Ордефлейк: Пробуждение роз

Елена же, поднимаясь по трём ступенькам на сцену, чуть не споткнулась. Свет софитов ударил в глаза ослепительно-белым, болезненным светом. На мгновение она ослепла, увидев лишь расплывчатые цветные пятна и тёмную бездну зала. Сердце заколотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках оглушительной дробью. Она стояла, прикрыв глаза рукой, как крот, вытащенный на солнце, пытаясь найти в этом слепящем хаосе силуэт микрофона.

Он был одиноким, тонким, металлическим стержнем, возвышающимся посреди пустого пространства её половины сцены. Она сделала к нему два неуверенных шага. Деревянные половицы под ногами слегка пружинили и громко скрипели в звенящей тишине. Звук собственных шагов казался ей кощунственно громким.

Она подошла вплотную. Микрофон пах пылью и холодным металлом. Его чёрная головка была направлена на неё, как дуло. Она сжала влажные от пота ладони в кулаки, глубоко, с дрожью вдохнула, пытаясь заглушить комок в горле, и закрыла глаза.

Это был побег. Зажмурившись, она отгородилась от ослепительного света, от безликой массы в зале, от насмешливого взгляда Глории где-то рядом. Внутри, в темноте под веками, остались только слова. Слова, которые она твердила перед зеркалом, шептала ночью в подушку, пропускала через себя, пока они не перестали быть текстом, а стали потоком чувств.

Её первый вздох в микрофон прозвучал как приглушённый стон. Голос, когда он наконец прорвался, был тихим, едва слышным, оборванным от страха.

– А если… эликсир… не подействует…?

Фраза повисла в воздухе, хрупкая и неуверенная. Но в ней уже не было чтения. В ней был настоящий, детский страх перед неизвестностью. Она замолчала, снова вдохнула, и на этот раз вдох был глубже. Она представила не сцену, а свою комнату в полной темноте. Представила бутылочку в руке. И страх стал осязаемым.

– Тогда ведь завтра утром… замуж выдам?

Теперь в её голосе проскользнула горькая, почти истеричная ирония. Она не просто спрашивала. Она отчаянно искала выход, и её голос, всё ещё тихий, приобрёл металлический оттенок отчаяния. Она медленно открыла глаза, но смотрела не в зал, а куда-то в пространство перед собой, видя там не судей, а стены ненавистного будущего.

– Нет!

Это слово она выдохнула с такой сокрушительной, тихой силой, что несколько человек в первом ряду непроизвольно вздрогнули. Оно прозвучало не как крик, а как окончательный, бесповоротный приговор, вынесенный самой себе. Её рука инстинктивно сжалась в кулак у бедра – жест, которого не было в режиссёрской партитуре, но который был абсолютно правдив.

– Вот лежит кинжал… он защитит…

Теперь её голос стал шёпотом, полным леденящего ужаса и странного успокоения. Она говорила с оружием как с последним другом. В её глазах, наконец сфокусировавшихся на чём-то реальном, мелькнула трепетная, безумная надежда. Она медленно разжала кулак, и пальцы её слегка задрожали, будто нащупывая рукоять.

– А если это яд? Чтоб избежать позора…

Тут голос снова переменился. В нём появились металлические, ядовитые нотки подозрения и цинизма. Она переводила взгляд с воображаемого кинжала на невидимого монаха, и её лицо искажала гримаса боли и предательства. Она была уже не просто испуганной девочкой. Она была загнанным в угол существом, начинающим видеть подлость мира.

И кульминация пришла на последней строчке. Она выпрямилась во весь свой небольшой рост. Дыхание выровнялось. Страх в её глазах сменился чем-то другим – трагическим знанием, готовностью, почти священным разрешить.

– Но если я умру – никто не будет знать…

Она произнесла это тихо, чисто, с обезоруживающей простотой. В этих словах не было пафоса. Была глубокая, всепоглощающая печаль и странное, горькое облегчение. Она не играла героизм. Она принимала свою судьбу. И в этом принятии было больше подлинной силы, чем во всех пафосных жестах.

Она замолчала. Микрофон больше не гудел. Она просто стояла, опустив руки по швам, глядя в ту точку в пространстве, где только что разворачивалась её личная драма. Свет софитов теперь не слепил, а мягко обволакивал её, делая синее платье и бледное лицо островком хрупкой человечности в море театральной бутафории.

И только тогда, вынырнув из своего кошмара, она робко перевела взгляд в зал. И встретилась глазами с Карлом Ньютоном. Он не аплодировал. Он просто смотрел. И в его янтарных глазах не было ни учительской оценки, ни загадочной усмешки. Там было голое, немое потрясение, как у человека, который нечаянно подглядел чужую исповедь. Рядом с ним, в проходе, замер Юрий. Его обычная маска отстранённости треснула. Он смотрел на неё пристально, почти болезненно, будто увидел в этой хрупкой Джульетте что-то, что задело его за живое, что-то настоящее, с чем он не знал, как быть.

Елена медленно, как во сне, поклонилась – неглубоко, скорее смущённо кивнула головой и, почти бесшумно сойдя со сцены, растворилась в объятиях ликующей Марфы, оставив за собой в зале не просто тишину, а тяжелое, глубокое молчание сопереживания, которое было красноречивее любых аплодисментов. Она не победила технически. Она ранила сердца. И это было опасней и важней любого мастерства.

Спустившись с ослепительной высоты сцены в полумрак зала, Елена ощутила, как подкашиваются ноги. Она прислонилась к прохладной стене у кулис, закрыв глаза, пытаясь заглушить гул в ушах – смесь адреналина, стыда и странного, щемящего опустошения. Она выложила всё. И теперь чувствовала себя вывернутой наизнанку, уязвимой и голой перед любым взглядом.

И тут её коснулось это. Не звук. Сначала лёгкое движение воздуха, запах. Запах старых, пыльных переплётов, сухой гвоздики и чего-то неуловимого, ледяного, словно дыхание подземной библиотеки или зимнего леса в безветренную ночь. И лишь потом, прямо за её спиной, почти у самого уха, прозвучал голос. Бархатный, низкий, намеренно приглушённый, чтобы слышала только она.

– Ниф-Ниф.

От этого детского прозвища, произнесённого с такой интимной серьёзностью, по спине пробежали мурашки. Она вздрогнула, будто её коснулись раскалённым железом.

– Ты превзошла все ожидания. – Он сделал микроскопическую паузу, давая словам проникнуть в самое нутро. – Настоящее мастерство, это не техника. Это когда за безупречной формой… видно, как бьётся живое, ранимое, настоящее сердце. Когда видно содержание, которое страшнее и прекраснее любой маски.

Она медленно обернулась, всё ещё чувствуя дрожь в коленях. Карл Ньютон стоял так близко, что ей пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. Он не улыбался. Его янтарные глаза, обычно такие загадочные, теперь были прозрачными, почти обнажёнными. В них читалось не преподавательское одобрение, а глубокое, почти шокированное признание. Он смотрел на неё не как на ученицу, а как на равного, на того, кто только что раскрыл ему какую-то свою тайну.

– С-спасибо, мистер Ньютон, – прошептала она, и её собственный голос показался ей писклявым и глупым.

Он мягко, почти неслышно, вздохнул.

– Карл, – поправил он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, едва уловимая усталость, сбрасывающая маску непогрешимости. – Здесь, в этой тишине после твоего монолога, для тебя я просто Карл. Мне всего двадцать, Елена. Я не седовласый мудрец и не недоступный идол. Я всего на два года старше тебя. Просто… раньше начал.

Он бросил короткий, деловой взгляд на сцену, где уже настраивался микрофон для следующей участницы. Его лицо снова стало сосредоточенным, но в уголке глаза оставалась та же тёплая, понимающая искра.

– Мне нужно возвращаться к жюри. Но запомни. Запомни этот холод в груди, эту дрожь в руках, эту пустоту после. Запомни, как ты стояла там, голая перед всеми, и это было сильнее любого пафоса. Это чувство – твой единственный и главный козырь. Не теряй его. Спрячь поглубже и береги.

Он не стал ждать ответа. Легко коснулся её плеча мимолётное, обжигающее холодом прикосновение и растворился в темноте за кулисами, направляясь к своему месту в первом ряду, чтобы снова стать мистером Ньютоном, беспристрастным судьёй.

Елена осталась стоять, всё ещё чувствуя на коже холод его пальцев и запах зимнего леса. Её размышления прервал шквал к ней бросилась Марфа, сияющая, с глазами, полными слёз.

– Ты слышала эту тишину?! – зашептала она, хватая Елену за руки и тряся их. – Ты их убила! Просто наповал! Я видела лица! Он… Ньютон… он смотрел на тебя, как…

– Не надо, – перебила её Елена, слабо улыбаясь. – Давай просто сядем.

Они просидели до конца, но Елена уже почти ничего не слышала. Каждое следующее выступление казалось ей громким, театральным, пустым. Девочки кричали, рыдали, падали на колени, но это была игра. У них не было того тихого, леденящего душу ужаса, той внутренней катастрофы, которую она, сама того не желая, вынесла на свет. И с каждой новой участницей её странная, болезненная уверенность крепла. У неё был шанс. Не благодаря мастерству, а вопреки всему благодаря этой душевной прорехе, которую она не сумела скрыть.

Когда последние аплодисменты стихли и жюри удалилось совещаться, напряжение в зале стало физически ощутимым, густым, как кисель. Елена сжала руки на коленях, чтобы они не дрожали.

И тут сзади, прямо над её ухом, раздался другой голос. Хрипловатый, знакомый, лишённый теперь всякой театральности.

– Ну что, солдат? Ещё на плаву? – спросил Юрий.

Она обернулась. Он сидел на стуле сзади, перекинув руки через спинку. Его лицо было бледным, а под глазами, под смытым или стёршимся чёрным карандашом, виднелись тёмные тени усталости. Но в глазах горел живой, нескрываемый интерес.

– Еле-еле, – выдохнула она, пытаясь улыбнуться. – А ты… ты был неподражаем. Я думала, ты сейчас сожжёшь сцену одним взглядом.

– В этом зале, пожалуй, – он пожал одним плечом, и в этом жесте была какая-то горькая самоирония. – В других вопросах… не очень. – Его взгляд перешёл на Марфу, которая с любопытством разглядывала его. – А это твой личный фан-клуб?

– Марфа, – представила Елена. – Моя лучшая, и пока что единственная, подруга здесь.

– Марфа Виштырман, – девушка твёрдо протянула руку, её взгляд был оценивающим, но открытым. – Я тебя знаю. Ты ведь из того лицея на холме? Из «Белой Башни»?

Вопрос повис в воздухе. Юрий замер. Ненадолго всего на долю секунды, но этого было достаточно, чтобы увидеть, как в его глазах вспыхивает и тут же гаснет что-то острое, болезненное -смесь ярости, стыда и предостережения. Он взял себя в руки с видимым усилием.

– Был, – коротко бросил он, и его голос стал на полтона ниже и суше. – Но это закрытая тема. Не для… красивых ушей. – Он намеренно бросил взгляд на её аккуратные ногти и скромные серёжки, подчёркивая пропасть между их мирами.

Помявшись, он снова обратился к Елене, и в его тоне появилась натянутая лёгкость.

– Слушай, а давай после всей этой вакханалии куда-нибудь рванём? В кино, например. Отметим наше потенциальное триумфальное шествие. Или похороны. В зависимости от результата.

– В нашем-то кинотеатре? – фыркнула Марфа, сморщив нос. – Там же вечно торчит сомнительная публика. Скучно, да и небезопасно.

– Ого, – медленно, с преувеличенным интересом протянул Юрий, приподняв одну бровь. – И ты меня уже в эту сомнительную публику записала? После одного прослушивания? Жёстко.

Елена видела, как между ними пробегают невидимые искры не враждебные, а скорее испытующие. Она уже хотела что-то сказать, чтобы сгладить, но в этот момент на сцене зашевелились.

– Ребята, тише! – шикнула она, указывая пальцем.

Жюри возвращалось. Лица у судей были непроницаемыми, но в их медленных, торжественных шагах читалась тяжесть принятого решения. Воздух в зале сгустился до предела, вытеснив всё и лёгкий флирт, и воспоминания о лицеях, и запах зимнего леса. Оставалось только ждать приговора.

Шествие жюри обратно на сцену напоминало траурную процессию. Они двигались медленно, почти церемониально, и тяжесть их решения, казалось, давила не только на них, но и на весь зал. Председатель, старик с аккуратной седой бородкой, похожей на клочок зимнего облака, держал в руках бумагу, но не смотрел на неё. Его глаза, усталые и проницательные, обводили зал, заставляя каждого почувствовать себя на месте подсудимого.

Тишина стала абсолютной, густой, как смола. Елена перестала дышать. Юрий за её спиной замер, и она почувствовала, как его напряжённое внимание стало почти осязаемым.

– Роль Ромео, – голос старика был сухим и безэмоциональным, словно он зачитывал приговор, – после недолгого обсуждения присуждена единогласно. Юрий Хайзервиль.

В зале вырвался сдержанный, но единодушный вздох облегчения и признания. Это был единственный очевидный выбор. Юрий, сидевший сзади, не изменился в лице. Он лишь коротко, почти незаметно кивнул, подняв подбородок. Не было в нём ни тени торжества, лишь усталое подтверждение факта, будто он и сам давно знал эту развязку.

«Как будто он не сомневался. Или просто не придавал этому значения?», – пронеслось в голове у Елены.

Председатель сделал паузу, и эта пауза затянулась мучительно долго. Он поправил очки, переложил бумагу из руки в руку, и на его лице отразилась искренняя досада.

– С ролью Джульетты… – он начал и снова замолчал, покашливая. – Ситуация оказалась более… деликатной. Голоса членов жюри разделились поровну. Поэтому мы не можем объявить победительницу сегодня.

По залу прокатился шёпот недоумения и разочарования. Елена почувствовала, как у неё холодеют кончики пальцев.

– Финальное решение будет принято через неделю, – продолжал старик, повышая голос, чтобы перекрыть шум. – За это время обе финалистки – Глория Нэрелла и Елена Блес должны будут пройти интенсивную подготовку под руководством нашего консультанта, мистера Ньютона. Ровно через семь дней мы вернёмся для финального просмотра и определим, кто из них достоин стать Джульеттой на сцене театра «Глобус».

Взрыв. Зал взорвался гулом голосов, шелестом одежды, скрипом кресел. Решение было неожиданным, спорным, оно продлевало агонию. Елена сидела, не двигаясь, пытаясь осмыслить услышанное: «Финалистка». Не победа. Не поражение. Продолжение битвы.

И тут её взгляд поймал другой. Из первого ряда, медленно и грациозно, как королева, поднималась Глория. Она обернулась, и её глаза, холодные, как агаты, нашли Елену сквозь толпу. На её губах играла не улыбка, а оскал торжествующей ненависти. В этом взгляде читалось всё: «Ты – помеха. Ты – случайность. Но победа всё равно будет моей, потому что так должно быть». Она повернулась и гордо пошла к выходу, даже не сомневаясь, что все дороги ведут к её успеху.

Постепенно зал опустел, оставив лишь горстку людей у сцены. Члены жюри, пожимая руки Карлу Ньютону, что-то наставляли его, кивая в сторону девушек. Потом и они ушли, и в внезапно опустевшем, залитом теперь лишь аварийным светом зале остались они трое: Елена, Юрий и Карл, а также Глория, которая, казалось, только ждала этого момента.

Она подошла к мистеру Ньютону бесшумно, на кошачьих лапах. Её рука, с идеальным маникюром, легла ему на плечо со слащавой, претендующей на интимность небрежностью.

– Ну что, Карл, – её голос стал медовым, искусственно томным, но громкость она рассчитала точно, чтобы Елена услышала каждый слог. – Пора начинать наши особые, индивидуальные репетиции? Я уже подготовила несколько трактовок…

Елена почувствовала, как в груди что-то резко и болезненно сжимается, будто невидимая рука сдавила сердце. Карл не отпрянул сразу. Сначала он просто взглянул на руку на своём плече, как на неожиданно приземлившееся насекомое. Потом, движением медленным, но не допускающим возражений, он снял её.

– Глория, – его голос был тихим, ровным, но в нём зазвенел лёд. – Твоё место в этом проекте сейчас висит на волоске. Оно зависит не от «трактовок», а от дисциплины и профессионального отношения. Уясни это раз и навсегда.

Глория фыркнула, но в её глазах мелькнула злость. Она отыгралась на Елене, повернувшись к ней и бросив фразу громко, на весь зал:

– Чего уставилась, провинциалка? Ревнуешь? – Она сладко улыбнулась. – Не трать силы. Мы с Карлом встречаемся. Это выше твоего понимания.

И тогда она совершила ошибку. Она снова протянула руку, уже чтобы провести пальцами по его щеке – жест собственницы, жест победы.

Это было слишком. Рука Карла вспыхнула в движении, быстром и резком. Он схватил её за запястье, не сжимая сильно, но так, что её пальцы дёрнулись, а на идеальной коже сразу проступили белые пятна от давления. Он притянул её руку к себе, заставив наклониться, и его лицо оказалось в сантиметрах от её.

– Хватит. – Это было уже не предупреждение. Это был тихий, свистящий ультиматум. Его янтарные глаза, обычно такие загадочные, теперь полыхали холодным, нечеловеческим гневом. – Последнее. Предупреждение. Следующий шаг и ты вылетаешь из проекта без права на апелляцию. Поняла?

Он отпустил её запястье, будто отбрасывая что-то грязное. Глория, побледневшая, с расширенными от ярости и шока зрачками, молча потеребила покрасневшую кожу. Она больше не смотрела на Елену. Весь её гнев теперь был направлен на Карла, но она была достаточно умна, чтобы понять играть с ним опасно.

В этот момент Елена почувствовала лёгкое касание своего локтя.

– Елена, пошли, – тихо, но настойчиво сказал Юрий. Его пальцы были твёрдыми и тёплыми. – Нам тоже есть что обсудить. Работу.

Она, ошеломлённая, почти онемевшая от увиденной сцены, позволила ему увести себя из зала. В ушах гудел один и тот же вопрос, навязчивый и противный: «Они встречаются? Это правда? Но тогда почему он так с ней? Или это игра? Или…» Мысли путались, создавая мучительный хаос.

Он привёл её в пустой класс для репетиций, тот самый, где они уже бывали. Закрыв дверь, он отсек гулу из зала. Здесь было тихо, пахло мелом и пылью. Юрий подошёл к столу, достал из своего рюкзака бутылку воды и протянул ей.

– Выпей. Ты белая как эта стена.

Елена машинально взяла бутылку, но не открыла. Она смотрела на него. Его лицо было серьёзным, без обычной насмешливой маски. В глазах читалась не жалость, а понимание и что-то вроде усталой досады.

– Ты в порядке? – спросил он ещё раз, мягче.

– Я… не знаю, – честно выдохнула она.

– Забей. На её игры. – Он сел на край учительского стола, скрестив руки. – Она всем морочит голову. Ей нужна власть, внимание, ощущение, что всё крутится вокруг неё. И если не получается через талант, получит через сплетни и интриги. Не ведись.

Елена качнула головой, пытаясь стряхнуть оцепенение.

– Я… я в порядке. Ты прав. Давай… давай работать. Нам же нужно репетировать дуэт, раз уж мы оба прошли.

Юрий кивнул, слез со стола. Но прежде, чем начать, он посмотрел на неё пристально, как будто видел не только её смятение, но и тень тех самых слов: Они встречаются?

– Просто помни, – сказал он тихо. – В этом театре не всё, что выглядит как сцена, является игрой. И не всякая искренность – правда. Держи дистанцию.

Юрий кивнул, но это был не обычный кивок согласия. Это был кивок вхождения в роль, словно он нажимал невидимую кнопку переключения. Он отступил на два шага, и пространство между ними наполнилось вибрирующим ожиданием.

И вдруг – преображение. Это было не просто изменение выражения лица. Это было полное перерождение. Напряжение, всегда живущее в его плечах и спине, растворилось, сменившись мягкой, печальной грацией. Его взгляд, обычно острый инасмешливый, стал мечтательным, устремлённым в невидимую даль, полным такой щемящей тоски, что у Елены перехватило дыхание. Он уже не был Юрием. Он был Ромео не шекспировским мальчиком в бархате, а своим, современным, израненным и бесконечно одиноким. И он смотрел на неё сквозь время и пространство, видя в ней не Елену, а свою потерянную, невозможную Джульетту.

Он не стал читать Шекспира. Вместо этого из его груди вырвались собственные, сырые, будто только что родившиеся строки. Голос стал низким, шершавым от сдерживаемых эмоций, доверительным до мурашек.

– О, Джульетта… не имя, а вздох…

Моя тишина в этом вечном грохоте.

Без твоего смеха мир скукожился, стал плоским,

И солнце встаёт пеплом, а не зарей.

Мы обречены. Я знаю. С самого начала.

Но разве это важно, когда между нами

Вспыхивает эта… молния? Она жжёт законы дотла.

Она рвёт все цепи. Даже те, что внутри.

Она ведёт сквозь тьму, где не врут зеркала…

Джульетта… просто дай мне руку. И бежим. Прямо сейчас. Отсюда.

Он не декламировал. Он исповедовался. Каждое слово было выстрадано, выжжено изнутри. Он приблизился. Не резко, а неотвратимо, как прилив. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым, насыщенным невысказанным. Елена, заворожённая, парализованная искренностью этого спектакля, не могла пошевелиться. Она была поймана в силовое поле его игры, которая перестала быть игрой.

Он взял её руки. Её пальцы были ледяными, безжизненными. Его ладони обжигающе горячими, сухими, чуть шершавыми. Контраст был шокирующим. Она чувствовала ритм его пульса, отдававшийся в её запястьях, слышала его прерывистое дыхание и оглушительную какофонию собственного сердца. Его лицо приближалось. В его глазах, так близко, она видела не расчёт, а настоящую, неистовую мольбу и боль. Его губы были уже так близко, что она чувствовала исходящее от них тепло…

Удар. Не звук, а взрыв. Дверь в класс с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме, залитый светом из коридора, стоял Карл Ньютон. Он не входил. Он замер на пороге, и его фигура отбрасывала длинную, угрожающую тень. Его взгляд холодный, острый, аналитический как скальпель скользнул по её растерянному, разгорячённому лицу, опустился на её руки, всё ещё зажатые в ладонях Юрия, и застыл там. В воздухе запахло озоном после грозы и ледяным гневом.

– Надеюсь, я не помешал репетиции? – его голос был идеально ровным, почти механическим, но каждый слог был отточен, как лезвие, и звенел скрытой сталью.

Юрий не вздрогнул. Не отпрянул. Он медленно, с преувеличенной почти театральной неспешностью разжал пальцы, освобождая её руки, и сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. На его лице снова была маска слегка насмешливая, отстранённая.

– Всё по тексту, мистер Ньютон, – парировал он, и в его голосе зазвучала лёгкая, вызывающая хрипотца. – Ромео должен быть… убедительным. Чтобы зритель поверил.

– Без сомнения, – отрезал Карл, не меняя интонации. Его янтарные глаза теперь были прикованы только к Юрию. – Юрий, оставь нас. Мне необходимо обсудить с Еленой её роль. Наедине. Последнее слово он произнёс с особой, не оставляющей сомнений весомостью.

Юрий задержал взгляд на Елене. Его глаза задавали безмолвный вопрос: «Тебя оставить? С ним?» В них читалась не ревность, а настороженность, почти предостережение. Елена, всё ещё неспособная к связной мысли, слабо кивнула. Он задержался на секунду дольше, чем нужно, затем резко развернулся и вышел, на прощание бросив на Карла тяжёлый, непроницаемый взгляд, полный немого вызова. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Тишина, воцарившаяся после его ухода, была иной. Не творческой, а тяжёлой, гнетущей. Карл сделал несколько шагов вглубь комнаты, но не садился. Он казался внезапно выбитым из колеи, почти растерянным. Его безупречная осанка слегка сломалась, пальцы нервно перебирали складки смокинга.

– Елена, – начал он, и его бархатный голос впервые зазвучал сбивчиво, с трудом подбирая слова. – То, что было в зале… с Глорией. Ты не должна… ты не должна это воспринимать всерьёз. Это не то, чем кажется. Это… – он замолчал, проведя рукой по белоснежным волосам. – Это сложная, личная ситуация, в которую я втянут. Я хотел бы объяснить. Дай мне этот шанс. Позволь отвезти тебя домой. Мы можем заехать в тихое место, поговорить… без этих стен, без этих масок.

И тогда он совершил невероятный, сбивающий с толку жест. Он быстро, почти порывисто закрыл расстояние между ними, взял её руку ту самую, что только что держал Юрий и прижал её ладонь ко своему лбу. Его кожа была шокирующе, противоестественно холодной, как мрамор в склепе. От этого контраста – после жара рук Юрия по всему телу Елены пробежали мелкие, ледяные мурашки. В этом жесте не было учительского превосходства или расчётливого флирта. В нём была отчаянная, почти детская мольба о доверии, которая испугала её больше, чем любая агрессия.

– Мистер Ньютон, пожалуйста… – она попыталась осторожно, но настойчиво высвободить руку. Её голос дрогнул.

– Просто Карл! – в его восклицании прозвучала неприкрытая, хриплая боль, словно она отказывала ему не в поездке, а в глотке воздуха. – Здесь, сейчас, я для тебя не учитель! Я…

– Карл, – перебила она его, набираясь решимости. – Я уже дала слово Юрию. Мы идём в кино. Я не могу его подвести. Это было бы… нечестно.

Его лицо исказилось. Красивые, выразительные черты на мгновение скривила гримаса, в которой смешались ревность, горькая обида и беззащитность. Он отпустил её руку, словно она стала раскалённой, и его взгляд потух, стал пустым и отдалённым.