Ордефлейк: Пробуждение роз

– Добрый день, – произнёс он. Звук был бархатным и глубоким, как звук виолончели в пустом зале. Он не заполнял пространство – он его формировал, создавая вокруг себя зону абсолютной тишины и сосредоточенности. – Надеюсь, вы готовы сегодня не просто слушать, но и чувствовать.

Он прошёл к своему столу, и его движение было удивительно плавным, почти бесшумным. Складки смокинга колыхались, словно тень. Положив на стол тонкую папку с пожелтевшими листами, казалось, он принёс с собой не учебники, а древние манускрипты, он облокотился на спинку стула и снова окинул всех тем своим проникающим, янтарным взглядом.

– Итак, – его губы тронула едва уловимая, загадочная улыбка, – сегодня мы будем говорить о любви. О той, что сжигает дотла. И о смерти. О той, что настигает в самый яркий миг. Мы будем говорить о вечности, уместившейся в пять дней. Мы будем говорить о «Ромео и Джульетте».

Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе, насыщенном теперь не просто ожиданием урока, а предвкушением тайны.

В этот момент Елена, как и все остальные, поняла – это не просто учитель. Это мастер, заклинатель, хранитель портала в другие миры. И его класс – не урок, а посвящение.

«Наверное, не все парни питают пристрастие к литературе», – подумала Елена.

–Но сначала я хочу познакомить вас с новым учеником, который перешёл к нам из соседней школы.

Тишину, повисшую после слов мистера Ньютона, разрезал резкий, чуть скрипучий звук, кто-то с силой толкнул дверь, и та, ударившись о стену, отскочила с глухим стуком.

В проёме, залитом светом из коридора, возникла угловатая, чуть сутулая «силуэтная тень». На мгновение он замер, будто давая классу рассмотреть себя, а затем шагнул внутрь. Свет упал на него, и по рядам пробежал сдержанный, но ощутимый вздох – не восхищения, а скорее ошеломлённого любопытства.

Он был живым «контрастом» чёрно-белой утончённости Ньютона. Его фигура была облачена в потрёпанную кожаную куртку чёрного цвета, от которой пахло дымом, бензином и свободой. Под ней мелькнула серая футболка с потускневшим принтом незнакомой рок-группы. Мешковатые штаны-бананы цвета хаки болтались на бритой цепи, пристёгнутой к ремню. На ногах, грубые, не по сезону, армейские ботинки на толстой подошве, которые гулко отдавались по полу.

Но лицо… Лицо заставляло взгляд задержаться. Волосы были коротко стрижеными, почти под ноль, открывая чёткие, немного жёсткие черты. А глаза… Глаза были густо подведены по нижнему веку чёрным карандашом, почти как у рок-звезды восьмидесятых или у древнего воина перед битвой. Этот грим не казался клоунским – он делал его взгляд пронзительным, колючим и на удивление осознанным. Взгляд этот медленно, с ленивым вызовом, скользнул по классу, на миг задержался на удивлённом лице Елены, а затем упёрся в учителя.

Он не стал ждать приглашения. Сделав два размашистых, небрежных шага в центр комнаты, он вскинул подбородок. Движение было дерзким, почти вызывающим.

– Всем салют, —прокричал он, и его голос оказался неожиданно хрипловатым, низким, сорванным, будто от частых криков на концертах. В нём не было и тени робости новичка. – Меня зовут Юрий.

Он произнёс это не как представление, а как заявление о факте. Как брошенную на стол перчатку. Затем он повернулся к мистеру Ньютону, и в его позе читалась не столько почтительность, сколько любопытство хищника, оценивающего другого сильного зверя.

В классе воцарилась напряжённая тишина. Это был не просто новый ученик. Это была живая вспышка другого мира – мира громкой музыки, ночных улиц и бунта -ворвавшаяся в утончённую атмосферу литературного салона. Воздух между безупречным учителем в смокинге и этим парнем в потрёпанной коже заискрил от невидимого противостояния.

После того, как низкий, хрипловатый голос Юрия отзвучал, в классе повисла напряжённая, почти звенящая тишина. Все взгляды метались от дерзкого новичка к учителю, ожидая его реакции.

Мистер Ньютон не изменился в лице. Он лишь слегка приподнял одну белую, идеально очерченную бровь, и в его янтарных глазах вспыхнула искра холодного, оценивающего интереса, будто учёный, обнаруживший неожиданный, но любопытный экземпляр. Его губы тронула едва заметная, нечитаемая полуулыбка.

– Салют, – отозвался он тем же словом, но произнёс его на свой манер: бархатно, медленно, растягивая гласные, лишая его всей дерзости и превращая в светскую усмешку. – Добро пожаловать в наше скромное собрание, Юрий. Мы как раз собирались погрузиться в пучину шекспировских страстей. Надеюсь, ты не боишься глубины?

В его тоне не было ни раздражения, ни покровительства – лишь лёгкая, почти театральная ирония, ставящая дерзость парня в рамки урока. Он сделал паузу, дав своим словам осесть, а затем его пронизывающий взгляд скользнул по классу и остановился на Елене. Взгляд был быстрым, но точным, как удар иглы.

– Поскольку наше сегодняшнее действо вращается вокруг дуэта, – продолжил мистер Ньютон, его бархатный голос завладевал вниманием снова, – то и рассадить вас стоит соответствующим образом. Юрий, будь так любезен, займи место рядом с нашей новой музой. – Он изящным движением руки, похожим на жест фокусника, указал на пустующую парту справа от Елены. – Вон там, у окна. Возможно, её свет несколько смягчит вашу… неприступную атмосферу.

Предложение прозвучало не как приказ, а как изысканное предложение, от которого невозможно отказаться, не показавшись невеждой. Затем, не дав никому опомниться, учитель плавно перевёл взгляд обратно на Елену. Его янтарные глаза сфокусировались на ней с новой, почти интимной интенсивностью.

– А теперь, чтобы соблюсти симметрию и дать нам всем возможность познакомиться, – его голос стал чуть тише, заговорщицким, – Елена, выйдите к нам, пожалуйста. Не прячьтесь там в тени парты. Пусть класс увидит то лицо, которое вдохновит нас сегодня на анализ прекрасной Джульетты.

Это был не просто вызов к доске. Это было приглашение на сцену, произнесённое режиссёром, который уже видит в тебе персонажа. Фраза «наша новая муза» и намёк на вдохновение висели в воздухе, делая простую процедуру представления маленьким, но значимым событием. Всё внимание, которое секунду назад было приковано к дерзкому Юрию, теперь полностью обрушилось на Елену, заставляя её почувствовать жар на щеках. Мистер Ньютон, слегка склонив голову набок, ждал её движения, и в его позе читалось терпеливое, но непреклонное ожидание – спектакль должен продолжаться, и все действующие лица обязаны выйти на свет рампы.

Прозвучавшее приглашение повисло в воздухе плотным, звенящим вызовом. Слова «наша новая муза» обожгли щёки Елены. На мгновение ей показалось, что все звуки в классе стихли, и она слышит лишь гул собственной крови в ушах.

Она медленно отодвинула стул. Скрип дерева по полу прозвучал невероятно громко. Поднимаясь, она чувствовала, как десятки пар глаз прилипли к ней, как смола. Она сделала первый шаг, затем второй. Дорога к доске, всего в несколько метров, казалась бесконечным коридором. Она шла, стараясь держать спину прямо, но её плечи были слегка ссутулены, будто под невидимым грузом внимания.

По пути она почувствовала на себе тяжёлый, оценивающий взгляд Глории с последнего ряда – взгляд, полный ядовитого любопытства. С другой стороны, на неё смотрел Юрий его подведённые глаза теперь выражали не вызов, а пристальный, заинтересованный анализ. И над всем этим парил спокойный, всевидящий взгляд мистера Ньютона, янтарные зрачки которого, казалось, фиксировали каждый её неуверенный жест.

Наконец она оказалась у доски. Повернувшись к классу, она инстинктивно сжала руки за спиной, чтобы скрыть лёгкую дрожь в пальцах. Свет из окна падал на неё сбоку, выхватывая из полумрака класса её фигуру: синюю толстовку, светлые волосы в небрежном пучке, слишком открытое, беззащитное лицо.

Она открыла рот, но первый звук застрял в горле. Она сглотнула и попыталась снова.

– Меня… меня зовут Елена, – её голос прозвучал тише, чем она ожидала, немного сдавленно, но чистые ноты пробились сквозь тишину.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями. В голове крутились заготовленные, банальные фразы про переезд, но они казались сейчас нелепыми и жалкими под прицелом этих глаз.

– Я переехала сюда недавно, – продолжила она, уже чуть увереннее. Её взгляд, блуждавший по потолку, опустился и неожиданно встретился с взглядом учителя. В его глазах не было насмешки – лишь внимательное, почти поощрительное терпение. Это придало ей каплю смелости.

– Мы с мамой… мы часто переезжаем. Поэтому у меня не так много опыта в том, чтобы… – она запнулась, ища слово, – чтобы оставаться. Надолго. Но здесь… – её взгляд невольно скользнул по лицам одноклассников, по парте, где сиделЮрий, по зелёным кронам деревьям за окном, – здесь чувствуется что-то иное. Как будто воздух другой. И, наверное, поэтому я здесь, на этом уроке. Потому что в местах, которые кажутся… постоянными, хочется говорить о вещах вневременных. О любви. И о смерти.

Она замолчала, сама удивлённая своими словами. Она не планировала говорить этого. Это вырвалось само – смутное эхо её собственных мыслей, выдавленное напряжением момента.

В классе повисла не тишина ожидания, а тишина осмысления. Даже Глория перестала ёрзать. Мистер Ньютон слегка кивнул, и его губы тронула та самая, едва уловимая улыбка – на этот раз в ней читалось не ирония, а тихое удовлетворение, будто он только что услышал нужную ноту в исполнении нового инструмента.

– Благодарю, Елена, – произнёс он, и его бархатный голос наполнил комнату, словно ставя точку в её небольшом монологе. – В местах постоянных хочется говорить о вещах вневременных. Запомните эту фразу, класс. Это и есть ключ ко всему, что мы будем сегодня обсуждать. Можешь возвращаться на своё место, наша муза. Рядом с твоим… новым партнёром по сцене.

Он кивнул в сторону парты, где уже сидел Юрий. Фраза «партнёр по сцене» прозвучала многозначительно. Елена, всё ещё находясь под воздействием собственной неожиданной откровенности, медленно пошла обратно. Теперь она чувствовала на себе взгляды иначе не как на чужеродный объект, а как на личность, которая только что обозначила своё присутствие. И пока она шла, она поймала на себе взгляд Юрия. Он не улыбался. Он просто смотрел. Пристально, без гримасы вызова, с тем же аналитическим интересом, с каким он, возможно, разглядывал текст новой песни.

Когда слова Елены – «в местах постоянных хочется говорить о вещах вневременных» – повисли в наступившей тишине, в классе произошло едва заметное, новажное смещение. На некоторых лицах мелькнуло невольное уважение или задумчивость. Но из последнего ряда, где обосновалась Глория со своей свитой, послышался звук.

Это был не смех, а тихий, сдержанный выдох через нос – звук, полный пресыщенного высокомерия. Затем последовал лёгкий, язвительный шёпот, намеренно сделанный достаточно громким, чтобы его расслышали ближайшие соседи, но достаточно тихим, чтобы иметь видимость секрета.

– О, боже, – прошипела Глория, не глядя ни на кого, а лишь перебирая идеальный маникюр. – Вневременное. Прямо как в дешёвом романе из придорожного киоска. Какая глубокая мысль, нам всем теперь есть над чем плакать.

Её подружка рядом фыркнула, прикрыв рот рукой, но её плечи дёрнулись от сдержанного хихиканья. Глория продолжила, уже чуть громче, обращаясь к своей соседке, но глядя при этом прямо на спину Елены, которая как раз делала первые шаги от доски:

– Наверное, следующий шаг сказать, что смерть – это просто путешествие в страну вечных снов. Как мило и… примитивно.

Это был удар ниже пояса, замаскированный под светскую критику. Ядовитые слова висели в воздухе, угрожая отравить ту хрупкую искренность, что только что родилась у доски.

Но, прежде чем Елена успела даже среагировать – её спина напряглась, шаг замедлился, в ситуацию вмешался бархатный, но теперь обладающий стальной нитью голос учителя.

– Глория, – произнёс мистер Ньютон.

Он не повысил тон. Он даже не перебил её резко. Он просто произнёс её имя. Но сделал он это особым образом: медленно, растягивая каждый слог – Гло-о-ори-я – и вложив в это звучание всю силу своего неоспоримого авторитета. Это было похоже на то, как натягивают струну тихо, но до предела.

Все взгляды мгновенно переключились на него. Он не смотрел на Глорию гневно. Его янтарные глаза были спокойны, холодны и абсолютно непроницаемы. На его лице не было и тени улыбки.

– Я ценю твоё… живое участие в дискуссии, – сказал он, и слово живое прозвучало как тончайшая, ледяная насмешка над её выпадом. – Однако, философские категории- не твоя сильная сторона. Твоя сила, как мы все знаем, в безупречном заучивании текста и его эффектной подаче. – Он сделал крошечную, почти изящную паузу, давая этим словам, которые звучали как комплимент, но на деле были уничижительной оценкой её поверхностности, достичьцели. – Поэтому давай сохраним твою драгоценную энергию для монологов Джульетты. А пространство для мысли оставим тем, кто способен в него погрузиться, не боясь испачкаться о глубину.

Его фраза была убийственно вежливой, безупречно корректной и при этом совершенно уничтожающей. Он не отчитал её. Он вежливо поставил её на отведённое ей место, место исполнительницы, а не мыслительницы. И одновременно защитил Елену, возведя её попытку осмысления в достоинство.

Глория резко обернулась к нему. На её идеально подведённом лице вспыхнули пятна румянца от ярости и унижения. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но встретила его непоколебимый, ледяной взгляд. Это был взгляд, который не спорил, а констатировал. И в нём читалось предупреждение: следующий шаг будет стоить ей гораздо больше.

Она сжала губы до белой линии, резко отвернулась и уставилась в окно, демонстративно показывая, что выходит из игры. Её подружка тут же замолчала, сжавшись на стуле.

Тишина в классе снова стала плотной, но теперь она была напряжённой от подавленного конфликта и ясной расстановки сил. Мистер Ньютон, не меняя выражения лица, плавно перевёл взгляд на Елену, уже дошедшую до своей парты, и его тон снова стал тёплым и вовлекающим.

– Итак, возвращаясь к нашим вневременным категориям, – сказал он, словно ничего не произошло, – давайте откроем страницы, где любовь и смерть сплетаются в вечный поединок…

Инцидент был исчерпан. Учитель не повысил голос, не сделал выговор. Он просто вежливо, но неумолимо прищемил ядовитое жало, показав всем, кто здесь истинный хозяин слова и мысли.

После того, как напряжённый момент с Глорией растворился в бархатном голосе учителя, в классе воцарилась рабочая тишина, наполненная лишь шелестом страниц и мерным голосом мистера Ньютона, разбирающего метафоры шекспировского текста.

Елена, всё ещё чувствуя жар на щеках от выступления и последовавшей за ним сцены, старательно смотрела в учебник, но буквы расплывались перед глазами. Она чувствовала незримое присутствие нового соседа – его энергия была плотной, как запах кожи и старого дыма, и она излучала почти физическое тепло. Наконец, её боковое зрение зафиксировало движение. Юрий, положив локти на стол и склонив голову набок, смотрел на неё. Не на учебник, не на учителя, а прямо на её профиль. Его взгляд, лишённый теперь всеобщего вызова, был просто пристальным и невероятно сфокусированным.

– Не ожидал, – прошептал он. Его голос на низких тонах, вполголоса, звучал иначе, не хриплым криком, а приглушённым, чуть шершавым шёпотом, будто изношенная лента на старом магнитофоне.

Елена медленно повернула к нему голову, встретив его подведённые глаза. Вблизи грим казался ещё более странным и намеренным.

– Чего не ожидал? – так же тихо откликнулась она, бросая осторожный взгляд на учителя. Мистер Ньютон, ходивший между рядами, был сейчас у доски, его спина была к ним повёрнута.

– Что в этой… консервной банке, – он едва заметным движением подбородка указал на класс, – найдётся кто-то, способный выдать не заученную из учебника цитату, а свою мысль. Пусть даже сырую. «Воздух другой». Это сильно.

В его словах не было лести. Была констатация факта, оценка, как мастер оценивает работу другого, пусть и начинающего. Елена почувствовала неловкость и лёгкое раздражение от этого тона.

– Это не мысль. Это просто… констатация факта, – парировалаона, невольно используя его же слово.

– Самые крутые вещи всегда начинаются с констатации факта, – он небрежно откинул со лба несуществующую прядь. – Факт: мир- дерьмо. Факт: музыка – единственное, что имеет смысл. Всё искусство отсюда растёт.

– Ты о музыке? – переспросила Елена, заинтригованная.

– Обо всём, что рвётся наружу, несмотря ни на что, – он пожал одним плечом. – Как твои слова сейчас. Ты же не хотела этого говорить. Их из тебя вытащили. Как клеща.

От этого грубого, но точного сравнения ей стало слегка не по себе. Он видел слишком много.

– А тебя? – рискнула она спросить. – Тебя тоже «вытащили» сюда? Из лицея?

На его губах, тонких и выразительных, дрогнуло что-то вроде усмешки, но беззвучной.

– Меня? Меня выперли. – Он сказал это абсолютно спокойно, как о погоде. – За «неподобающий вид, подрывающий устои и разлагающий моральный облик». Цитата. Здесь, видимо, устои попрочнее. Или директору всё равно.

Елена не знала, что ответить. В её мире так не говорили. Не было этой вызывающей, горькой откровенности.

– Жаль, – сказала она наконец, не зная, о чём именно о его выдворении или о том, что он здесь.

– Не стоит. Там скучно. Здесь, по крайней мере, драматургия. И… – он снова пристально посмотрел на неё, – персонажи интереснее.

В этот момент мистер Ньютон обернулся от доски, и его янтарный взгляд скользнул по их ряду. Они синхронно опустили глаза в учебники, сделав вид, что увлечены анализом сцены на балконе. Тишина между ними снова стала просто тишиной соседей по парте, но она была теперь наполненной, заряженной невысказанным. Это был не дружеский треп, а разведка боем – два абсолютно разных существа из разных вселенных, нашедших на карте случайную точку пересечения и изучающих друг друга с холодным, но жадным любопытством.

Когда учитель снова повернулся спиной, Юрий, не глядя на Елену, прошептал последнюю фразу, тыкая ручкой в строчки пьесы:

– Кстати, насчёт лагеря… Это не был литературный загородный лагерь. Это была психушка, Лена. Там лечат от излишней склонности к поэзии. Советую не проявлять её слишком явно. – Он бросил на неё быстрый взгляд, в котором мелькнуло что-то настоящее, не вызов, не бравада, а предупреждение, жёсткое и почти товарищеское. – А то и тебя туда зашлют. Там, кстати, тоже воздух «другой». Пахнет хлоркой и несбывшимися снами.

Мистер Ньютон ходил между рядами, его бархатный голос рассекал тихий воздух класса, разбирая на части тонкую ткань шекспировских страстей. Он остановился около их парты, и Елена почувствовала, как легкая тень от его безупречного силуэта упала на её учебник.

– …Именно в этой сцене, – говорил он, слегка касаясь костяшками пальцев столешницы перед Юрием, – рок перестаёт быть абстракцией. Он обретает голос. Голос, полный юношеского максимализма и той самой роковой решимости. – Учитель выпрямился и медленно перевёл свой янтарный взгляд с текста на лицо Юрия. – Я слышал, ты обладаешь определённым…даром убедительной интонации. Не осветишь ли нам этот отрывок? Начиная со слов Ромео: «Тогда я бросаю вам вызов, звёзды!»

Это была не просьба, а испытание. Вызов, брошенный с холодной вежливостью. Весь класс замер, предвкушая. Что выдаст этот парень в коже? Сорвётся на крик? Прочитает монотонно?

Юрий не дрогнул. Он даже не взглянул в учебник. Он откинулся на спинку стула, посмотрел в окно на секунду, словно ища там нужную ноту, а затем его глаза вернулись к учителю. В них не было ни вызова, ни страха – лишь сосредоточенная готовность к действию.

Он начал. И это был не школьный пересказ. Это было низкое, хриплое бормотание, полное внутренней ярости и горькой иронии.

– Тогдая бросаю вызов тебе, звёзды… – прошипел он, и каждое слово звучало как плевок в лицо судьбе. Он не декламировал- он проживал это отчаяние и вызов. Его голос, грубый и сорванный, идеально ложился на отчаяние Ромео. – …Забери всё. Всю эту пародию на жизнь. Ты думаешь, я боюсь? Ты думаешь, эта тьма страшнее, чем свет без неё?

Он сделал микроскопическую паузу. Воздух в классе казался наэлектризованным. Даже Глория перестала рисовать в блокноте. И в эту паузу вступил другой голос.

Бархатный, глубокий, идеально контролируемый. Мистер Ньютон стоял всё там же, его руки были спокойно сложены, но он начал читать следующие строки. Он не перебил он влился. Как вторая скрипка, подхватывающая тему у виолончели.

– … Ибо в объятиях ночи я обрету покой, которого день мнене сулил, – продолжил учитель, и его слова были не вызовом, а роковой, почти нежной уверенностью. – Их поцелуй леденящий, но он честнее всех солнечных клятв.

Получился жутковатый, захватывающий дуэт. Два абсолютно разных тембра, два разных подхода. Голос Юрия, это была ярость плоти, бунт против машины мира. Голос Ньютона, холодная мудрость самой этой машины, принимающей вызов.

Юрий, слегка отклонив голову, слушал, и его подведённые глаза сузились, словно он анализировал звучание. Когда учитель закончил фразу, Юрий снова вступил, но уже иначе, не с прежней яростью, а с приглушённой, почти интимной горечью, будто переняв что-то от манеры учителя:

– …Так пусть же этот яд будет моим последним глотком свободы. Я выпью тебя, судьба, до дна.

И снова, на последнем слове, плавно, без стыка, вплелся бархатный контрапункт Ньютона, завершая мысль с фатальной законченностью. Они не смотрели друг на друга. Они смотрели в пространство класса, но было очевидно, что они слышат только друг друга в этот момент. Это был поединок, превратившийся в странный, гармоничный диалог.

Когда последнее эхо их голосов растворилось в тишине, в классе несколько секунд царила полная немая тишина. Затем мистер Ньютон медленно кивнул, и на его губах появилась не улыбка, а выражение глубочайшего профессионального удовлетворения, как у дирижёра, услышавшего, как два сложных инструмента нашли общий строй.

– Благодарю, – сказал он, и это слово, обращённое к Юрию, звучало как высшая форма признания. – Ты подтвердил мою догадку. Иногда самые светлыеистины рождаются из самых тёмных тембров. Продолжим.

Урок возобновился, но напряжение в воздухе не исчезло оно преобразилось. Теперь это было напряжение творческой энергии, высвобожденной этим неожиданным дуэтом. А Елена, сидя между ними, чувствовала себя свидетелем чего-то важного —столкновения и признания двух скрытых сил, разговор которых шёл на языке, недоступном остальным.

– А ты молодец! Ты знаешь это произведение наизусть? – спросила Елена.

– Спасибо. Да, я хорошо его изучил в том самом лагере.

– Расскажешь потом? – заинтересовалась она.

– Договорились, – кивнул он.

Звонок, резкий и безликий, ворвался в заворожённую тишину, что повисла после последних слов учителя о фатуме и свободе. Класс вздохнул, зашевелился, заскрипели стулья. Воздух, только что заряженный высоким напряжением искусства, начал стремительно заполняться обыденностью: шелестом убираемых учебников, щелчками застёжек рюкзаков, сдержанным гулом предвкушающей свободы беседы.

Но прежде, чем эта волна захлестнула всех, над общим шумом парил, не повышая тона, бархатный голос мистера Ньютона.

– Один момент, пожалуйста.

Все замолкли на полуслове, замерли в полупозах. Он стоял у своего стола, поправляя манжет безупречно белой рубашки, и его янтарный взгляд, спокойный и всевидящий, обвёл класс.

– Прежде чем вы ринетесь на волю, – начал он, и в его тоне зазвучала лёгкая, почти дружеская ирония, – у меня для вас возможность обменять пару выходных на билет в совсем другую реальность. На этих выходных в Южном Дублине проходит отборочный тур межшкольного фестиваля. Ставка – полноценная постановка «Ромео и Джульетты» на сцене столичного театра «Глобус». – Он сделал паузу, давая осознать масштаб. – Я буду рад видеть там любого из вас. Особенно тех, кто сегодня доказал, что способен не просто читать, а дышать текстом.

Его взгляд на долю секунды задержался на Юрии, а затем скользнул к Елене. Это было едва уловимо, но заметно.

Реакция последовала мгновенно. Со своего места в конце класса, словно её и поджидали, резко поднялась Глория. Её движение было отрепетированным и полным абсолютной уверенности.

– О, мистер Ньютон, это же идеально! – её голос звенел сладкими, металлическими нотами. – Я, конечно, буду пробоваться на Джульетту. После моей прошлогодней леди Макбет, думаю, вопросов ни у кого не останется. Это моя роль. По всем параметрам.

Рядом с ней несколько девушек закивали, как хорошо обученный хор, выдав несколько одобрительных «конечно!» и «это очевидно!». Глория стояла, положив руку на бедро, её поза говорила о том, что место уже занято, а конкурс – просто формальность.

Елена, наблюдая за этим, почувствовала знакомый холодок под ложечкой. Мир снова стал простым и жестоким, с заранее распределёнными ролями. Она молча, не глядя ни на кого, взяла свой учебник и рюкзак и направилась к выходу, желая поскорее раствориться в потоке учеников.