Зимний гость, или Прошлое приходит без приглашения

Костик наморщил лоб.

— Бормотал что-то. Под нос. Я почти ничего не разобрал, только имя женское… То ли Зоя, то ли Зина. Кажется, «Зоя, Зоечка». И головой качал. Я ещё подумал: знакомая какая-нибудь. Только ты уж за Зою не цепляйся, я не поручусь. Тихо он говорил.

Зоя. Или Зина. Я достала тетрадку — ту самую, которую вела летом, — записала оба имени и поставила рядом вопросительный знак.

— Погоди. А в списке?

Я снова взяла учётную карточку банкета. Теперь читала подряд, не пропуская незнакомых фамилий. Женщин с инициалом «З.» набралось пять.

— Богато, — сказала я. — А полные имена у него где-нибудь есть?

— В другой картотеке. Там по людям.

Костик выдвинул второй ящик. Здесь на каждого человека была своя учётная карточка со ссылками на съёмки. Расставлены они были по фамилиям — и теперь мы знали, какие искать.

Я называла фамилии из списка, Костик находил карточки и выкладывал на стол. Получились две Зинаиды, две Зои и одна Зульфия.

— Всё-таки Зоя, кажется, — сказал он, глядя на них. — Зоечка. Вот так он сказал.

— Тогда с Зои и начнём.

На одной карточке съёмки были семейные: свадьба, юбилей. На другой значилось:

«Карасёва Зоя, медсестра. См. 1965 (заезд), 1966 (коллектив), 1967 (Первомай)».

Я придвинула к ней список банкета. «Карасёва З.» — вот, почти в самом конце оборота. В первый раз я проскочила эту строчку, даже не задержавшись.

— Давай сначала её посмотрим. Видишь, санаторий, коллектив. Он её не один раз снимал.

Остальные карточки я отложила рядом: до них тоже надо было добраться.

Мы взяли альбомы за шестьдесят пятый, шестой и седьмой. Раскрыли первый, отыскали заезд. Эти фотографии были на месте. В следующих двух — тоже. Я осторожно вынула из уголков групповой снимок санаторского коллектива за лето шестьдесят шестого.

Два ряда людей в белых халатах, щурятся на солнце. И в нижнем ряду, с краю, — девочка. Совсем молоденькая, тоненькая, глазастая, в косынке набекрень. Пока все вокруг честно держат казённое выражение лица — «снимаемся для доски почёта», — она одна смеётся. Открыто, во весь рот, запрокинув голову, будто за миг до щелчка кто-то сказал ей что-то ужасно смешное. Живая до невозможности среди гипсовых.

Я перевернула снимок. На обороте Викентий указал: «В нижнем ряду крайняя — Зоя К., медсестра». А следом приписал: «Сестричка. Смеётся — будто солнце в палату занесли. Жалко будет, если обломают». Надо же. Для кого-то у него и такие слова находились. Я ещё раз посмотрела на девочку в косынке и осторожно вернула фотографию в уголки. Теперь мне хотелось узнать, как у неё сложилась жизнь. Даже если Костик ослышался и дядька бормотал совсем другое имя.

Я записала Зоину фамилию и годы съёмок, потом перевернула страницу тетрадки и принялась переписывать список участников банкета. Целиком. А то удобно я устроилась: знакомых заметила, остальных пролистнула. Между тем Викентий мог увидеть на тех негативах кого угодно.

Переписав последнее имя, я вернулась к знакомым фамилиям. Напротив Кречетова пометила: «Гость. Следователь». Напротив Добровольского — «Хозяин. Поговорить с Серафимой Павловной». Напротив Полозкова — «Практикант. Нынешний директор». По крайней мере, теперь было понятно, с кого начинать расспросы.

Я перечитала написанное. За тем столом собралась целая компания людей, чьи имена и теперь произносили в городе с уважением. К кому ни сунься — должность, заслуги, репутация. А у меня из оснований для расспросов — пропавший конверт, пустые уголки в альбоме и имя, которого Костик толком не расслышал.

«Ну ты, рыжая, и замахнулась, — сказала я себе. — Ты читателю за просроченную книжку замечание сделать стесняешься, а тут таких людей расспрашивать собралась. В прошлый раз хоть бандиты были. А теперь сплошь приличные люди. Ещё и извиняться придётся за каждый вопрос». Но я уже знала по летнему делу, как это бывает: сначала несколько разрозненных записей, а потом потянешь за ниточку — и вытянешь такое, что лучше бы и не тянуть.

Закончив с записями, я сунула тетрадку поглубже в карман рядом с ингалятором и пошла домой к ужину, как велела бабушка. По скрипучему снегу, под колючими звёздами, мимо тёмного моря, думая о женщине по имени Зоя, которую я никогда не знала. Её ли вспоминал Викентий, разглядывая тот банкет? И что с ней стало?

В дом Викентия я теперь ходила каждый день — и не только из-за дела. Из-за Костика тоже. Он привязался ко мне быстро. Наверное, потому, что одинокие люди вообще легко привязываются. Особенно если их не жалеют и не считают дураками. Костик был старше меня лет на восемь, ростом и силой — как две меня, а внутри жил растерянный мальчишка, оставшийся без единственного на свете родного человека и не знающий, как теперь быть.

К моему приходу Костик теперь заранее растапливал печку. Я замечала, как он проверяет заслонку, а потом, уже отойдя, оглядывается на неё ещё раз. Ничего не говорила. В старом доме становилось тепло, пахло нагретым деревом и бумагой. Я снимала пальто, разматывала шарф, клала сверху шапку с помпоном — и с каждым разом всё охотнее устраивалась за столом. За окнами мело, а здесь потрескивали дрова, шелестели страницы и можно было спокойно перебирать снимки, не дуя на пальцы после каждого альбома.

Костик ставил чайник, заваривал чай — такой крепкий, что ложка стояла («дядька так пил»), — и разливал по железным кружкам. Мы освобождали для них два пятачка среди конвертов и коробок, и за чаем он начинал рассказывать. А я слушала. Иногда просто потому, что ему нужно было говорить. А иногда потому, что среди воспоминаний вдруг всплывала какая-нибудь мелочь, которая могла оказаться совсем не мелочью. Рассказывал Костик хорошо: улыбался, вспоминая дядькины выходки, даже смеялся порой — и сам словно удивлялся, что ещё может. В такие минуты мне было жаль его до щемоты.

— Меня дядька семилетним взял, — говорил Костик, бережно протирая тряпочкой какой-то старый объектив. — Мать померла, отца отродясь не было, я и пошёл по рукам, как котёнок. Все брать боялись — лишний рот, оболтус. А дядька взял. Не потому что добрый. Он не добрый был, ты не думай. Он меня в первый же день оглядел и говорит: «Толку с тебя, конопатого, не будет, но и пропадать дитю не дам, не по-людски. Будешь при мне. Только не ной и под руку не лезь».

— И как? — спросила я.

— А так и прожили. — Костик грустно усмехнулся. — Двадцать восемь лет. Он меня ни разу — слышишь, Тася, ни одного разу за двадцать восемь лет — не похвалил. Ни-ког-да. Скажу, бывало: «Дядь, гляди, какой я кадр снял!» А он посмотрит и: «Заваленный горизонт. Резкость на ухе, а надо на глазу. Переснимай». И всё. Всю жизнь так. Я уж и привык, что я бездарь и руки-крюки, он мне это с детства вдалбливал.

Я слушала и думала: острый язык — это, конечно, здорово, пока им не проходятся по ребёнку. Взрослый хоть огрызнуться может, а этот что — стоял и верил, что всё у него не так? Вот же злобный старикан. Я уже почти разозлилась на покойного Викентия, как Костик вдруг отложил объектив, встал, порылся в дядином столе и вытащил толстую, перевязанную бечёвкой папку.

— Я после похорон, — тихо заговорил он, — в дядькином столе вот это нашёл. В нижнем ящике, под замком. Думал — документы, деньги, что важное. Открыл…

Он развязал бечёвку. И я увидела, что в папке лежали Костиковы рисунки. Детские. Кривые человечки, кораблики, собаки с пятью лапами — всё то, что рисует семилетний оболтус, попавший к незнакомому сердитому дяде. Аккуратно разложенные по годам. Подписанные дядиной рукой: «Костя, 7 лет», «Костя, 8 лет», «Костя, 9 лет». А дальше — школьные табели (с тройками, обведёнными, но сохранёнными), первые Костиковы фотокарточки, кривые — те самые, которые дядька велел «переснять». На обороте одной: «Первый Костин кадр. Горизонт завален. Но свет поймал. Будет толк».

«Будет толк». Он написал это много лет назад. И ни разу не сказал вслух.

— Понимаешь, Тася? — Подбородок у Костика задрожал, как у ребёнка. — Он хранил. Всё. Каждую мою каракулю. Много лет хранил, под замком, и молчал. Любил, выходит. А я не знал. Думал — обуза я ему, терпит из жалости. А он… — Костик не договорил, отвернулся, и плечи его, богатырские плечи, затряслись.

И я, дура рыжая, тоже зашмыгала носом, потому что это было невыносимо — этот огромный плачущий человек и эта папка с кривыми корабликами, которую желчный старик прятал под замком, как сокровище.

— Он точно тебя любил, — сказала я, когда смогла. — Просто не умел сказать. Есть такие люди. Им похвалить — что себе палец отрезать. А любят — молча. На обороте.

— На обороте, — повторил Костик и неожиданно засмеялся сквозь слёзы. — Это да. В этом дядька весь. Он и любовь свою на обороте писал, как все свои подписи. Главное — в кадре улыбка, а правда — сзади, мелким почерком.

В тот вечер я поняла то, что и так уже чувствовала: не верю я, что Костик дядьку убил. Не верю — и всё. Так не плачут над папкой с детскими рисунками те, кто подвинул заслонку ради дома и аппаратуры. В любом детективе первым делом нужно выяснить, кому выгодно. А вот оно, это «кому выгодно», сидит передо мной огромное и рыдает над собственными корабликами. Да он бы и дом, и аппаратуру отдал, лишь бы дядька сейчас вошёл и опять начал придираться. Потому что ему этот дом без дядьки — что мне библиотека без книг. Пустые стены.

— Костик, — позвала я. — А давай так. Я тебе дядьку твоего помогу… ну, не вернуть, вернуть нельзя. А оправдать. Чтоб про его смерть не говорили: «Угорел старик по неосторожности». Чтоб правду узнали. Чтоб того, кто это сделал, взяли. Это я тебе обещаю. Слышишь? Рыжее слово.

Костик посмотрел на меня своими мокрыми детскими глазами на богатырском лице.

— А ты сможешь, Тася? — спросил он с такой верой, что мне сделалось страшно эту веру обмануть. — Ты ж маленькая. И в очках. И астма у тебя ещё.

— Смогу, — ответила я твёрдо, хотя в груди у меня в этот самый момент предательски засвистело. — Я, Костик, маленькая, в очках и с астмой. Но я однажды уже одного поймала. Маленькие, они, знаешь, цепкие. Нас недооценивают — вот мы и пролезаем туда, куда больших не пускают.

И мы скрепили уговор крепким чаем — за дядьку, за правду и за то, что у каждого из нас теперь есть с кем нести своё. Так и потекли мои дни. С раннего утра — архив Викентия. Потом — библиотека, где я пыталась разложить в голове по полочкам всё, что успела узнать. Но стоило вернуться домой, как появлялся Тихон.

Беда с отцом заключалась в том, что он очень хотел быть полезным. Это, казалось бы, хорошее качество. Но когда человек двадцать семь лет не был полезным абсолютно никак, а потом вдруг решает наверстать всё разом, причём в сжатые сроки, потому что чувствует, что времени осталось немного, — получается не польза, а стихийное бедствие средней руки.

Тихон поселился в гостинице, но к нам ходил каждый день — сначала несмело, потом всё уверенней, потому что бабушкина оборона хоть и держалась, но по краям подтаивала. Он чинил всё подряд, нужное и ненужное: подтянул кран, который у нас, между прочим, не тёк, наладил тот самый давящийся звонок (теперь он давился чуть бодрее), приклеил ножку у табуретки так, что табуретка стала качаться сильнее прежнего. Тихон рвался готовить и однажды сварил огромную кастрюлю борща — такую, что хватило бы на роту. И борщ, надо признать, был недурён, только бабушка из принципа ела его с таким лицом, будто совершала акт гражданского мужества.

А потом он пронюхал, что я «балуюсь сыском». Конечно, через бабушку — она в сердцах обронила что-то про «опять рыжая влипла, теперь вон к мёртвому фотографу повадилась». Хотя сама же меня к этому и подтолкнула. И всё. Глаза у Тихона загорелись мальчишеским азартом. Я прекрасно понимала, что не расследование его заинтересовало. Вернее, не только оно. Ему наконец подвернулся законный повод проводить со мной больше времени, и упускать такой шанс он явно не собирался.

— Тася, — окликнул он меня в прихожей и понизил голос до заговорщицкого. — Я слышал. Ты это… расследуешь? По-настоящему?

— Папа, — начала я (слово «папа» всё ещё царапало мне язык, я выговаривала его, как иностранное), — я ничего не расследую. Я книжки выдаю.

— Не ври отцу, — попросил он с неожиданной мягкостью. — Может, я и никудышный, Тася, спорить не буду. Но тебя… я ж на тебя смотрю который день. У тебя, когда ты думаешь, бровь вот так. — Он показал. И показал точно — мою бровь, мой собственный жест. Я опешила. — Это моё. Я тоже, когда что-нибудь интересное учую, так делаю. Возьми меня в помощники. Пригожусь, вот увидишь. Я знаешь какой ловкий был?

— Даже боюсь представить.

— Нет, ты представь! В молодости…

— Ты был ловкий по части удрать, — вырвалось у меня.

Сказала — и сразу пожалела. Потому что Тихон не обиделся — принял это, как принимают заслуженный удар: чуть опустил голову, кивнул.

— Был, — отозвался тихо. — Что было, то было. Дай хоть теперь попробовать не удрать.

И я сдалась. Не потому, что поверила в его сыщицкие таланты. А потому, что не смогла отказать человеку, который вёз мне через полстраны куклу.

Мне нужно было поговорить со старыми санаторскими — теми, кто работал ещё в шестидесятых и мог помнить Зою. Начать я решила с бывшей сестры-хозяйки, бабы Вали, древней, тугой на ухо, но, по слухам, всё помнящей. И продумала подход: тихо, по-соседски, про здоровье, про погоду, исподволь свернуть на старые времена. Тонко. Осторожно. По-умному. Я же училась: читала детективы, а жизнь вносила поправки. Тихон испортил всё за тридцать секунд.

Мы пришли к бабе Вале вдвоём. Я открыла рот, чтоб завести про погоду, а Тихон, сияя, как медный таз, шагнул вперёд и с порога выдал:

— Здравствуйте, хозяюшка! Мы вот тут с дочкой давнюю историю распутываем, не подскажете ли — работала у вас в шестидесятых медсестричка Зоя Карасёва?

Я закрыла глаза. Всё. Конец. Мой тонкий психологический подход только что пал смертью храбрых. Это в нашем деле называется «спалить всю операцию первой же фразой». Так делается только в том случае, если очень хочется, чтобы дверь захлопнулась раньше, чем ты успеешь представиться. Дверь и закрылась бы — у любой нормальной свидетельницы. Но тут вышла промашка мироздания в нашу пользу. Баба Валя, тугая на ухо, нашу «давнюю историю», кажется, пропустила. Зато разглядела перед собой невысокого приятного мужчину с виноватыми глазами и обаятельной кривой улыбкой — и этот мужчина ей, видать, чем-то приглянулся. Может, тем, что улыбался ей, древней старухе, как улыбаются красивой женщине. У Тихона это, я заметила, выходило само собой — он на любую женщину смотрел чуть-чуть влюблённо. За это, видно, моя мама когда-то его и полюбила. И вот за это же и не смогла простить.