Моя до последнего вздоха

Я не отрываю от них взгляда, когда касаюсь Леи.

Тыльной стороной ладони провожу по её руке — от запястья к локтю.

Кожа под моими костяшками холодная, влажная от дождя.

И сразу покрывается мурашками.

— Убери от неё руки, — хрипит здоровяк.

Моя ладонь замирает на ледином запястье.

— Что?

— Хозяин не любит, когда трогают его вещи, — здоровяк стискивает зубы.

Хозяин.

Мир на секунду становится неподвижным.

Дождь падает, но я перестаю его слышать.

Хозяин.

Значит, я спалил не всех. Есть еще кто-то, кто претендует на то, что уже принадлежит мне. Что ж, посмотрим, есть ли у него, как у кошки, девять жизней.

Дождь усиливается, барабаня по металлическому карнизу соседнего здания. Капли стекают по моим волосам, лицу, заливаясь под худи и отрезвляя с каждым новым прикосновением.

Наклоняю голову, чтобы поймать ее метающийся взгляд.

— Лея? — она робко поднимает на меня хрустальные зрачки. — О чем они говорят?

Она молчит. Дыхание учащается с каждым новым вздохом.

Здоровяк что-то шепчет жилистому, но я больше не смотрю на них. Они могут дышать ещё несколько секунд.

— Лея, я задал вопрос, — повторяю я громче. —Отвечай.

Её глаза блестят от слёз. Она переводит взгляд на мужчин, потом обратно на меня.

— Я знаю, — выдыхает она. — Знаю, что некоторые из тех людей, которых ты убил, работали на лабораторию. — Лаборатория. Слово падает между нами, как лезвие. — Они проводят эксперименты над человеческим мозгом. — Она сглатывает. Слёзы катятся по щекам, смешиваясь с дождём. — Я сбежала оттуда полгода назад.

Руки, только что прикрывавшие ее спину, падают вниз, как безжизненные. Пальцы сами складываются в кулаки. Ногти впиваются в ладони, давят на старые шрамы под кожей.

Обычно этого хватает, чтобы удержать гнев в клетке, но не сейчас. Сейчас внутри поднималась волна, готовая смести все на своем пути.

Я отстраняюсь.

Ветер бьёт в переулок и рвёт её мокрые волосы, разбрасывая пряди по лицу. Она стоит у стены, пошатывается, обхватив себя руками.

Тонкая ткань платья липнет к коже, подчеркивая каждый изгиб. Ее обнаженные плечи содрогаются под тяжестью капель. Пухлые губы приоткрыты, дыхание рваное, как после бурной ночи.

Дьявол. Как же она прекрасна.

Если бы не эти двое за моей спиной, я бы уже прижал ее к стене и заставил забыть о страхе, заменив его своим членом между ее ног.

Но сначала — дело.

Я стягиваю худи через голову. Холодный воздух режет разгорячённую кожу. Волосы падают на глаза. Дождь сразу ложится на плечи, скользит по груди, цепляется за старые шрамы.

Лея замирает.

Я протягиваю ей кофту.

— Надевай.

Её взгляд срывается на мой торс, перекатываясь с грубых мышц на шрамы от ножа, пули, костета. Зрачки словно вылизывают каждый сантиметр моего тела.

— Я тоже хочу тебя, огонёк, — наклоняю голову и понижаю голос. — Но если ты продолжишь смотреть на меня так, мне придется трахнуть тебя при зрителях.

Она резко опускает глаза. Щёки вспыхивают даже сквозь бледность. Она хватает худи и начинает перебирать его маленькими пальчиками в поисках правильной стороны.

Мужики переглядываются.

Жилистый, тот, что ниже, переступает с ноги на ногу. Подошва скользит по мокрому асфальту, выдавая нервозность. Его рука снова тянется к карману, но он вовремя останавливается.

Здоровяк сплёвывает на землю и делает шаг вперед.

Я выставляю руку как стоп-сигнал.

— Ну-ну, — предупреждаю я. — Девушка в битве не участвует. Только мы.

— И за кем же она будет?

— Она, — я снова разворачиваюсь к промокшей девушке. — Она будет трофеем для победителя.

Лея резко втягивает воздух.

— Не волнуйся, огонек. Как и полагается, трофей я заберу с собой. — Притягиваю ее за талию к себе, с жадностью целую алые промокшие губы. — А теперь отвернись, — приказываю я. — И закрой уши.

Она не двигается. Все еще смотрит на меня со страхом и шоком в глазах.

— Быстро!

Лея вздрагивает и забегает за мою спину, как за препятствие, за которым можно укрыться от непогоды. Она опускается на корточки. Голова тонет в огромном капюшоне, и длинные рукава наконец скрывают доступ к любому звуку.

Маленький комочек страха, доверившийся большему злу.

Я разворачиваюсь к противникам.

Дождь усиливается. Капли с ожесточением бьют по бетонным плитам, стекают по моей коже, обрамляя каждую мышцу и холодными змейками ныряя в шрамы.

Я делаю глубокий вдох.

Озон.

Здоровяк срывается с места первым, наваливаясь всем весом. Классический захват, тупой и предсказуемый. Я просто ухожу в сторону, позволяя ему провалиться в пустоту. Его кулак рассекает воздух в миллиметре от моего уха, и я тут же вбиваю ответный удар в печень.

Он хрипит, сгибаясь пополам. Второй пытается зайти с фланга, но я разворачиваюсь на пятке, вкладывая весь вес корпуса в локоть. Удар приходится точно в челюсть.

Хруст кости режет тишину переулка. Жилистый отлетает назад, выплевывая на асфальт куски зубов и вязкую кровь.

Здоровяк выпрямляется, тяжело ловя ртом воздух. В его глазах первобытная ярость сменяется чистым, незамутненным удивлением. Он не ожидал, что добыча умеет кусаться.

Он делает выпад. Я уклоняюсь, но подошва чуть скользит по слизи бетона. Поздно. Сталь жалит ребра, вспарывая кожу.

Нож. Я так и знал.

Теплые струйки крови тут же устремляются вниз, к животу.

Кожа горит. Мышцы пульсируют. Болью меня не остановишь, я ей наслаждаюсь.

Я перехватываю его кисть, пока лезвие не ушло глубже. Выкручиваю запястье так, что связки лопаются со звуком рвущейся ткани. Он воет, разжимая пальцы. Нож выпадает, но я не даю ему коснуться земли — подхватываю рукоять в воздухе.

Лезвие входит ему под подбородок, вверх, в мягкие ткани. Хруст хрящей кажется оглушительным. Кровь бьет фонтаном, окропляя мою грудь горячим густым месивом. Здоровяк хрипит, его глаза расширяются, зрачки дрожат. Он пытается вдохнуть, но легкие выталкивают воздух через рану в шее.

Я разжимаю руку. Он рушится на колени, а мгновение спустя падает лицом в грязную жижу.

Второй замирает. Его лицо становится серым, губы мелко дрожат. Он смотрит на меня так, будто я только что вышел из самого глубокого круга ада. Так и есть.

А потом срывается в противоположную сторону.

Лезвие сверкает под светом тусклого уличного фонаря и уходит точно между лопаток. Неудачливый беглец вскрикивает, спотыкается и плашмя рушится на мокрый бетон.

Я подхожу неспешным, размеренным шагом. Он еще жив. Скребет ногтями по камню, в горле клокочет кровавая пена. Я наступаю тяжелым ботинком ему на спину, лишая возможности шевелиться.

Хватаю за волосы, рывком задирая его голову вверх. Лицо беглеца искажается в предсмертной гримасе, глаза закатываются. Я подношу окровавленную сталь к его лицу, позволяя капле крови упасть ему на веко.

— Передай своему хозяину, — мой голос звучит тише шелеста дождя, но от него он вздрагивает сильнее, чем от боли. — Отныне этой девушки новый хозяин — я. — Киваю в сторону сжавшегося у стены комочка в моем огромном худи. — И если он рискнет сунуться к ней снова, с ним случится то же самое, что с его ручным псом.

Я отшвыриваю его голову. Он стонет, чудом находит в себе силы подняться и, шатаясь, растворяется в темноте и стене ливня.

Вытираю нож о штаны и прячу за пояс. Рана на боку пульсирует, выталкивая новые порции крови. Я прижимаю ладонь к порезу, гася острую боль, и поворачиваюсь.

Лея все еще там. Сидит, вжавшись в стену, закрыв уши руками. Капюшон сполз, обнажив мокрые пряди, липнущие к лицу. Ее трясет крупной дрожью, от которой сводит зубы.

Я подхожу сзади и опускаюсь рядом. Мои ладони ложатся ей на плечи — тяжелые, влажные от дождя и чужой крови. Она вздрагивает, но не отстраняется, лишь глубже вжимается в ткань моей кофты.

— Моя хорошая девочка, — произношу я, почти касаясь губами ее виска.

Она быстро разворачивается и со всей оставшейся силой вжимается мне в грудь.

Я помогаю ей подняться, чувствуя, как ее ноги подкашиваются. Лея не смотрит на меня. Ее взгляд пустой, остекленевший, направленный куда-то внутрь, словно она снова и снова переживает все свои страхи.

— Спасибо, — выдыхает она.

Это единственное слово, которое срывается с её губ прежде, чем веки опускаются, и она тяжело обмякает в моих руках, проваливаясь в спасительную темноту.

Глава 20. Экспонат.

Глаза открываются с трудом. Веки тяжелые, будто к ним пришили свинцовые пластины. Я моргаю раз, другой, пытаясь сфокусироваться. Боль пульсирует в висках, растекается по затылку, спускаясь вниз по позвоночнику.

Каждая мышца ноет, словно меня переехала машина, а потом кто-то еще пытался добить, но, Боже, почему у него это не вышло? Сейчас бы не было так плохо.

Сознание возвращается обрывками, как плохой сигнал. Я пытаюсь пошевелиться, но все тщетно. Тело не слушается. Толстое одеяло буквально придавливает меня к матрасу, лишая возможности двигаться.

Я запрокидываю голову назад в надежде, что кровь снова прильет к мозгу и я начну нормально соображать. Но становится только хуже.

Над головой больше нет побелки с разводами и той дурацкой трещины в углу, которую я разглядываю каждую ночь перед сном. Вместо этого — матовый угольный оттенок с лепниной в виде виноградной лозы, переплетающейся в сложный узор.

Это выглядит одновременно зловеще и прекрасно. Я словно в саду Эдема, где власть захватил Змей-искуситель.

Лианы гипнотизируют. Я веду глазами по тонким стеблям, повторяя каждый замысловатый изгиб. Поворачиваю голову, и резкая боль в шее заставляет меня зажмуриться. Зубы сжимаются так сильно, что челюсть сводит.

Голова кружится и мне требуется пара минут на то, чтобы сосредоточиться и вновь открыть глаза.

Передо мной большая чужая комната. Бархатные шторы цвета запекшейся крови задернуты так плотно, что невозможно понять, день сейчас или ночь.

Провожу глазами по периметру комнаты в попытке измерить объем. Взгляд останавливается на пепельных стенах, которые очень похоже повторяют обивку дивана у бабушки в гостиной.

Я осторожно вытаскиваю руку из-под одеяла и тянусь в сторону. Пальцы скользят по мягкому ворсу, оставляя след. Как в звукозаписывающей студии. Или в психушке: с одной стороны мягкие и безобидные, а с другой — скрывающие весь кошмар, что там происходит.

Упираюсь ладонями в матрас и пытаюсь приподняться. Спина касается мягкого изголовья. Кровать огромная. Настоящий остров посреди этой мрачной комнаты.

И только сейчас я замечаю их.

Тюльпаны. Желтые тюльпаны. Они повсюду. Усыпают кровать, покрывало, пол. Десятки, сотни цветов. Их головки чуть наклонены, стебли прямые и плотные. Я смотрю на них, и последний вдох застревает где-то в горле.

Беру один цветок. Тот, что лежит ближе всех, у самой руки. Стебель плотный, толстый. Он не гнется под пальцами. Я держу его, и желтая головка смотрит прямо на меня. Как солдат перед офицером. Прямой. Ровный. Настоящий.

Самые стойкие цветы, что я встречала. Люди от них отказываются, а они назло им растут ввысь навстречу солнцу. Даже сильный ветер или ураган не может сломить их дух.

Глаза закрываются от подступающих слез. Они жгут веки изнутри, но я не позволяю им вылиться. Вместо этого я делаю вдох. Медленный. Глубокий. И аромат тут же наполнил каждую клеточку моего тела.

Я дома. Мне семь лет, и я бегу по полю. Бесконечные ряды тюльпанов уходят за горизонт. Красные, розовые, белые. Но желтые — мои любимые. Я касаюсь их головок кончиками пальцев, и бархатные лепестки отвечают мягкостью. Солнце печет макушку. Ветер пахнет землей и цветами. Бабушка где-то на кухне, наверное, уже достает из духовки клюквенный пирог. Корочка хрустящая, сахарная. Я знаю, что мне влетит за сорванные с полей букеты, но сейчас мне все равно. Сейчас есть только я, ветер и бесконечное желтое море.

Открываю глаза.

И снова оказываюсь в незнакомой мрачной комнате. Прижимаю цветок к лицу и снова вдыхаю. Запах детства. Запах дома, где я не была слишком давно. Где цветы росли круглый год. Где самой большой проблемой было спрятать от мамы сорванные букеты или стащить из холодильника лишний кусок пирога.

Что со мной произошло?

Пытаюсь собрать мысли в кучу, но они рассыпаются, как песок сквозь пальцы. Воспоминания рваные, обрывочные.

Мы с Николь едем к ней домой. Она смеется, поправляет прическу, говорит что-то про сюрприз на мой день рождения. Глядя в окно, считаю плывущие огни, а потом — ничего. Пустота. Черный провал.

Растираю виски, пытаясь хоть что-то выжать из памяти.

Бесполезно.

И тут в голову приходит самый очевидный и необходимый вопрос, который я должна была задать себе с самого начала.

А я вообще где?

Оглядываю комнату еще раз.

Нет. На квартиру Николь совсем не похоже. У неё вечно валяются журналы на полу, тюбики с косметикой катаются по столу, одежда висит на спинках стульев и дверцах шкафа. Всё светлое, тёплое, немного хаотичное. Белый цвет, золото, запах ванили и дорогого парфюма. Здесь же нет ни одной лишней детали, да и оттенки в стиле графа Дракулы.

Похитили?

Мысль ударяет резко, как пощёчина.

Сердце срывается в галоп. Пульс бьётся в горле, в висках, в кончиках пальцев. Во рту сухо. Язык прилипает к нёбу, и, когда я пытаюсь сглотнуть, получается только болезненно дёрнуть горлом.

На прикроватной тумбе из чёрного дерева стоит стакан с водой.

Рядом — одна белая таблетка. Маленькая. Круглая. Без опознавательных знаков.

Я смотрю на неё, и страх медленно сменяется злостью.

Если мои похитители думают, что я покорно выпью все, что они мне подсунут, они глубоко ошибаются.

Я не идиотка.

Толкаю стакан. Он качается, на мгновение замирает на краю тумбы, а потом летит вниз. Звон разбитого стекла разрезает тишину.

Я вздрагиваю всем телом, но не отвожу взгляда от двери. Вода расползается по тёмному паркету, осколки разлетаются в стороны, несколько докатываются до кровати.

Ничего.

Тишина остается прежней.

Как будто в доме есть только я и воздух, пропитанный запахом цветов, от которого уже кружится голова.

— Ладно, — шепчу я себе под нос. — Пора узнать, что здесь происходит.

С трудом сбрасываю с себя одеяло. Чёрная ткань тяжело сползает к ногам. Я свешиваю ноги с кровати и только сейчас понимаю, насколько она высокая. Ступни едва касаются холодного паркета.

Я заставляю себя встать.

Комната тут же кренится в сторону.

Я хватаюсь за тумбу, ногти царапают гладкое дерево. В виски бьёт головокружение, желудок скручивает тошнотой. Мышцы ноют так, будто я пробежала марафон, а потом неделю лежала без движения.

— Дыши, — выдавливаю я сквозь зубы. — Просто дыши.

Раз.

Вдох.

Два.

Выдох.

Три.

Я считаю, пока тёмные пятна перед глазами не начинают растворяться.

Головокружение отступает не полностью, но хотя бы перестаёт тянуть меня на пол.

Слабость остаётся.

Она липнет к телу, как мокрая одежда.

Я чувствую себя тряпичной куклой, которую кто-то выпотрошил и забыл набить обратно.

Делаю шаг.

Потом ещё один.

Босая ступня касается чего-то мокрого и острого.

Боль вспыхивает мгновенно.

Я резко втягиваю воздух и опускаю взгляд. Осколки стакана застыли посреди лужи, и прямо среди них — моя нога.

— Чёрт…

Я осторожно поднимаю ступню. На бледной коже проступают тонкие красные линии. Несколько мелких порезов раскрываются медленно, лениво, будто тело ещё не успело понять, что ему снова больно.

Кровь собирается каплями.

Я хватаю край простыни и прижимаю к подошве. Ткань моментально впитывает алые следы.

Повезло.

Порезы неглубокие. Иначе я оставляла бы за собой кровавую дорожку на этом тёмном паркете, как дешёвый спецэффект из фильма ужасов.

Отбрасываю простыню в сторону и медленно выпрямляюсь. Ноги держат, но колени всё ещё подрагивают. Слабость никуда не исчезает — только прячется глубже, чтобы напомнить о себе в самый неподходящий момент.

Холодно.

Я обхватываю плечи руками и оглядываюсь.

Тишина давит со всех сторон.

Кричи не кричи — эти стены всё проглотят.

Справа стоит большой комод из тёмного, почти чёрного дерева. Безупречно чистый, без единой лишней вещи, кроме тех, что будто специально расставлены для чужого взгляда. Я провожу пальцем по гладкой поверхности.

Ни пылинки.

Свечи томятся в тяжелых бронзовых подсвечниках.

Пламя дрожит, хотя в комнате нет сквозняка. Воск медленно ползёт по бронзе и застывает неровными каплями.

Рядом стоит корзина с фруктами: тёмный виноград, гранаты, сливы.

Я беру одну виноградину и кручу между пальцами. Кожица холодная, гладкая. Только что из холодильника.

Почти заботливо.

Меня передёргивает.

— Очень мило, — шепчу я в пустоту. Голос царапает горло. — Свечи, фрукты, мягкие стены. Было бы романтично, если бы я знала, где нахожусь и что со мной собираются сделать.

Я оборачиваюсь.

Чёрный цвет давит отовсюду: стены, потолок, постельное белье. Даже дерево мебели такое темное, что кажется черным.

Я чувствую, как эта темнота забирается под кожу. Просачивается внутрь. Смешивается с кровью. Становится частью меня.

И только жёлтые цветы вспыхивают яркими пятнами на этом безжизненном фоне.

Их слишком много: на столике, у окна, в высоких напольных вазах и корзинах. Раньше я не замечала, насколько у них едкий запах. Может, потому что видела их только на полях, на открытом воздухе, где ветер разбавлял аромат и не давал ему наброситься на тебя.

Здесь всё иначе.

Здесь запах заперт вместе со мной.

Он густой, сладкий, удушливый. Впивается в горло, оседает на языке, забирается в лёгкие с каждым вдохом.

Как анальгетик. Он затуманивает голову и одновременно дарит лёгкую, неправильную эйфорию.

Окно. Мне срочно нужен воздух.

Разворачиваюсь так резко, что едва не задеваю вазу. Стекло опасно звякает, и мне приходится на цыпочках пробираться к спасительному окну, огибая огромные букеты.

Ночь.

Город лежит далеко внизу, разрезанный ядовитыми полосами неона. Огни машин ползут по улицам крошечными бусинами.

Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу.

Высоко. Слишком высоко. Двадцатый этаж? Тридцатый?

Сквозь приоткрытое окно просачивается немного воздуха. Делаю полный вдох грудью, стараясь перехватить его и запереть в легких.

Стекло холодит кожу, и по телу бегут мурашки. Голова наконец начинает трезветь.

Где-то там, внизу, жизнь идёт своим чередом, будто меня не вырвали из неё несколько часов или дней назад. Господи, я даже не представляю, сколько уже времени здесь нахожусь.

Закрываю глаза на секунду.

Дыши.

Открываю их — и замечаю в отражении тонкую светлую полоску за спиной.

Дверь.

Я резко отшатываюсь от окна. Штора выскальзывает из пальцев и падает обратно с тяжёлым шорохом, снова отрезая спальню от города.

Она приоткрыта. Странно. Если это похищение, почему дверь не заперта?

Сглатываю и подхожу ближе. Дверь тяжёлая, массивная, из того же тёмного дерева, что и вся мебель в комнате. Касаюсь её кончиками пальцев и толкаю. Она поддаётся с лёгким скрипом.

Я заглядываю в щель. Длинный темный коридор с блеклыми желтыми светильниками на стенах. А напротив меня — огромное зеркало в золочёной раме.

Я вижу своё отражение и не сразу понимаю, что это я.

Боже.

На мне одна чёрная футболка. Мужская. Огромная. До середины бёдер.

Я медленно провожу ладонью по ткани, приподнимая ее. Нет. Да они издеваются.

Под футболкой — ничего.

Нижнего белья нет.

Пальцы сами впиваются в край футболки и тянут ее вниз.

Подхожу ближе к зеркалу.

Волосы спутаны, торчат в разные стороны. Я пытаюсь пригладить их пальцами, но они не слушаются. Лицо бледное, почти серое. Под глазами тени. Тушь осыпалась и оставила тёмные точки на скулах.

Где-то вдалеке раздаётся звук. Прислушиваюсь. Скрежет ножа по деревянной поверхности.

Тихо разворачиваюсь и медленно иду на звук. Босые ступни почти не звучат на полу. Я держусь ближе к стене, пальцами скользя по холодной поверхности, будто она может удержать меня, если ноги вдруг перестанут слушаться.

С каждым шагом звук становится отчётливее. Лезвие касается дерева. Пауза. Снова.

Шаг за шагом я приближаюсь к разгадке собственного похищения.

Выглядываю из-за угла — и передо мной открывается огромное пространство. Высокие потолки. Мрачные стены. Приглушённый свет.

Взгляд цепляется за белый диван посреди комнаты. Он выглядит неестественно ярким на фоне всей этой тьмы, как пятно света, которому здесь не место.

Как и мне.

В дальнем углу, у кухонного островка, стоит высокая мужская фигура.

Я делаю ещё один осторожный шаг, потом второй, стараясь не выделяться так же сильно, как этот чёртов диван. Плечом почти касаюсь стены, двигаюсь вдоль неё, не сводя глаз с мужчины.

И тут бедро задевает что-то твёрдое. Маленький столик.

Лампа на нём опасно покачивается из стороны в сторону. Я резко перехватываю её обеими руками и прижимаю к месту. Абажур дрожит под пальцами, свет пляшет по стене, по полу, по моим голым ногам.

— Уже проснулась, — из дальнего угла комнаты доносится глубокий мужской голос.

Я замираю.

Даже дышать перестаю.

Фигура в жёлтом свете демонстративно поворачивается. И всё внутри меня проваливается вниз.

Ну всё.

Это конец.

Я в логове зверя.

Передо мной человек, которого в Нью-Йорке называют Коллекционером. Для всех он кошмар из новостей, слухов и полицейских сводок.

Для меня он столь же реален, как я сама и все, что со мной происходит. Мой преследователь. Мой монстр.

Он стоит в своей привычной маскировке: капюшон, маска, чёрная худи. Всё на месте.

Монстр делает шаг, затем второй и медленно устремляется ко мне, все еще держа в одной руке нож.

Я инстинктивно отступаю назад, но спина тут же упирается в стену, которая еще пару минут назад была моим спасением. Сейчас же она предает меня, подчиняясь воле своего хозяина, удерживает на месте.

Холод пробивает через ткань футболки.

Я резко поворачиваюсь, чтобы броситься обратно в спальню, запереться, спрятаться, выиграть хотя бы несколько секунд, но его рука ударяется о стену перед моим лицом. Путь отрезан.

Я вздрагиваю и вжимаюсь в стену сильнее. Он наклоняется ближе и кончиком стали проводит по моей щеке, убирая выбившиеся пряди. Острие медленно скользит по коже, оставляя за собой тонкую жгучую дорожку.

— Как спалось, огонёк? — Его голос приглушён маской, но я всё равно узнаю этот насмешливый тон. Он использует его каждый раз, когда ловит присутствие страха.

— Где я? Зачем ты привёз меня сюда? — Я сжимаю край футболки пальцами.

— Мы, кажется, ещё не начали играть.

Его глаза двигаются по моему лицу. Медленно. Жадно. Будто он считывает каждую дрожь, каждый сбившийся вдох, каждый пропущенный стук сердца.

— Но в честь твоего дня рождения, — он делает небольшую паузу. — Так и быть, я отвечу на один дополнительный вопрос. — Я не вижу его губ, но уверена: он улыбается. Глаза загораются превосходством. — Ты в моем доме.

В его доме.

Воздуха становится меньше.

Надо бежать. Надо срочно бежать отсюда.

Взгляд мечется по комнате в поисках спасительной двери или хотя бы тяжёлого предмета, чтобы оглушить его.

— Ну-ну, огонёк, — его пальцы смыкаются на моём подбородке и поворачивают лицо обратно к нему. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Я пытаюсь отстраниться, но он прижимается еще сильней, запирая последнее пространство между нами.

— Как тебе подарок на день рождения?

— Ты имеешь в виду цветы? Или обугленные тела моих насильников?

— И то и другое, — под маской раздается низкий смешок.

— Спасибо за цветы.

— Но это ещё не всё. Ты ведь что-то загадывала на день рождения, — он делает вид, что вспоминает, и это сильно бесит. — Я отчётливо помню, ты называла какой-то подарок. Только вот никак не могу вспомнить, какой именно.

Я смотрю ему в глаза.

Они расползаются самодовольной улыбкой, хотя его рот скрыт тканью. Радужка почти исчезает под давлением зрачка, и глаза становятся чёрными, как беззвёздное небо.

— Я хотела снять с тебя эту чёртову маску.

Он на мгновение замирает. Потом убирает руку с моего лица и чуть отступает назад.

— Так почему ты всё ещё стоишь?

Я моргаю.

Он что, с ума сошёл?

Я правда могу узнать, кто он? Я. Не полиция. Не ФБР. Я?

Дыхание застревает в горле, и в голове вспыхивают слова Джона: «свидетели долго не живут».

Может, именно поэтому он готов раскрыться.

Потому что знает: я больше не успею доставить ему неприятностей. Убьёт меня или оставит здесь навсегда в роли своей рабыни.