Гризли

Лина Вей

Гризли

Пролог. Тот, кто нашёл рюкзак

Старик Сэм проснулся до рассвета, как всю жизнь, — не от будильника, а от того чувства в костях, которое у таёжников заменяет часы. Река шумела ровно, по-июньски, а в окне стояло серебристое освещение, которого на Юконе в конце июня не бывает ночью, — потому что ночи тут попросту нет. Небо светилось, как экран под лампой с абажуром, и на этом свету Сэм долго лежал, глядя в потолок, и думал, что надо бы проверить ставку на дальнем берегу. Давно не проверял. Раз в неделю собирался — и всё откладывал.

Ставка стояла ниже по Пелли, за излучиной, — до безымянного озера отсюда было километров десять. Рыбы в реке и так хватало: закидушка да спиннинг кормили нормально. Но Сэм любил ездить к дальнему берегу — туда, где река делала тихую излучину и на песчаной косе вода сама гнала рыбу в плетёный коридор. Сорок лет назад эту ставку показал ему старый дед Томас, а тот, говорят, перенял её от кого-то ещё. Ходил Сэм туда не столько за рыбой, сколько за тишиной — за чувством, что на этом берегу его, старика, никто не ждёт и никто не торопит.

Собирался он неторопливо, по привычке, не включая лишний раз голову. Термос с чаем. Ломоть хлеба в пакете. Топорик под носовой банкой — не для дела, так, по привычке. Лодку оттащил к воде, отвязал пса, влез, оттолкнулся. Мотор был старенький, «Ямаха», заводился с третьего раза, но Сэм его не менял и не собирался: эта лодка и этот мотор пережили двух жён, три наводнения и одну большую оттепель, до которой ему, в общем-то, было дела мало.

Река несла мутноватую, тёплую к утру воду. По берегам стояла чёрная ель — тёмная ровная стена, а над ней вполголоса перекрикивались кулики. Где-то далеко хлопнуло: то ли ветка, то ли бобёр. Сэм принюхался. В воздухе висел запах реки, ила, прелой травы — и что-то ещё, чего он не мог назвать. Как будто по берегу недавно прошёл зверь и оставил после себя не след, а сам запах. Сэм пожал плечами. В июне здесь всякое бродит.

Дальний берег он узнал издалека — по одинокой берёзе на косе, согнутой, будто кланяющейся. Подошёл, заглушил мотор, вытащил лодку носом на песок. Пёс выскочил первым, понюхал, обвёл глазами берег — и вдруг сжался, присел, прижал уши и юркнул обратно, спрятавшись за ногу старика.

— Чего ты? — спросил Сэм.

Пёс не ответил. Псы вообще редко отвечают, но тут ему было нечего и сказать: он просто отказался идти дальше по песку — и это был ответ.

Сэм пошёл к ставке один.

Коса выходила из воды длинной белой лентой, и на ней, на самом песке, среди коряг и старых брёвен лежал рюкзак.

Сэм остановился шагов за десять и долго стоял, не двигаясь, — как останавливаются охотники, когда зверь где-то рядом и его лучше не спугнуть. Только рюкзак не был зверем. Рюкзак был рюкзаком — современным, оранжево-чёрным, из тех, что везут сюда парни на машинах с номерами не здешних краёв. И рюкзак был раскрыт.

Он подошёл.

Рюкзак опустел — не «был пуст», а именно опустел, так, как опустеть может только то, что вывернули наизнанку. На песок высыпалось всё: бутылка с примятой пробкой, фонарик без крышки, карта, мятая и свёрнутая как попало, чёрная тряпка — Сэм потянул за неё и понял, что это балахон, порванный по шву. Сам рюкзак был изрешечён с одного бока: не порезан, не разодран — именно изглодан, смят, как будто по нему прошлась тяжёлая мясорубка с большими зубами. Из бокового кармана свисал лоскут стропы. На ткани — две тёмно-бурые рваные полосы, впитавшиеся внутрь. Сэм тронул их пальцем — высохли. Не свежие.

Он обернулся.

От рюкзака в лес уходила борозда. Не тропа — след, протянутый через песок и траву, широкий, как будто по берегу волокли бревно. Трава по краям была заломлена, местами выдернута с корнем, а на песке отпечатались — и Сэм увидел их, и у него похолодело в желудке, — отпечатались лапы. Огромные. Пять пальцев, длинные когти, отпечаток больше его ладони с растопыренными пальцами. Один след — второй — третий. Лапы шли вразнобой, то криво, то с прыжком, и там, где зверь останавливался, песок был взрыт и перемят.

След уходил в ельник — и не кончался. Сэм прошёл вдоль борозды шагов двести, и след не пропадал: его просто проглатывал лес, а там, внутри, между стволов, был тот же песок, та же трава и тот же зверь, который тащил свою добычу куда-то к себе.

Сэм посмотрел на рюкзак. Посмотрел на лес. И сделал единственное, что умел делать всю жизнь: не полез туда, куда не надо.

К лодке он вернулся молча. Пёс сидел на песке, сжавшись, и смотрел туда же, куда смотрел Сэм. Рюкзак Сэм сложил в корму — осторожно, как складывают то, что чужое, — и оттолкнулся. Обратный путь прошёл на самом малом ходу, и мотор ни одной песни в этот день не гудел.

Глава 1. Дорога

— Так, внимание, экипаж! Капитан корабля объявляет: топливо — есть, еда — есть, навигатор — обделался, потому что говорит, что до точки назначения восемьдесят два километра по грунту, и это его расстраивает. Его проблемы. Плывём!

Итан стукнул ладонью по рулю, и старая «Тойота-Сиенна» проснулась, дрогнула всем кузовом и поехала. Печка в салоне не работала года три, магнитола держалась на честном слове и на двустороннем скотче, а заднее стекло изнутри украшала наклейка с медведем — купленная когда-то отцом Хлои, ещё до того, как Итан получил права. Зато ехала эта развалина. Ехала всегда.

Уайтхорс отстал минут двадцать назад. Теперь дорога была пустая, гладкая, двухполосная, и по обе стороны тянулась тайга — бесконечная, зелёная, светлая на просвет, как будто её краем подсветили изнутри. Июнь. На Юконе в июне свет особенный — не вечерний, не утренний, просто белый день, который не собирается заканчиваться.

— Налегке так поехали, — заметила Кэйси с заднего сиденья. — У нас там на неделю еды? Может на месяц?

— На случай ядерной войны, — гордо ответил Итан. — Если народ переживает апокалипсис — пусть ищет наш лагерь. У нас тушёнка, гречка и льняные семечки, которые Джейк купил, потому что решил, что они «для здоровья». Их никто не ест. Они переживут ядерную зиму вместо нас.

— Они, кстати, полезные, — отозвался Джейк с переднего сиденья. Он сидел развалясь, кроссовок на панели, и вертел в пальцах карту — бумажную, настоящую, купленную в туристическом центре, потому что «это атмосферно». — В них омега-три.

— В них древняя пыль, — сказал Итан.

— Омега-три, — повторил Джейк.

— Древняя. Пыль.

— Господи, — сказала Хлоя. Она сидела у окна, рядом с Кэйси, и уже минут десять снимала из окна на телефон: то тайгу, то обочину, то собственные колени. — Вы влюблённая пара или старая супружеская? Не могу определить.

— Старая, — сказал Итан. — Мы поженились на гречке.

— На тушёнке, — поправил Джейк.

Кэйси засмеялась, но недолго — она смотрела в боковое окно, на дорогу, и на самом деле не смеялась уже пару минут. Хлоя заметила это краем глаза и убрала телефон.

— Ты чего? — спросила она негромко.

— Да так, — Кэйси пожала плечами. — Красиво тут. Слишком даже. Никого. Полторы сотни километров — ни заправки, ни домика, ни столба. Как будто мир кончился, а мы не в курсе.

— Так в этом и фишка, — Джейк обернулся с переднего сиденья. — Никого. Озеро. Рыба. Неделя. Через шесть дней вернёмся другими людьми, — с его слов, — он мотнул головой на Итана, — просветлёнными.

— Я просветлённый и сейчас, — сказал Итан. — Вот прямо сейчас. Смотри, — и он издал звук, который издал бы, наверное, буддийский монах, если бы ему довелось ехать на старом минивэне мимо придорожного туалета.

Хлоя рассмеялась в голос. Кэйси — тоже, и что-то в ней отпустило.

Дорога пошла вниз, к реке: Клондайкское шоссе шло вдоль неё длинной лентой, и на секунду в просвете между елей блеснула вода — широкая, зелёно-серая, ленивая. По правую сторону замелькали столбики, потом табличка на синем фоне — про километры, потом ещё одна, жёлтая, с силуэтом оленя. Хлоя вытянула шею.

— А я всё думаю, — сказала она, — вот там, за лесом — что? Просто лес? Сотни километров леса? И там никого и никогда?

— Там есть кто-то, — сказал Итан. — Просто он не ставит столбики. И вообще он молчаливый парень. Ты бы поладила.

— Кто?

— Ну там всякие. Лоси. Бобры. Ну и… — он пошевелил пальцами, изображая что-то большое. — Понятное дело.

— Медведи, — сказала Кэйси спокойно. — Там по бумагам медведей много. Гризли в основном. — Она не сказала это драматично, просто как человек, который читал. Отец её всю жизнь ходил в тайгу, и Кэйси с детства знала: медведь на Юконе — это не страшилка и не аттракцион, это просто часть жизни, как клещи и плохая связь.

— Я вот однажды медведя видел, — продолжил Итан. — Мамой клянусь. Лет мне было десять. Мы с отцом на речке стояли, он ловит, я в песке ковыряюсь. И смотрю — напротив, за рекой, на галечнике сидит. Ну, сидит — как сидит гора. Просто гора, которая дышит. Отец говорит: не дыши. А я и так не дышал, у меня уже всё стыло. И он посмотрел на нас — вот так, — Итан изобразил взгляд, и Хлоя хихикнула, — секунд пять. Потом встал и ушёл. Просто ушёл, как будто понял, что за публика тут собралась, и решил не тратить время.

— А отец что?

— Отец сказал: «Идём, сынок, у него сегодня хорошее настроение». Мы ушли, — Итан развёл руками, — и не спрашивай, что было бы, окажись у него настроение не «хорошее».

— Он не пытался напасть? — спросила Хлоя.

— Медведи редко нападают просто так, — вставила Кэйси. — Обычно это или самка с детёнышами, или зверь, который уже с голоду у самого края. Тогда да — тогда он не боится ничего. Но это редко.

— Ну вот, и хорошо, — Джейк махнул рукой. — Мы не самки с детёнышами и не голодный зверь. Значит, все живы. Следующий вопрос.

Он сказал это легко, шутя, и все рассмеялись, и Хлоя снова потянулась телефоном к окну — за кадром дороги, за кадром тайга, которая уходила и уходила, бесконечная, тёмно-зелёная, спокойная. Если бы она знала потом, что будет смотреть это видео — будет, и не один раз, — она бы сняла тогда что-то ещё. Но она не знала. Никто из них не знал, и в этом, наверное, и была вся милость того дня.

Часа через полтора Итан свернул с трассы.

— Всё, сворачиваем, — объявил он, крутя руль. — Культурная программа начинается. Дамы, попрошу пристегнуть воображаемые ремни.

— Ты уверен, что это здесь? — спросил Джейк, разглядывая поворот. В сторону уходила грунтовка — не то чтобы совсем дикая, накатанная, но старая, с колеями, из которых местами торчали старые трубы, а через колею перебегали ручьи. По обочинам стояла трава по колено.

— Уверен. Мужик в туристическом центре говорил: прямо до реки Пелли, потом по старой дороге вдоль неё, километров двадцать — и там развилка, от развилки налево, и дальше — безымянное озеро. Говорит, никогда там туристов не встречал. Вообще никогда.

— Круто, — сказала Хлоя.

— Да ну, — сказала Кэйси.

Все обернулись.

— Да ничего «да ну», — Кэйси пожала плечами. — Просто… — она посмотрела на грунтовку. — Там же никого вообще. Если что-то случится — никто не приедет. Связи там нет, ты говорил, да, Джейк?

— Спутниковой связи нет, — подтвердил Джейк легко. — Сотовой тоже. Мы идём в офлайн, детка. Неделя в офлайне. Это и есть отпуск.

— Маяк же есть, — Итан дёрнул подбородком в сторону бардачка. — Спутниковый. Папа подарил. Нажимаешь кнопку — сигнал на орбиту, орбита — людям. Хоть с того света закажи спасение.

— Покажи, — сказала Хлоя.

Итан на ходу (Кэйси охнула) открыл бардачок, выудил оттуда небольшой прибор в оранжевом пластике — размером с книгу, потёртый, с одной кнопкой под защитной крышечкой.

— Один, — сказал он. — Кнопка. Нажимаешь — и всё. Спутник видит. Он старенький, но рабочий, папа проверял в мае. Продаю за миллион, с бонусом — на нём ещё наклейка с моей университетской вечеринки.

— Он вообще-то тяжёлый, — заметила Кэйси.

— Он надёжный, — сказал Итан. — И тяжёлый. Поэтому он и надёжный.

Он сунул прибор обратно в бардачок, захлопнул его — и минивэн, качнувшись, съехал с асфальта на грунт.

Загрохотало. Задняя подвеска у машины давно не знала жалости, и теперь она выдавала всё: трясло так, что Хлоя чуть не выронила телефон, Кэйси схватилась за ручку, Джейк рассмеялся и сказал:

— Всё, девочки. Конец цивилизации. Дальше только мы.

Минивэн пополз по грунтовке между елей. Дорога была старая — когда-то по ней, наверное, возили лес или что-то ещё, теперь она зарастала: по краям лезла карликовая берёза, колея местами затягивалась мхом, и машина шла по ней неторопливо, покачиваясь, как лодка. В окнах мелькали стволы — чёрная ель, тёмная, прямая, — и между ними иногда проглядывало небо, а иногда — просто дальние ели. Лес стоял плотно, по обе стороны, без просветов.

— А что это за столбик? — спросила Хлоя, когда дорога сделала первый поворот.

На развилке, у самой дороги, стоял щит — фанерный, серый от дождей, с прибитой поверху табличкой. Что было на нём, разобрать на ходу было сложно: надписи выцвели, краска облезла.

— Реклама, — сказал Итан.

— Продают ягель, — сказал Джейк.

— Это про медведей, — сказала Кэйси, но сказала уже на автомате, не вглядываясь, потому что разговор уже ушёл дальше: Итан включил музыку, и из скотчем приколоченных динамиков хлынуло что-то лёгкое, летнее, и Джейк крутил ручку громкости, а Хлоя стучала ладонью по коленке, и это была последняя секунда, когда в этой машине кто-то вообще думал про табличку на развилке.

Минивэн прошёл развилку, свернул налево и уехал в лес.

К озеру они добрались в девятом часу вечера, когда солнце уже висело невысоко и всё вокруг было залито золотым. Дорога кончилась раньше, чем они предполагали, — просто оборвалась на полянке, заросшей чем-то мягким, и дальше был только лес и просвет воды за ним.

— Всё, — сказал Итан, заглушая мотор. — Приплыли. Смотрим.

Они вышли из машины все разом, как дети, — даже Кэйси, хотя она стеснялась своей нетерпеливости. Прошли шагов двадцать по тропке — и остановились.

Озеро лежало внизу, в чаше между склонов. Оно было изумрудное — не метафорически, а по-настоящему: вода просвечивала до песчаного дна у берега и дальше темнела, густея к центру, как бутылочное стекло. По противоположному склону поднималась чёрная ель — ровная, тёмная, без единой проплешины, а внизу, у воды, её отражение шло по воде почти до самого берега. Не было ни ветра. Вода стояла, как налитая в блюдце.

И не было никого. Ни лодки на воде. Ни тропки на другом берегу. Ни гула машины, ни голоса, ни птицы городского вида. Только кулики где-то перекрикивались высоко, вяло, и от этого казалось ещё тише.

— Господи, — сказала Хлоя. — Господи. Это же. Господи.

— Философ, — заметил Итан.

— Заткнись, я не умею по-другому.

Джейк стоял рядом, руки в боки, и улыбался — так, как улыбаются человеку, который только что выиграл спор, даже если спор не был заявлен.

— Ну? — сказал он. — Я же говорил.

— Ты говорил, — согласилась Кэйси.

И она посмотрела на озеро ещё раз — внимательно, как будто проверяя что-то, — и в этот раз ничего не нашла, о чём можно было бы сказать. Вода была красива. Лес был красив. Воздух пах хвоей, водой и мхом, нагретым солнцем, и пахло это сильно и свежо, как нигде в городе.

— Ладно, — сказала она, и голос её потеплел. — Ладно. Красиво.

— Красиво, — согласился Джейк, и на секунду они оба просто стояли и смотрели вниз, на воду, плечо к плечу, а Хлоя — она уже достала телефон и снимала — поймала в кадр их двоих: Джейка, разгорячённого дорогой и счастливого, и Кэйси, у которой впервые за весь день было спокойное лицо.

— Это в дневник похода, — объявила Хлоя. — День первый. Четыре идиота доехали до конца мира. Всё живы. Настроение боевое.

— Дневник похода, — повторил Итан и уставился вдаль, как в картину. — Я тогда уже записываю, что на следующий год вернёмся сюда же. Обязательно. Эта формулировка теперь историческая.

— Вернёмся, — сказал Джейк легко и обнял Кэйси за плечи. — Столько раз вернёмся, что надоест.

Глава 2. Озеро

Тропа вниз шла, петляя по мягкой хвойной подстилке, и Хлоя спускалась по ней так, как спускаются люди, которым сначала не поверили, а потом подтвердили: было красиво — и оно и вправду было.

— Стойте, — сказала она в третий раз. — Стойте. Я снимаю.

— Ты снимаешь всё, — сказал Итан, не оборачиваясь. Он нёс на спине здоровенный рюкзак с палатками и уже нёс его так, как носят рюкзак на четвёртом часу ходьбы, — с ненавистью. — Ты сняла тропу. Ты сняла корягу. Ты сняла корягу с двух ракурсов. Коряге будет приятно.

— Это не коряга, это корневой выворотень, — сказала Хлоя. — И он древний. Наверное. Я не ботаник, я эстет.

— Выворотень, — уважительно повторил Джейк сзади. Он нёс два рюкзака сразу — свой и Кэйсин, хотя Кэйси возражала, возражала вяло и уже сдалась. — Хорошее слово. Запомню и буду вставлять.

— Куда вставлять?

— В разговоры. В речи на свадьбах.

— На чьих свадьбах?

— Неизвестно. Может, на наших.

Кэйси шла впереди и молчала. Она шла первой — сама попросила, — и, пока другие разговаривали у неё за спиной, смотрела не под ноги, а в стороны: на ели, на тень, на просветы между стволами. Потом остановилась.

— Так, — сказала она. — Всё.

Она стояла на краю берега — на полосе чистого песка, за которым начиналась вода. Издалека она казалась изумрудной, а вблизи была просто тёплой июньской водой: прозрачной, на мелководье — до песчинок, дальше — темнеющей в глубину. У берега в воде стояли две коряги, белые, вымытые, и вокруг них мелко крутилась рыба — стайки, тени, серебристые росчерки.

— Ну что, — сказал Итан, опуская рюкзак на песок с таким звуком, с каким падает рюкзак. — Официально заявляю: мы первые люди на этой земле.

— Мы не первые, — сказала Кэйси.

— В смысле?

— В смысле — смотри. — Она указала на песок. Ближе к урезу воды темнели следы: старые, размытые дождями, но следы — и отпечатки подошв, ботинок, кед, разных размеров, и что-то ещё, тяжёлое, круглое, с когтями, — но старое, размытое, полузасыпанное. И кострище. Замусоренный круг камней, в центре — чёрное от старого огня. И дальше по берегу — ещё одно. — Люди здесь были. Не раз.

Итан посмотрел на следы. Пожал плечами.

— Ну, рыбаки. Лет десять назад. Это не считается.

— Почему не считается?

— Потому что мы здесь сейчас, а их нет. Древний закон.

Кэйси не ответила. Она стояла и смотрела на противоположный склон — на тот самый чёрный, ровный ельник, который с горы казался бархатом, а вблизи был просто лесом, тёмным, плотным, непроходимым на вид. Потом посмотрела вдоль берега — влево, где берег загибался за выступ скалы и терялся. Потом вправо, где песок тянулся к зарослям карликовой берёзы.

— Слишком тихо, — сказала она.

— Чего? — Хлоя обернулась от воды.

— Тихо. Слушайте. — Кэйси подняла палец. Все замолчали и прислушались. — Вот. Ничего. В городе всегда что-то: машины, трубы, сосед, самолёт. Тут — ничего. Полная тишина. Это ненормально.

— Это нормально, — сказал Джейк. — Это называется «тайга».

— В тайге не тихо, — сказала Кэйси. — В тайге никогда не тихо. Там всегда что-то шуршит, перекрикивается, падает. Птицы, белки, ветер в кронах. А тут — тишина, как в комнате, когда все вышли.

— Ну и что это значит, по-твоему? — спросил Итан, но спросил не зло — так, с любопытством.

— Не знаю, — сказала Кэйси и пожала плечами. — Ничего, наверное. Просто отметила.

Она отвернулась к воде — и разговор, как это бывает, ушёл дальше без неё: Итан уже шагал с рюкзаком вдоль берега, выбирая место под палатки, Джейк разматывал спальники, Хлоя сняла обувь и стояла босыми ногами на урезе, и вода, которую она ждала все сто пятьдесят километров дороги, оказалась ледяной.

— Ай-ай-ай-ай, — сказала Хлоя, отдёргивая ногу. — Кто придумал, что это вода. Это не вода. Это жидкий лёд. Это вода с того самого ледника, я видела его из окна.

— В июне тает, — сказал Джейк, не поднимая головы. — Озеро проточное, ледниковое. Оно недели три как отошло от зимы.

— Ты зря нахвастался, — сказала Хлоя. — Вода с ледника. Спасибо, теперь я вообще не буду купаться.

— Будешь, — сказал Итан издалека, из-за коряг, где он уже мерил шагами берег. — Тут купаться обязательно. В такой воде купаются только смелые, а мы смелые. Это буквально было в плане поездки.

— В плане поездки было купание без одежды, — уточнила Хлоя. — Это, между прочим, две разные степени смелости.

— Начнём с первой, — сказал Итан. — Дальше — само.

Пока парни таскали вещи, Хлоя ходила вдоль берега.

Она ходила и снимала: воду — крупно, так, чтобы было видно дно; камни на берегу — мокрые, тёмные, блестящие; ель — снизу вверх, панорамой, поворачиваясь на месте; закат — закат уже начинался, солнце шло по западному краю долины, низко, и вода окрасилась в жёлтое. Потом она наткнулась на вертикальный предмет, торчащий из песка на вытянутую руку от уреза.

Это был столбик. Обструганный, высотой по колено, срезанный сверху, потемневший от времени — и обвязанный. Вокруг столбика, чуть выше песка, было привязано — провисло, вытерлось, но привязано — что-то похожее на верёвку. На верхушке кто-то когда-то вырезал две поперечные зарубки.

— Эй, — сказала Хлоя. — Смотрите, что это.

Подошли все.

— Вешка, — сказал Джейк сразу, уверенно. — Рыбацкая. На неё крепят, — он запнулся, соображая, — ну, сетку. Закидушку. Чтобы видеть, где стоит.

— Зачем зарубки?

— Отмечать что-то. Глубину, может. — Джейк посмотрел на столбик внимательнее, потом по сторонам: вдоль берега, шагах в двадцати, стоял ещё один такой же. И ещё один, дальше. — Цепочка. Кто-то тянул тут по берегу что-то длинное.

— Сеть, — сказал Итан. — Кто-то браконьерил. Ставил сеть вдоль берега — вот и вешки, чтобы найти, где тянуть.

— Браконьерил или ловил, — сказала Кэйси. — Тут никто не проверяет. Может, местные ловили себе.

— Погоди, — Хлоя нахмурилась. — То есть тут кто-то жил? Вообще кто-то?

— Кто-то да жил, — сказал Итан. — Смотри: кострище было, столбики были, следы были. Тут жили люди. Ну и что? Здесь вся тайга когда-то кем-то жила. Дальше на север — старатели, дальше на юг — тоже старатели. Все эти старатели перерыли тут всё, а потом разъехались. Это нормально.

— А куда они разъехались?

— Домой. Как и мы — через шесть дней.

Это вышло у него легко, буднично, Хлоя кивнула — и разговор закрылся. А Кэйси стояла и смотрела на столбик ещё секунды три — на те две зарубки на верхушке, ровные, старые, — потом отвела глаза и пошла к палаткам.

К вечеру лагерь встал.

Палатки — три: одна побольше, парная, для Джейка и Кэйси, и две маленькие, для Итана и Хлои. Кострище расчистили на песке, в отдалении от елей, и обложили камнями. Рядом расстелили кусок брезента — «кухня»: горелка, котелок, продукты в двух мешках, вода в четырёх пятилитровых канистрах, набранных по дороге. Всё это стояло у кострища.

— Так, — сказал Джейк, когда всё было готово, и встал в позу, в которой встают люди, когда объявляют правила. — Внимание, лагерь. Правила простые: еда — у костра, всё — у костра. Никакой еды в палатках. Никаких чашек с остатками в палатках. Утром — всё в мешки, мешки — в машину, машину — закрываем. Всё.

— А почему еда в машине? — спросила Хлоя.

— Потому что машина закрытая, а палатка — нет. Если ночью придёт кто-то с лапами — пусть ковыряет железку, а не нас.

— Ну ты прям как мой отец, — сказала Кэйси.

— Я взрослый, я обязан.

— Ты не взрослый, ты просто самый наглый, — сказала Хлоя, и все засмеялись, и Кэйси тоже — потому что, в конце концов, он говорил правильные вещи.

Ужин варился долго, и за это время небо сделало то, чего Хлоя не видела никогда: солнце прошло низко над склоном, коснулось его, не село — и застряло там, на самом горизонте, светя вбок, вдоль земли, и весь мир наполнился длинным золотым светом. Было почти одиннадцать вечера, и было светло, как в шесть утра.