Сват, вы мне нравитесь

— Представила, что он купил цветы, а она попросила практичнее.

— Может, они с огорода едут.

— Может. Но моя версия красивее.

Через несколько секунд он сам засмеялся.

— Теперь не смогу забыть. Скажите, а если сельдерей, это уже серьезные намерения?

— Сельдерей только после знакомства с родителями.

Мы еще немного глупо поговорили о букетах из огорода. Шутки были не такие, чтобы рассказывать их потом знакомым, и оттого особенно приятные. Я давно не сидела рядом с мужчиной, которому можно было сообщить первую пришедшую в голову нелепость и получить в ответ вторую, без снисходительного «ну ты скажешь».

На въезде в Озерск Виктор спросил, где удобнее остановиться. Я знала магазин, показала двор и короткий проход. Оказалось, парковка там теперь была закрыта, и нам пришлось объехать дом. Я приготовилась выслушать замечание о женских маршрутах, но он только заметил:

— Зато посмотрели, как тут покрасили забор. Познавательная поездка.

— Вы все ошибки так принимаете?

— Нет. Свои гораздо хуже.

Он сказал это с улыбкой, но я вспомнила перевернутую схему тента и решила, что верю.

В магазине праздничных принадлежностей было тесно. С потолка свисали блестящие ленты, возле кассы стояли два крупных искусственных цветка, каждый с голову продавщицы. Наш заказ нашли сразу: аккуратный пакет с лентами, креплениями и небольшими фонариками для примерки. Остальные фонарики Виктор собирался забрать ближе к свадьбе, когда молодые решат, сколько им нужно.

Пока продавщица сверяла бумагу, он подошел к стойке с бутоньерками. Я открыла список, чтобы не забыть еще упаковочную бумагу, и услышала за спиной:

— Галина, мне сказали, что свидетелей уже не назначают. А главного по стульям можно?

Я обернулась. На груди у него висел огромный розовый цветок с двумя искусственными листьями и белым пером. Цветок был предназначен, вероятно, для какой-нибудь совсем иной задачи, но Виктор уже пристроил его к вороту футболки и держал двумя пальцами.

— Можно, — сказала я серьезно. — Только вы за этим цветком не увидите, куда садитесь.

— Зато всем понятно, что человек при должности.

Он повернулся к узкому зеркалу между полками. Перо щекотнуло ему подбородок, Виктор попытался отодвинуть его губами и внезапно оказался еще смешнее. Я рассмеялась так, что продавщица выглянула из-за пакета.

— Это на машину, — сообщила она.

Мы оба замолчали. Потом Виктор посмотрел на розовый цветок у себя на груди и медленно кивнул.

— Да. Теперь размер понятен.

Я уже не могла говорить. Он снял украшение и осторожно вернул на место, а продавщица вдруг тоже улыбнулась. Мы втроем посмеялись и вернулись к заказу. Когда я достала деньги за оставшуюся мелочь, Виктор не начал спорить и платить за все. Мы заранее разделили покупки по спискам, и он просто положил свои рядом.

На улице я остановилась у стены, прижимая пакет к животу.

— Вы хоть знали, что это не на пиджак?

— Сначала нет. Потом стало подозрительно. Но я уже начал.

— А перо?

— Перо мне понравилось.

Он посмотрел на меня так открыто, что у меня снова задрожали губы от смеха, но на этот раз я только улыбнулась. Я все еще улыбалась, хотя цветок давно остался в магазине.

— У вас красивый смех, — сказал Виктор.

Я опустила глаза на пакет. Ленты внутри оказались перепутаны с ручками, и я занялась ими слишком усердно.

— Очень слышный. В школе через две двери находят.

— Я не про громкость.

Я подняла голову. Он не отвел взгляд. На улице прошел автобус, заглушив шумом короткую паузу, и я была ему благодарна.

— Спасибо, — ответила я. — Мне тоже сегодня весело.

Надо было забрать бумагу из соседнего магазина. У входа я заметила женщину с короткой стрижкой и двумя сумками. Она увидела Виктора, подняла руку, потом перевела взгляд на меня.

— Галина, здравствуйте. А я думаю, кто так смеется.

Это была Марина, Лешина мать. Мы встречались прежде на общих школьных мероприятиях, потом у молодых на дне рождения. Она работала товароведом в Озерске и всегда казалась мне собранной даже с тремя пакетами в руках. Сегодня на ней была свободная льняная рубашка и яркие серьги.

Виктор взял у нее одну сумку, чтобы она переставила папку поудобнее. Марина поблагодарила, забрала сумку обратно и спросила, удалось ли найти фонарики. Не было в ней никакого особенного выражения, которое следовало бы расшифровывать. Я все равно на мгновение выпрямилась и подтянула свою сумку выше, будто предстала перед проверяющей.

— Удалось, — ответил Виктор. — И едва не купили мне цветок.

— Опять огромный?

Он вздохнул. Я посмотрела на него с новым интересом.

— Не опять, — сказал он. — Другой.

Марина рассмеялась и объяснила, что однажды Виктор привез из магазина букет, который занял почти всю кухню. Он возразил, что букет был обычный, просто кухня маленькая. Спор закончился за полминуты: Марине надо было идти, а нам бумагу забрать. Я стояла рядом без потребности вставить что-нибудь умное.

— Мы с Олегом приедем прямо к регистрации, — сказала она. — Леше я сообщила, но он у вас сейчас все записывает в три места и все равно переспрашивает.

— В меня, — заметил Виктор.

— В тебя он спорит с записанным.

Она пожелала нам удачи и ушла. Виктор проводил ее взглядом, затем повернулся ко мне.

— Бумага?

— Бумага, — согласилась я.

Я не стала спрашивать, давно ли у нее Олег, кто от кого ушел и кому остался тот огромный букет. Мне самой не понравилось бы рассказывать историю с Николаем стоя между банкоматом и витриной. Виктор тоже не предложил оправданий. Мы нашли нужную плотную бумагу и отнесли пакеты к машине.

Я уже взялась за ручку дверцы, когда он остановился.

— Галина, мы никуда не опаздываем?

— Я нет. Вы?

— Тоже нет. Хотите зайти выпить чаю? Здесь недалеко небольшое кафе. Без списка. Просто посидеть со мной.

Он не спрятал приглашение за словами о жаре или усталости. Я посмотрела на него и вдруг почувствовала себя немного неловко именно потому, что поняла правильно. Можно было ответить шуткой, сделать вид, что мне срочно требуется чай. Я не стала.

— Хочу, — сказала я. — Только пакеты оставим. Я не готова знакомить с собой ленты.

В кафе мы сели у окна. Я выбрала чай с лимоном, он простой черный. Десерт взяли один на двоих, потому что оба не были голодны, а пирог оказался слишком большим для человека, который уверял, что только выпьет чаю. Виктор делил его ребром вилки и все время отдавал мне большую половину. Я поменяла тарелки местами.

— Не надо меня подкармливать. Я сама себе умею отрезать.

— Это я пытался незаметно получить больше корочки.

Мы поменяли обратно. Я поняла, что мне нравится не только смеяться с ним. Нравилось, как он сидел, чуть выдвинув одно плечо, как слушал, не осматривая зал за моей спиной, как не боялся помолчать после вопроса.

Он спросил о школьном отпуске, я рассказала про последнюю перед ним неделю, когда дети считали не дни до лета, а оставшиеся обеды. Одна девочка торжественно попросила передать котлетам, что будет скучать. Виктор засмеялся и сказал, что агроному такого не говорят.

— Вас, наверное, спрашивают, когда дождь.

— Даже если я пришел за хлебом. Иногда кажется, что меня принимают за человека, у которого он лежит в багажнике.

— И вы никому не даете.

— Особенно когда сено сушат. Тогда я виноват, если дам.

Он рассказал о работе без длинных названий и желания впечатлить. Ему нравилось видеть, как меняется поле, нравилось знать его не по фотографии, а по утрам и вечерам. При этом он вполне мог сердиться на ранние звонки и спорить с начальством. Я слушала и ловила себя на том, что раньше обозначение «агроном» представлялось мне целой личностью. А теперь за ним оказался мужчина, который не любил остывший чай и всегда замечал воду в придорожных канавах.

— Вы в Бережках остаетесь? — спросила я и сразу поморщилась. — Глупый вопрос. Конечно, остаетесь. Я имела в виду, никогда не хотелось уехать?

— Хотелось съездить. Уехать совсем не очень. Здесь у меня работа, река, дом. Не всем же хотеть одно и то же. А вам?

Я провела пальцем по краю чашки. Можно было много сказать, но не сегодня, не за первым чаем. Я ответила, что люблю нашу деревню и иногда хочу выбраться на день куда-нибудь, где никто не знает, сколько лет моей дочери. Виктор кивнул без дополнительных вопросов.

— Тогда можно выбраться, — сказал он. — В город тоже надо иногда приезжать не за зажимами.

По дороге домой мы говорили меньше. В машине было тепло, я приоткрыла окно, подставила ветру ладонь. Виктор спросил, не дует ли мне. Я ответила, что именно этого и добивалась.

У калитки он помог вынуть пакеты и поставил их на скамейку. Отдавая последний, задержал взгляд на моем лице.

— Хорошо съездили.

— Очень, — сказала я. — Даже без цветка.

Он улыбнулся и уехал. Я занесла покупки в дом, сверила список и обнаружила, что упаковочную бумагу взяла ровно ту, которую просила Даша. Ленты были правильные, зажимы тоже. Ничего не забыли. Я положила лист на стол и только после этого достала из сумки белый пояс. Посмотрела на него, рассмеялась и повесила обратно в шкаф.

Глава 4. На вашей стороне сетки

Четвертого июля на теннис я собиралась как на теннис. Надела удобные брюки, футболку, завязала волосы. Потом увидела в зеркале, что выбившаяся прядь лежит удачно, распустила хвост и завязала еще раз, стараясь повторить случайность. Случайность не повторилась. Я сердито отложила расческу и вышла с третьим вариантом, который уже никто не должен был оценивать.

У клуба стучал мяч. Петр Павлович сидел за маленьким столиком с клетчатой тетрадью, рядом лежал карандаш на веревочке. Сосед всегда утверждал, что веревочка нужна от ветра. Я подозревала, что от участников.

— Опоздала, — сказал он.

— Мы не на поезд. У меня время есть.

— У тебя есть, а у сетки перекос. Посмотри.

Я осмотрела сетку. Она висела вполне прилично. Под правой ножкой стола белела та самая дощечка, которую Петр Павлович два дня укладывал с великим трудом. Теперь ему мешало, что края стола после выравнивания стали не совсем совпадать.

— Может, уберем? — предложила я.

— И снова наклон?

— Нам же бегать надо, а не воду наливать.

Он посмотрел на меня с разочарованием. У стола играли две женщины из магазина, сосредоточенно и без криков. Я присела рядом, дождалась конца партии и попросила ракетку. Петр Павлович, как выяснилось, уже внес меня в свой список.

— А с кем я?

— С Виктором.

Я посмотрела через плечо. Виктор стоял возле крыльца, разговаривал с мужчиной в рабочей куртке. Увидел меня, коротко поднял руку и договорил, не бросая собеседника посреди фразы. Я успела сделать вид, что это не имеет никакого значения, потом взяла мяч и уронила его под скамейку.

— Сначала он, — строго сказал Петр Павлович. — Я жеребьевку уже провел.

— С кем?

— С собой. Ты поздно пришла.

Пришлось лезть под скамейку. Когда я выпрямилась, Виктор был рядом. В руке у него находилась своя ракетка, старая, с потертой кромкой. Это сразу показалось мне подозрительным.

— Вы вооружились, — сказала я.

— А вы рассчитывали, что я рукой?

— Рассчитывала, что будете великодушны.

— Во время игры не обещаю. После посмотрим.

Он улыбнулся, и мне стало гораздо спокойнее. С играющим мужчиной было проще, чем с мужчиной, который пригласил тебя выпить чаю без списка. Тут хотя бы можно было честно победить и не думать, как выглядишь в процессе.

Виктор начал уверенно. Подавал быстро, перемещался неожиданно легко для такого крупного человека и после каждого удачного мяча чуть кивал сам себе. Я сначала привыкала к его темпу. Он сразу повел в счете, и Петр Павлович удовлетворенно записал цифру, словно заранее был прав.

— Вы не торопитесь, — посоветовал Виктор.

Я посмотрела на него поверх сетки.

— Спасибо. Еще советы будут?

— Есть несколько.

— Приберегите до проигрыша.

Он засмеялся и подал. Я вернула мяч коротко, ближе к сетке. Виктор рванулся вперед, успел, но следующий уже ушел в другой угол. Он остановился, прищурился на меня и качнул ракеткой.

— Так вы умеете.

— Периодически попадаю.

Женщины на скамейке захлопали. Я не обернулась: слишком хорошо было видеть его лицо. Теперь он перестал помогать советами и принялся играть всерьез. Мяч летал между нами, короткие удары отдавались в ладони. Я чувствовала теплый воздух на щеках, упругость земли под подошвами и свой азарт, который никак не хотел быть скромным. Один раз промахнулась так широко, что махнула ракеткой возле самого уха, и Виктор немедленно заметил:

— Этот удар был предупреждением?

— Вам пока рано знать все приемы.

В конце партии я стала осторожнее. Виктор это заметил и начал гнать мяч к краю. Один отскочил от угла и ушел в траву. Петр Павлович объявил очко мне. Виктор поднял руку.

— Бок.

— Верх, — сказал сосед.

— Он ударился ниже кромки.

Я опустила ракетку. Виктор подошел к столу и провел пальцем по краю, показывая, где именно был мяч. Я подошла с другой стороны. Он наклонился, я тоже, и мы оказались над одной царапиной, как люди, нашедшие на деревенском столе важную надпись.

— Давайте переиграем, — предложила я.

— Почему? — возмутился Петр Павлович. — Я видел.

— А я иначе видел, — сказал Виктор.

— У вас стол все еще кривой, — сообщила одна из женщин со скамейки.

Все посмотрели на дощечку. Петр Павлович встал, но я вовремя положила ладонь на стол.

— Не трогайте. Нам осталось два мяча. Потом хоть фундамент подводите.

Виктор еще секунду смотрел на кромку. Потом поднял голову и улыбнулся виновато, но не совсем.

— Переиграем?

— Давайте.

Я выиграла спорное очко заново. Последнее он отдал сам: слишком рьяно ударил, и мяч улетел за лавочку. Виктор некоторое время стоял, уперев свободную руку в бок, потом пошел за мячом. Я ждала у стола, сдерживая довольную улыбку. Когда он вернулся, мне захотелось предложить ответную партию, дать возможность исправить настроение. Я уже набрала воздуха, но он протянул руку через сетку.

— Хорошо играете. Я рассчитывал легче отделаться.

Я пожала ему ладонь. Она была теплая, чуть влажная. Он не задержал мою руку нарочно, но я все равно успела заметить, как легко мои пальцы поместились в его.

— Зря, — сказала я. — Я вас предупреждала.

— Вы говорили, что иногда попадаете. В следующий раз буду внимательно слушать такие признания.

Мы освободили стол. Петр Павлович немедленно полез за дощечкой. Оказалось, теперь он решил заменить ее другой, тоньше. Виктор присел рядом и, прежде чем я успела возмутиться, придержал стол за угол. Сосед провел замену с видом человека, исправляющего историческую ошибку.

— Теперь ровно, — объявил он.

— Тогда мой проигрыш был на неровном? — спросил Виктор.

Я ткнула его ракеткой в плечо.

— Даже не начинайте.

Он расхохотался и поднялся. Я ушла на скамейку пить воду. Спустя минуту Виктор сел рядом, оставив между нами место для ракеток. Он смотрел, как играют другие, иногда коротко комментировал удар, но уже никого не учил. Я спросила, давно ли он играет.

— Со школы. Потом бросал, возвращался. У нас в хозяйстве одно время стол стоял, пока на него не начали складывать все подряд. После того как поверх сетки положили запчасть, я решил, что пора уходить в другое место.

— Я школьниц иногда учила. Вернее, пыталась. Они хотели только сильно бить. Я говорила: сначала попасть. Они отвечали: так неинтересно.

— Я их понимаю.

— Я заметила.

Он повернул ко мне лицо. На висках темнели волосы, седина стала заметнее. Он все еще поглядывал на стол, где теперь играли другие. Я и сама сегодня наговорила лишнего, но сейчас опять хотелось его поддеть.

Виктор взял бутылку, закрутил крышку и спросил:

— После игры пройдемся? Просто так. Не к Инне что-нибудь измерять.

Я посмотрела на небо. С той стороны, где шла дорога к реке, собирались сероватые облака.

— Пройдемся. Если нам дадут.

— Кто?

Я показала вверх. Виктор серьезно прикинул и сказал, что до дождя успеем. На этот раз я не стала спорить с агрономом.

Мы вышли от клуба, когда первые крупные капли уже оставляли темные кружочки на пыли. Виктор посмотрел на небо с таким видом, словно оно не выполнило устную договоренность. Я не удержалась:

— Из багажника достали?

Он засмеялся.

— Ненадолго. Сейчас уберу.

Дождь пошел сильнее. Мы не побежали через всю деревню: завернули под широкий навес возле боковой двери клуба, где стояла скамья для тех, кто выходил передохнуть между занятиями. Крыша гремела, воздух пах пылью, которую наконец намочило. Я села, вытянула ноги. Виктор устроился рядом. Между нами снова было немного места, но уже без ракеток.

— Прогулка получилась короткая, — сказала я.

— Зато место с крышей. Я предусмотрительный.

— Очень. Особенно когда смотрите схему.

Он покачал головой, будто все еще не мог простить мне память. Мы помолчали, слушая дождь. Я вдруг поняла, что не думаю ни о списках, ни о Дашином платье, ни о количестве стульев. Мне хотелось сидеть здесь. В футболке, с прилипшей к щеке прядью, возле мужчины, которому я только что не дала выиграть.

— Вы быстро ходите, — сказал он.

— А вы медленно?

— Иногда. Когда не спешу.

— Я и когда не спешу, быстро хожу. Потом могу остановиться и смотреть, как кто-то из канавы мяч достает, минут десять. Но между остановками иду быстро.

— Учту. Буду догонять до канавы.

Я улыбнулась. Он спросил, люблю ли я реку. Я сказала, что купаюсь с Инной, когда получается выбраться, и люблю воду утром, пока никого нет. Виктор возразил, что вечером лучше: теплее и никуда уже не надо. Мы поспорили без победителя. Он признался, что ему нравятся старые деревянные лодки, хотя с ними много возни. Мне они казались неудобными, потому что надо сидеть там, где тебя посадили, и не качаться.

— Так качаться и не надо, — сказал он.

— Вот. Вы еще лодку не показали, а уже запретили.

— Я постараюсь молча тревожиться.

Дождь дробно сбегал с крыши возле наших ног. От прохлады на руках выступили мелкие мурашки. Виктор заметил, спросил, не хочу ли я вернуться в клуб. Я покачала головой.

— Здесь хорошо. Мне не холодно, просто после игры.

Он кивнул и подвинулся, освобождая более сухое место, куда не долетали брызги. Мне пришлось сесть ближе. Наши плечи почти соприкасались, и эта почти возникшая близость занимала меня сильнее любого разговора.

— А дома вы что делаете, когда никого нет? — спросила я.

— По-разному. Иногда читаю. Иногда долго выбираю, что почитать, а потом оказывается, что уже ночь. Могу музыку включить. Могу сидеть на крыльце и ничего не делать, но это плохо получается: сразу замечаю какую-нибудь ерунду, которую надо убрать.

— У меня так же. Только я могу эту ерунду переставить в другое место и честно считать, что убрала.

— Это хороший способ. Надо попробовать.

Он спросил про мое свободное время, и я рассказала, как однажды пошла с Инной за ягодами, а мы увлеклись разговором и вернулись с пустыми банками. В другой день, когда собрались просто пройтись, набрали полную сумку. Виктор уточнил, куда делись ягоды. Я ответила, что мы их съели, конечно. А куда им еще было деваться.

Тучи прошли быстро. Из-под навеса мы вышли в чистый свет, и я наступила в лужу, которую прекрасно видела. Виктор посмотрел на мой мокрый кед, потом на меня. Я подняла палец:

— Ни слова.

— Я хотел сказать, что вода теплая.

Мы дошли до Луговой не самым коротким путем. Я заметила это на втором повороте, но поправлять не стала. Он тоже ничего не объяснял. У дома остановился, не заходя за калитку, и спросил, когда увидимся снова. Я сказала, что шестого он собирался забрать коробку украшений, которую Даша готовила для участка.

— Это по делу, — уточнил он.

— Да.

Он не сразу ответил. Я держала ладонь на щеколде, улыбалась и ждала. От мокрой травы поднимался прохладный запах, с крыши падали последние капли.

— Тогда до шестого, — сказал он. — А без дела тоже увидимся.

Я кивнула. Когда закрыла калитку, на лице все еще держалась улыбка, которую я не пыталась убрать. В доме было тихо: Даша еще не вернулась из Озерска. Я сняла мокрую обувь и поставила возле двери. В сумке отыскался мяч, который я машинально убрала после игры. Чужой, клубный. Я подбросила его на ладони, поймала и положила в наружный карман сумки. Завтра зайду отдать.

Глава 5. Платье без совещания

Шестого июля Даша попросила меня не советовать, пока она не выйдет из комнаты. Я сидела на краю кровати с расправленной юбкой на коленях и поэтому согласилась. Через секунду дочь выглянула из-за двери.

— И лицо сразу не делай.

— Какое?

— То самое. Ты еще ничего не сказала, а уже понятно, где коротко и что надо прикрыть.

— Я просто посмотрю.

Она скрылась. Я проверила лицо в зеркале. Получилась женщина, которая старательно не собиралась ничего выражать. Гораздо подозрительнее обычного.

Даша вышла босиком. Белое платье было простое, с мягкой юбкой и красивой линией плеч. Мы выбирали его вместе, но в магазине дочь стояла на небольшом подиуме, рядом ходила продавщица, мешала штора примерочной. Сейчас она оказалась дома, возле моего шкафа, на дверце которого еще оставался маленький след от старой наклейки. Я увидела все сразу: платье, ее руки, светлое лицо, решительно поднятый подбородок. И то, как она ждала моего слова, хотя заранее запретила слишком много говорить.

— Даш, ты очень красивая, — сказала я.

Она медленно выдохнула.

— Правда?

— Нет, я со стулом разговариваю. Конечно, правда. Повернись.

Дочь повернулась. Я поправила складку у талии, но не стала трогать больше ничего. Ей шло именно это платье, а не то, в котором я представляла ее еще несколько месяцев назад. У того воображаемого было гораздо больше ткани и почему-то совсем не было Дашиной привычки класть ладонь на бок, когда она ждала.

— Не слишком просто? — спросила она.

Я подняла голову. Дочь посмотрела на меня сердито, заранее угадав торжество.

— Только не начинай. Я не передумала. Просто иногда смотрю чужие фотографии и думаю: у них там все сияет, а у нас столы и яблони.

— У нас еще сват с пером, — сказала я.

Даша засмеялась. Я уже рассказывала ей про цветок для машины, но в подробностях, кажется, еще не надоела.

— Не надо перо. Леша сказал, папе нельзя предлагать ничего смешного, он сразу согласится.

— Ты сейчас очень похожа на меня.

— Когда запрещаю?

— Когда уверена, что знаешь человека лучше него самого.

Она посмотрела внимательно. Я не стала развивать мысль, только протянула ей туфли. Даша обулась, прошла по комнате, остановилась возле зеркала и улыбнулась своему отражению. Мне стало так тепло, что я отвернулась и принялась складывать ненужную упаковочную бумагу.

— Мам, теперь ты.

— Я потом. Надо твою длину посмотреть.

— Посмотрели уже. Я не стану за пять минут ниже.

Мое платье висело на дверце шкафа. Васильково-синее, в мелкий белый рисунок, со свободными рукавами. Оно нравилось мне еще в магазине, но потом я несколько раз пыталась решить, чье мнение мне нужно. Инне? Она скажет «хорошее» и спросит, удобно ли сидеть. Даше? Дочь выбрала его вместе со мной. Соседке? У соседки была привычка рекомендовать всем бежевое, от штор до зимних сапог.

Я надела платье и повернулась к дочери. Даша сразу улыбнулась. Я знала эту улыбку с детства, когда ей удавалось убедить меня сделать что-нибудь хорошее для себя и при этом не объявить это наградой за тяжелый труд.

— Вот, — сказала она. — И больше ничего придумывать не надо.

— Я и не придумываю.

— У тебя три других платья на стуле.

Я посмотрела на стул. Улики лежали ровно, по цветам.

— Это не варианты. Это я шкаф разбирала.

Дочь покачала головой. Мы встали рядом перед зеркалом, она в белом, я в синем. Я не искала в отражении недостатков. Мне нравились мои плечи, складки ткани на груди, то, как юбка двигалась вместе со мной. Но стоило вспомнить Виктора, как захотелось поправить все сразу: волосы, ворот, выражение лица.

— Ты сегодня веселая, — сказала Даша.

— У нас свадьба через шесть дней. Мне положено рыдать?

— Нет. Мне нравится.

Она не стала расспрашивать. Я была ей за это благодарна и одновременно удивлена: мне самой в ее возрасте наверняка захотелось бы выяснить подробности. Дочь повернулась спиной и попросила помочь с застежкой. Пока я расстегивала платье, она заговорила про квартиру в Озерске: надо было докупить сушилку и придумать, куда поставить торшер, который им отдавала Марина. Я немедленно предложила свою сушилку, потом вспомнила, что пользуюсь ей через день.