Ордефлейк: Пробуждение роз

– Кино… – он повторил слово без интонации, как что-то чужое и непонятное. – Да. Конечно. Я понимаю. Тогда… до понедельника. На занятиях.

Он вышел, не оглядываясь, и его уход был столь же бесшумным, сколь и болезненным. Елена осталась одна в классе, опираясь о край стола. В голове стоял невыносимый гул: почти-поцелуй, ледяной лоб, горячие ладони, «мы встречаемся», «просто Карл» …

Не прошло и минуты, как дверь снова приоткрылась. Вошёл Юрий. Он не спрашивал, что случилось. Он просто оценивающе посмотрел на неё, и в его глазах она прочитала понимание.

– Всё нормально? Он ничего… не перешёл границы? – спросил он тихо, но чётко.

– Всё… всё в порядке, – соврала она, отводя взгляд. – Просто… я так устала. И насчёт кино… прости, я не смогу. Мама волнуется, да и голова раскалывается. Может, в другой раз?

Он долго смотрел на неё, читая правду между строк её усталого лица и избегающего взгляда. Потом просто кивнул, приняв её отказ без возражений.

– Конечно. Не извиняйся. Но я хотя бы провожу тебя. На улице уже темно, и ты выглядишь так, будто готова рухнуть.

Они шли по опустевшим вечерним улицам Гранады. Разговор был вынужденно лёгким, натянутым. Они говорили о сложностях текста, о возможных декорациях, о глупости жюри о чём угодно, только не о том, что произошло в классе. Напряжение между ними, однако, не исчезло. Оно преобразилось из творческого заряда в тяжёлое, неловкое молчание, изредка прерываемое фразами.

У калитки её дома Юрий внезапно остановился, прервав поток ничего не значащих слов.

– Слушай, – сказал он, и его голос снова стал серьёзным, лишённым всякой игривости. – Будь осторожна. Я говорю не о себе. А о… всём этом. – Он жестом обозначил пространство вокруг, включая школу, отбор, взрослых. – Театр- опасная штука. Он стирает границы между правдой и вымыслом, между ролью и личностью. Люди начинают верить в свои же маски. Не дай себя сбить с толку. Не запутайся в чужих сценариях.

Прежде чем она успела что-то ответить, понять или спросить, что он имеет в виду, он стремительно наклонился. Его движение было быстрым, но не грубым. Он чмокнул её в щёку не в уголок губ, а именно в щёку, мягко, тепло, почти по-братски, но в этой быстроте была какая-то странная нежность. Его губы были мягкими и на удивление тёплыми, и этот контраст с ледяным прикосновением Карла снова сбил её с толку.

– Спокойной ночи – бросил он уже на бегу, разворачиваясь и пускаясь почти бегом в обратную сторону, будто стыдясь этого момента или спеша скрыться от возможных вопросов. Он растворился в сгущающихся сумерках, оставив её стоять у калитки с горящей щекой и кашей в голове.

Дом встретил её звенящей, пугающей тишиной. Записка от мамы на тумбочке. Холодная пицца. Механические действия. Поднявшись в свою комнату, она машинально потянулась к шторам. И замерла.

Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Всё сложилось в единую, оглушительную картину. Миссис Болтон. Её странный визит. «Мой младшенький». «Вдохновил». Его внезапные исчезновения. Её сосед. Карл жил прямо напротив.

Елена отшатнулась от окна, будто от удара током. Спина ударилась о край кровати, и она почти рухнула на неё.

В окне дома миссис Болтон, залитый жёлтым светом лампы, стоял Карл Ньютон. Не мистер Ньютон в безупречном смокинге, а Карл, уставший, беззащитный. Его белоснежные волосы были растрёпаны, он был без рубашки, в одних тёмных домашних штанах. Бледная кожа его торса в свете лампы отливала мраморной белизной, и на ней проступали странные, тонкие, как паутина, серебристые шрамы отметины, которых не должно быть у человека. Он что-то яростно доказывал по телефону, жестикулируя свободной рукой. Его лицо, обычно спокойное и загадочное, было искажено гневом и отчаянием.

Потом он резко оборвал разговор, швырнул телефон на кровать и… внезапно замолк. Еговзгляд, полный внутренней бури, медленно поднялся и уперся прямо в её тёмное окно. Он не мог её видеть в темноте её комнаты, но стоял так, будто чувствовал её присутствие, будто знал, что она там, наблюдает. Его янтарные глаза в свете его же комнаты горели странным, смешанным огнём: болью, предупреждением и чем-то голодным, тоскующим.

Елена сглотнула комок страха. Её учитель. Её сосед. Он жил в двадцати метрах от неё, и эта дистанция теперь казалась опасной, зловещей проклятием. Она дернула шнур, и тяжёлая портьера с грохотом защёлкнулась, отрезав этот невыносимый вид. Сердце колотилось где-то в горле. Гранада, казалось, сжалась вокруг неё в тесную, душную клетку.

Она повалилась на кровать, но сон не шёл. Перед глазами стояли картинки: почти-поцелуй Юрия, ледяные пальцы Карла на её руке, его шёпот: «Просто Карл…», и теперь этот взгляд из окна пронзительный, требующий, полный нечеловеческой тоски. Он был повсюду. В школе. Напротив её окна. В её мыслях.

Засыпая под утро в нервном изнеможении, её последним осознанным ощущением был глухой звук двигателя, стихший где-то совсем рядом, за стеной её дома.

Глава 5. «Исповедь тифлинга»

Её разбудило солнце, бившее в лицо сквозь незакрытую щель в шторах. Сознание вернулось медленно, а с ним – тяжёлый груз вчерашних открытий. Она лежала, не двигаясь, прислушиваясь к утренней тишине своего нового дома. И сквозь эту тишину пробился звук негромкий, ритмичный, металлический. Скребущий, шипящий звук заточки.

Он доносился со двора. Не с её двора. Соседнего.

Елена подкралась к окну и осторожно раздвинула шторы на сантиметр. Во дворе дома миссис Болтон, на каменной ступеньке крыльца, сидел Карл. На нём были простые рабочие брюки и старая серая футболка, запачканная чем-то тёмным. В его руках был длинный, изящный садовый секатор, и он методично, с сосредоточенным видом хирурга, затачивал его лезвие о точильный брусок. Каждое движение было точным, выверенным. Солнце играло на стальном лезвии и на его белых, заправленных за уши волосах. Он выглядел абсолютно обыденно и от этого ещё более пугающе. Это был тот же человек, что вчера отчаянно жестикулировал у окна. Тот же, чьи пальцы были ледяными. Тот же, что смотрел на неё в классе с немым обожанием.

И тут, будто почувствовав её взгляд, он поднял голову. Не резко. Медленно. И его янтарные глаза, прищуренные от утреннего солнца, нашли её в щели между шторами. Он не улыбнулся. Не кивнул. Он просто смотрел. И в этом взгляде не было ни смущения, ни удивления. Было тихое, почти грустное понимание – да, я здесь. Я твой сосед. И ты это знаешь.

Елена снова отпрянула, прижавшись спиной к стене. Звук заточки прекратился. Воцарилась тишина, ещё более зловещая.

Её спас от дальнейших размышлений голос матери снизу:

– Елена, вставай! Через полчаса едем в собор!

Елена, чувствуя тяжёлое предчувствие, с трудом выбрала одежду, простой белый льняной сарафан до пола, который делал её похожей на призрак.

Переступив порог собора, Елену обдало не прохладой, а тяжёлым, спёртым теплом, словно внутри дышал огромный, спящий зверь. Воздух был густым, сладковато-приторным от ладана, смешанным с запахом воска, старого дерева и чего-то ещё едва уловимого, затхлого, как в плохо проветриваемом склепе. Неяркий свет, пробивавшийся через витражные окна, окрашивал всё в тревожные багровые и синие тона, а не в золото, как в обычных церквях.

Звук был особым не просто молитвы, а низкий, гулкий гомон, похожий на рой пчёл. Казалось, сами древние каменные стены вторили словам пастыря, усиливая их и делая неотразимыми. Елена с мамой пробрались на свободную скамью позади высокого мужчины в чёрном плаще. Сидеть было неудобно, дерево под ногами скрипело при малейшем движении.

И тогда на кафедру поднялся пастырь Дэвид. Его появление не сопровождалось ни музыкой, ни торжественным шествием. Он просто возник там, будто материализовался из тени. Его чёрный китель был лишён каких-либо украшений, он сидел на нём слишком идеально, как вторая кожа, подчёркивая худощавую, аскетичную фигуру. Каштановые волосы, уложенные с безупречной геометрической точностью, казались неестественно неподвижными. Но больше всего пугало лицо.

Его черты были правильными, даже красивыми, но лишёнными жизни, как у античной статуи. А глаза… Карие, глубоко посаженные глаза медленно, с нечеловеческим спокойствием обводили зал. В них не было ни доброты пастыря, ниогня проповедника. Был холодный, аналитический расчёт, как у учёного, рассматривающего подопытных в лаборатории. И в них полностью отсутствовала та самая «искра» – отражение души, эмпатии, простого человеческого тепла.

Когда он заговорил, его голос оказался совершенным инструментом. Он был негромким, ровным, бархатно-глубоким, и каждое слово, казалось, не просто доносилось до ушей, а внедрялось прямо в сознание, обходя защиту разума. Он говорил о покое, но его покой напоминал вечный сон. Он призывал к смирению, но в его трактовке это было полное отречение от воли. Он говорил о доверии высшей силе, и под его гипнотическим напором эта сила ассоциировалась только с ним, с его волей, с этим каменным залом.

Елена чувствовала, как её сознание начинает сопротивляться. Чем дольше она смотрела на него, тем сильнее в её солнечном сплетении сжимался холодный, липкий ком страха. Это был не рациональный страх, а древний, животный инстинкт – инстинкт жертвы, почуявшей взгляд хищника. И ей начало казаться, что этот взгляд постоянно возвращается к ней. Не скользит мимо, а именно цепляется. Он ощупывал её взглядом, изучал каждую деталь, будто пытался прочитать что-то за её глазами, будто видел в ней не испуганную девочку, а интересный аномальный объект, не вписывающийся в его безупречную картину мира.

Она попыталась найти поддержку вокруг. И застыла в ужасе. Люди в зале сидели абсолютно неподвижно. Их лица были обращены к кафедре с одинаковыми, застывшими полуулыбками, глаза широко раскрыты, но взгляд был пустым, направленным куда-то внутрь себя. Они не перешёптывались, не кашляли, не ёрзали. Они были поглощены, растворены в этом голосе, как будто их индивидуальность стиралась, превращаясь в часть единого, послушного организма.

И самое страшное ждало её рядом. Она осторожно повернула голову к матери. Надин Гурелла, её всегда весёлая, прагматичная, немного циничная мама, сидела с выражением безоговорочного, почти экстатического обожания на лице. Её губы были слегка приоткрыты, глаза сияли стеклянным блеском, полным слепого доверия. Она не замечала дочь, не замечала ничего вокруг. Она была полностью захвачена, заворожена. И в этой потере самой себя, в этом добровольном отказе от критического мышления Елена увидела нечто куда более страшное, чем открытая угроза. Она увидела тихое, методичное зомбирование. Собор был не местом молитвы, а лабораторией по обработке сознания, а пастырь Дэвид – её бездушным, блестящим оператором. И она, похоже, была единственной, кто ещё сохранял способность чувствовать этот леденящий ужас.

Тихий шёпот «Мама?» был похож на крик в гробовой тишине зала. Елена сама вздрогнула от звука собственного голоса, такого хрупкого и чужеродного в этой густой, пропитанной гипнозом атмосфере.

Надин Гурелла даже не повернула голову. Её губы, всё ещё растянутые в той же блаженной полуулыбке, лишь едва сомкнулись, чтобы издать короткое, резкое «Тссс!». Это был не привычный материнский шик, а механический, почти шипящий звук, полный раздражения на помеху. Её глаза, пустые и сияющие, были прикованы к фигуре на кафедре, будто связаны с ним невидимыми нитями. В этом жесте не было узнаваемой мамы – было существо, полностью поглощённое чужим влиянием.

Елене стало физически дурно. Воздух, густой от ладана, будто превратился в сироп, которым невозможно дышать. Каждая секунда растягивалась в мучительную вечность. Когда пастырь наконец произнёс последнее «аминь», и зал замер в ожидании его ухода, Елена взорвалась с места. Её движение было настолько резким, что деревянная скамья громко скрипнула, нарушая церемониальную тишину. На неё обернулись несколько пар пустых глаз, но она уже не обращала внимания.

Она почти бежала по проходу, чувствуя, как тяжёлый, сладкий воздух сменяется на подходе к дверям струйкой прохлады. Вырвавшись наружу, она прислонилась к грубой каменной стене собора, жадно глотая свежий, почти колючий от холода воздух, как утопающий. Солнце светило ярко, но внутри всё ещё дрожал холод.

Через несколько минут вышла мама. Её походка была непривычно плавной, а лицо всё так же светилось странным, внутренним сиянием, будто она приняла сильнодействующее лекарство.

– Дорогая, – её голос звучал неестественно мелодично, – нужно подойти, поздороваться с пастырем. Он так ждёт новых лиц в нашей общине.

Елена взглянула на протянутую руку с ключами. Вместо того чтобы взять их, она резко выхватила связку из материнских пальцев.

– Я подожду в машине, – бросила она отрывисто, не в силах больше сдерживать дрожь, и, не дожидаясь ответа, почти побежала к стоянке.

Салон машины пахло привычно кожей и освежителем. Это был её островок нормальности. Она уткнулась в книгу, но буквы прыгали перед глазами, складываясь в лицо пастыря Дэвида с его бездонными, холодными глазами.

Стук. Негромкий, но отчётливый. По стеклу пассажирской двери.

Елена вздрогнула и подняла голову. За стеклом, слегка наклонившись, стоял Юрий. На нём была серая, потрёпанная толстовка с капюшоном, накинутым на голову. В этом простом виде он казался более реальным, более человечным, чем всё, что она только что видела. Но его глаза под капюшоном смотрели пристально, оценивающе.

Она опустила стекло.

– Откуда ты? – её голос прозвучал хрипло.

– Был внутри, – он кивнул в сторону собора. – В самом дальнем углу. Люблю наблюдать за… процессом. Ну как, впечатляет наш пастырь? – в его вопросе сквозила не просто ирония, а глубоко запрятанная, горькая усмешка.

– Честно? – Елена выдохнула, позволив себе быть откровенной. – Мне было страшно. Там что-то… не так. И он… он всё время смотрел на меня. Будто знал, что я приду. Или будто… что-то во мне искал.

Юрий на секунду замер. Его взгляд стал серьёзнее, тень усмешки исчезла.

– Пастырь Дэвид – мой дядя. Я живу в его доме, – сказал он ровно, как констатируя погоду. – Что касается взглядов… Он умеет видеть людей. Особенно тех, кто… выделяется. Но, может, тебе показалось. Новые лица всегда привлекают внимание в таком замкнутом мирке.

Его объяснение звучало логично, но в тоне было что-то уклончивое, какая-то недоговорённость, которая только усилила её тревогу.

В этот момент из тяжёлых дубовых дверей собора вышла её мама. Она обернулась, и на её лице расцвела сияющая, почти девичья улыбка, направленная вглубь храма, туда, где, должно быть, оставался пастырь. Этот взгляд, полный слепого обожания, был леденящим. Она помахала рукой в пустоту и только потом направилась к машине.

– Ладно, мне пора, – быстро сказал Юрий, словно не желая быть замеченным. – Увидимся на репетиции. И… – он заколебался, – береги себя, Елена.

Он легко оттолкнулся от машины и растворился между припаркованными автомобилями, как тень, оставив её наедине с возвращающейся матерью, чьё лицо всё ещё несло на себе отблеск того странного, гипнотического света из собора. Контраст между его простой толстовкой и этим сиянием был настолько разительным, что мир вокруг Елены снова раскололся на «до» и «после» этой злополучной службы.

Мама села за руль, и её улыбка не сходила с лица всю дорогу.

– Ты глупо себя вела, – заметила она, но без обычной строгости, словно находясь в каком-то приятном тумане. – Пастырь Дэвид был расстроен, что ты не подошла.

– А я рада, что не подошла, – отрезала Елена.

– Тебене хватает смирения. Кстати, Дэвид… – она произнесла имя без титула, с непривычной лёгкостью, – предложил рассмотреть для тебя прекрасную школу-интернат. «Ордефлейк». У неё блестящие рекомендации. Нужно только собрать документы.

У Елены похолодело внутри. «Она снова собирается всё сломать, как только я начала привыкать?»

– Мама, мы только переехали! Я только нашла друзей! Ты хочешь снова всё поменять?

Мама молчала, пока они не заехали во двор. Выключив двигатель, она повернулась к дочери.

– Переезжать будешь только ты, дорогая. Это школа-интернат для… особых учеников. Дэвид…

– Уже «Дэвид»? – взорвалась Елена. – А не пастырь Дэвид? Для «особых»? Для кого? Для эльфов, гоблинов и фей? Ты же сама всегда говорила, что нельзя доверять этим… существам! Братья служат у короля, который их изгнал! И ты хочешь отправить меня в их школу?

– Школа «Ордефлейк» – исключительное заведение! – мама говорила с непривычным фанатичным блеском в глазах. Она достала из сумочки аккуратную брошюру. – Вот, посмотри сама!

Брошюра была стильной, дорогой. Текст гласил:

«Основана в1897 году для одарённых представителей магических сообществ. Индивидуальный подход. Развитие уникальных способностей. Более 1000 студентов различных наследственных линий. Ваше будущее начинается здесь».

Елена подняла глаза от текста, но мама уже отвернулась, оживлённо разговаривая по телефону.

– Да, директор Арон, конечно! После первого семестра… Да, мы подготовим всё необходимое!

Она положила трубку, и её лицо сияло.

– Всё решено, солнышко! Директор лично согласился рассмотреть твою кандидатуру!

– Мама, я не хочу! Я не поеду в какую-то секту для волшебников! Мы же всегда были вместе!

Не слушая ответов, Елена выскочила из машины, вбежала в дом и, захлопнув дверь своей комнаты, разрыдалась. Усталость и обида взяли своё – она уснула, не заметив, как стемнело.

Её разбудил настойчивый звонок телефона. На экране пропущенные вызовы от Карла, Юрия и даже Глории. Она проспала репетицию. Отвернувшись к окну, она увидела, что в доме напротив было темно. Снова уснула.

Утром её разбудил стук в дверь. Открыв, она увидела Карла Ньютона. Он был в простой чёрной водолазке и джинсах, его волосы слегка растрёпаны. Его взгляд скользнул по ней по её растрёпанным волосам, детской футболке с плюшевым мишкой и он смущённо отвёл глаза, лёгкий румянец тронул его бледные щёки.

– Доброе утро, Елена. Твоя мама впустила. Эм… милый мишка, – он пробормотал, явно чувствуя неловкость.

Елена ахнула, осознав, в чём стоит, и захлопнула дверь. Накинув халат, она снова выглянула.

– Извините, мистер Ньютон. Вчера… был тяжёлый день.

– Мы все волновались. Ты не пришла, не брала трубку. Раз я живу рядом, решил проведать. Ты не отказываешься от роли?

– Нет, я просто… плохо себя чувствовала. Простите.

Он кивнул, изучая её лицо.

– Сейчас-то ты в порядке? Тогда я подвезу тебя в школу. Собирайся, я подожду внизу.

Спустившись, Елена застала странную картину: мама и Карл разговаривали вполголоса. Она услышала обрывок фразы:

– …так вы, значит, тифлинг?

– Да, – тихо ответил Карл. – Но я предпочитаю…

Он замолчал, увидев Елену, и его лицо снова стало непроницаемым. – Елена, вы готовы? Поехали.

Мама остановила дочь у двери, прошептав: «Вот ещё одна причина для «Ордефлейка». Там тебе будут рады».

На улице Елену ждал сюрприз. Не машина, а мощный, глянцевый красный мотоцикл. Карл, уже в шлеме, протянул ей второй.

– Держись крепче, – сказал он, и в его голосе прозвучала едва уловимая усмешка.

Ветер в лицо, скорость, чувство его спины перед ней – всё это было ошеломляюще. У школы на них обрушились взгляды. Марфа, разговаривая по телефону, не заметила их подъезда. Юрий и Глория, что было странно, стояли вместе, о чём-то оживлённо беседуя. Карл помог Елене слезть, и она направилась к Марфе.

Не пройдя и двух шагов, чьи-то большие ладони закрыли ей глаза.

– Доброе утро, пропажа, – прошептал знакомый хрипловатый голос.

Она обернулась и упёрлась лицом в плечо Юрия. Он, не отрываясь, смотрел на Карла, и его улыбка была вызывающей. Затем он резко притянул Елену к себе, обняв за талию.

– Что ты делаешь? – попыталась вырваться она.

– Скучал. И переживал. Где ты была вчера? – в его голосе и взгляде вдруг появилась неподдельная, почти щенячья обида.

– Неважно. Отпусти.

Она выскользнула из его объятий и подошла к Марфе, которая наблюдала за сценой с каменным лицом.

– Привет, – сказала Елена.

– Привет. И где же был твой вчерашний звонок? – спросила Марфа холодно.

– Это долгая история…

Звонок на урок прервал их. День прошёл в нервном напряжении. На драматургии они с Юрием репетировали сцену смерти. После урока Елена дождалась, когда все уйдут.

Пустой класс после уроков был наполнен особой, тягучей тишиной. Пылинки танцевали в последних косых лучах солнца, падавших через окно. Елена стояла у учительского стола, чувствуя, как подошвы её туфель прилипли к линолеуму. Слова, которые она готовила, казались ей теперь слишком грубыми, слишком прямолинейными.

– Мистер Ньютон, можно вас на минуту?

Он сидел за столом, разбирая бумаги, и его белоснежные волосы казались в этом свете почти серебряными. Он поднял голову, и его янтарные глаза, обычно такие проницательные, на секунду отразили усталость, прежде чем в них вспыхнула привычная мягкость.

– Занятия закончились, Елена, – сказал он, и в его бархатном голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная уступка. – Здесь, сейчас, можешь звать меня Карл.

Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. В них осталась настороженная глубина, словно он уже знал, к чему клонится разговор, и готовился к обороне или… к капитуляции.

Елена сделала шаг вперёд, опираясь ладонями о холодный край стола для храбрости.

– Вы сказали маме… что вы тифлинг. Что это?

Воздух в классе, казалось, загустел. Карл не ответил сразу. Он отложил ручку, медленно откинулся на спинку стула и глубоко, со звуком, вздохнул. Это был вздох не раздражения, а тяжёлой усталости от вековой ноши, от необходимости снова и снова объяснять то, что лучше было бы скрыть.

– Тифлинги… – начал он, подбирая слова с осторожностью хирурга. – Это не раса, не народ. Это клеймо. Проклятие крови. Мы – плод союзов людей и… существ из миров, которые ваши сказки называют Нижними, Адскими, Запредельными. – Он произнёс это без пафоса, просто как констатацию неприятного медицинского факта. – Полукровки. Ублюдки. В каждом из нас идёт война двух природ. И мы наследуем… сувениры от нашей нечеловеческой родни.

Он замолчал, его взгляд упал на его собственную руку, всё ещё затянутую в тонкую чёрную кожаную перчатку. Пальцы слегка пошевелились, будто помня о том, что скрыто.

– Координация чуть лучше. Регенерация… быстрее. Видим в темноте как кошки. Мелочи. Но есть и цена.

И тогда он начал снимать перчатку. Это не было драматическим жестом. Это было медленно, почти нерешительно. Сначала он освободил большой палец, затем, один за другим, остальные. Кожа, которая обнажилась, заставила Елену затаить дыхание.

Это не было обожжённой или гниющей плотью. Это было что-то иное. Кожа на тыльной стороне его ладони и вдоль пальцев до самых ногтей была мертвенно-бледной, фарфоровой, почти прозрачной. Сквозь неё проступала сеть тончайших, тёмно-фиолетовых, почти чёрных прожилок, которые не были похожи на вены. Они были слишком правильными, слишком геометричными, словно узор инея на стекле или трещины на древнем фарфоре. Они слегка пульсировали под кожей, живя своей собственной, нечеловеческой жизнью. Ногти были необычно длинными, узкими и острыми, цвета старого серебра.

Это не было уродством в привычном смысле. Это было странно, неземное красивое и отталкивающее одновременно. Казалось, его рука была выточена из осколка ночного неба и примороженного льда. Это была рука существа, а не человека.

– Видишь? – его голос прозвучал тихо, без эмоций. – Цена родства. Отпечаток иной крови, иной физики. Это нельзя скрыть полностью. Только… замаскировать. – Он повертел кистью, и странный свет из окна заиграл на прозрачной коже, заставив тёмные прожилки на мгновение вспыхнуть, как проводка под напряжением. – Вот кто я на самом деле, Елена. Не учитель в смокинге. А это.

Елена сглотнула, заставляя себя удержать взгляд на его руке. Отвести глаза было бы малодушием, предательством того хрупкого доверия, что он ей сейчас показал. Эта странная, инопланетная красота его кожи завораживала и пугала одновременно.

– Тогда… – её голос звучал тише, чем она хотела, – почему вы не в «Ордефлейке»? В той школе для… для таких, как вы?

Реакция была мгновенной и леденящей. Вся мягкость исчезла с его лица. Его янтарные глаза, только что такие уязвимые, сузились, став острыми и пронзительными, как лезвия. Вся его поза напряглась.

– Откуда ты знаешь это название? – его вопрос прозвучал резко, почти рывком, нарушая тишину класса. Это был уже не голос Карла, а голос кого-то другого – настороженного, опасного.

Елена от неожиданности отступила на полшага.

– Мама… Мама хочет меня туда перевести. После семестра.

Что-то в его глазах сорвалось с цепи. На долю секунды по его лицу пробежала чистая, неконтролируемая паника – дикий, животный страх, который он тут же, с видимым усилием, подавил. Но след остался в чуть расширившихся зрачках, в резкой складке между бровями. Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию, и взял её руку. Его пальцы в тонкой перчатке были неестественно прохладными, почти холодными, но держали её крепко, будто боясь, что она уйдёт или растворится.