который никто не помнил, зачем брали, а он понадобился.

И это был тот самый вечер.

Костёр горел давно и ровно — дрова Итан наколол с самого утра и теперь сидел на своём бревне с видом человека, который всё предусмотрел. Рыба шипела и стекала жиром в угли, и каждый раз, когда капля падала, огонь на секунду вспыхивал ярче, и по озеру расползался запах — жареной корочки, дыма, соли. Запах этот был сильный, жирный, он стлался низко, над самой водой, и уходил вдоль берега — туда, где темнели вешки, где коса уходила в глубину, где за елями лежала долина, — и он был так хорош, что все четверо сидели молча, просто дыша им.

— Вот, — сказал наконец Итан. — Вот ради этого всё. Ради этого запаха. Если бы кто-то сказал мне в городе, что запах жареной рыбы — это моя жизненная цель, я бы не поверил.

— Запиши в дневник, — сказала Хлоя.

— Запиши.

Она записала. Она достала телефон и сказала в камеру:

— Дневник похода, день второй. Мы сегодня поймали трёх хариусов, один — размером с небольшую акулу, и Итан теперь хочет медаль. Шутка. Джейк чистит рыбу, как настоящий таёжник. Кэйси показала нам, где рыба, — потому что она читает папины журналы, и это, ребята, очень кстати. Скоро обещают жареную рыбу и три песни. Живём!

— Живём, — сказал Итан.

Потом была рыба — и она была так хороша, что никто не разговаривал первые пять минут, только издавали те звуки, которые издают люди, у которых получилось. Потом был чай, потом гитара, и Итан играл, и струна, порванная вчера, уже была заменена, и пели все, даже Кэйси, — тихо, вполголоса, но пела.

Джейк откинулся на локти и смотрел на огонь.

— Вот смотрите, — сказал он. — Через пять дней мы отсюда уедем. И у всех будет работа, учёба, всякое. И все будут вспоминать вот этот вечер. Этот конкретный. Мелочь, да? Рыба, огонь, гитара. А вспоминать будут все.

Кэйси сидела чуть в стороне, у самого огня, и смотрела не в костёр — мимо него, на тёмную воду. Запах жира тянулся от кухни, от решётки, от костра — ровный, тёплый, съедобный. Озеро лежало чёрное, без единого огонька на другом берегу, и не было ни ветра, ни звука — только потрескивали дрова и перекрикивались где-то вверху кулики.

Кэйси встала, подошла к решётке и, когда никто не видел, прошлась по ней ладонью — быстро, сильно, — чтобы смахнуть остатки жира. Потом ополоснула руки в озере, до локтя.

— Кейс, чего ты? — спросила Хлоя, оглянувшись.

— Так, — сказала Кэйси. — Просто руки помыла.

Глава 5. Нагишом

К одиннадцати вечера озеро стало медным.

Солнце не садилось — оно ложилось на дальний склон и растекалось по нему, и вода подхватывала этот свет и несла его к ближнему берегу длинными дрожащими полосами. Воздух был тёплый, костровый, пах дымом и хвоей, и рыба, съеденная два часа назад, сидела в каждом тёплым камнем.

И вот в этой тёплой, сытой, медной тишине Итан встал, потянулся и объявил:

— Так. Официальная часть вечера. Купание. Нагишом. Кто со мной?

— Ты серьёзно? — спросила Хлоя. — Там же ноль градусов. Минус ноль, я проверяла ногой, помнишь?

— Проверяла ногой — и чего? Стала, живая. Значит, купаться можно.

— Твоя логика — это позор семьи.

— Я смелый.

— Ты жирный. У тебя теплоизоляция. А мне нечем греться, я вся из нервов.

— Это звучит как личная проблема, — сказал Итан и уже стягивал через голову футболку.

Кэйси подняла бровь:

— Вы серьёзно сейчас?

— А что такого? — Джейк уже расстёгивал кроссовки. — Никого на сотню километров. Ночь. Вода. Когда ещё?

— Вода ледяная.

— Вода освежающая.

— Вода с ледника. Ты сам говорил — с ледника, — напомнила Хлоя.

— Ледниковая — значит, чистейшая, — Джейк снял футболку, и Итан, уже стоя в одних трусах, сказал торжественно:

— Джентльмены идут первыми. Это протокол. Дамы могут наблюдать и готовить горячий чай к нашему возвращению.

— Дамы будут наблюдать, — согласилась Хлоя, доставая телефон. — И снимать. На память. На чёрный день.

— Не «на чёрный», — сказал Итан. — На хороший. На лучший.

И они пошли.

Парни вошли в воду по-разному, как и были устроены. Джейк — решительно, с разбегу: нырнул, вынырнул с воплем, в котором было и «а-а-а», и «господи», и что-то нечленораздельное. Итан — осторожно, по ступеньке: колено, пояс, вдох-выдох — и тоже нырнул, и вынырнул молча, только глаза белые и круглые.

— НУ ЧТО?! — заорал Джейк. — НУ КАК ТАМ?!

— ХО-ХО-ХО! — ответил Итан. Это был не смех — это был звук человека, чьё тело протестует всеми органами сразу, а душа счастлива. — ХО-ХО-ХО! СЮДА! ЗАХОДИ! Вода… Вода… — он подбирал слово, — вода ГОЛОСИСТАЯ!

— Она что?

— ОНА КРИЧИТ! ВНУТРИ КРИЧИТ!

Хлоя сняла это всё на видео: Джейка, барахтающегося на спине и орущего, Итана, машущего руками, — и много дней спустя этот ролик станет у неё одним из самых пересматриваемых. Просто два дурака в ледяной воде, которых до слёз смешит холод.

— ДЕВЧОНКИ! — заорал Джейк с воды. — ЧТО ВЫ ТАМ СИДИТЕ?! ЖИЗНЬ ПРОХОДИТ!

— МЫ ЖДЁМ, ПОКА ВЫ УТОНЁТЕ! — крикнула Хлоя.

— МЫ НЕ УТОНЕМ, МЫ НЕПОТОПЛЯЕМЫЕ!

— ИТЫ, У ТЕБЯ ЖЕ НОГИ УЖЕ СИНИЕ!

— ЭТО ЗАГАР!

Кэйси сидела на бревне и смотрела. Она смеялась — тихо, в кулак, — но не раздевалась.

— Кейс, — Хлоя толкнула её локтем. — Пойдём?

— Я потом. Может.

— Может, — повторила Хлоя. — Ты вечно «может». Всё «может» да «может». Жизнь — это не «может», Кейс. Жизнь — это «пошли».

И она встала и начала стягивать футболку — и это было так неожиданно, потому что Хлоя вообще-то стеснялась своего худого, угловатого тела, — что Кэйси даже выпрямилась.

— Ты серьёзно?

— Я сегодня смелая. Мне двадцать, у меня всё впереди, и я купаюсь голая в ледяном озере. Где-то в параллельной вселенной я этого не сделала — и та Хлоя, наверное, до сих пор жалеет. — Хлоя скинула шорты, постояла секунду на песке — тоненькая, светлая в медном свете, похожая на цаплю, — и побежала в воду с воплем, который было слышно, наверное, в Уайтхорсе.

Вода сомкнулась.

— А-А-А-А-А! — это было уже не слово, а звук.