На частоте сердца

Я остановилась. Перечитала.

Это было честнее.

Я писала до полуночи.

* * *

В двенадцать десять, когда ответ был готов, я потянулась к телефону, чтобы поставить будильник.

На экране горело уведомление. Не новое. Старое, давно закреплённое вверху. Небольшая серая строчка в самом верху списка сообщений. Имя я не читала, потому что и так знала. Рядом дата: двенадцатое мая прошлого года.

Я не открывала его.

Нет, неправда. Открыла один раз, быстро, в ту же ночь, как открывают конверт со счетом: чтобы проверить сумму, не читая подробностей. Увидела, что там несколько строк. Увидела, что он написал их сам. Закрыла.

С тех пор оно висело там. Я не удаляла и не прятала. Просто не нажимала.

Палец завис над экраном.

Серое пятнышко, несколько слов, десять месяцев. Где-то на третьем этаже, в рубке, стоит стакан воды, который я не выпила.

Я нажала на будильник. Поставила на семь тридцать. Положила телефон экраном вниз.

Мафин мурлыкал во сне. Фонарь за окном мигал.

А я лежала в темноте и очень старалась не думать о том, что человек, который сегодня сказал мне про страх, знал о нём гораздо больше, чем я.

Глава 4. Ной. Первый эфир

В понедельник в семь сорок вечера в радиорубке пахло горячей пылью и чужим страхом.

Страх был не мой. Мой я знал давно и носил, как носят старую куртку: не замечая веса. Этот был другой, лёгкий, дрожащий, и шёл он от студии, где Хлоя в третий раз переставляла блокнот на столе.

— Он лежит криво, — сказал я в микрофон связи.

— Блокнот?

— Стол.

— Стол не может лежать криво.

— Он стоит криво. Но блокнот ты кладёшь ровно по краю, а свет падает неправильно. Тебе будет мешать блик.

Хлоя посмотрела на стол, потом на меня через стекло, и на её лице было выражение человека, которого поймали на чём-то личном.

— Ты следишь, как я кладу блокнот?

— Я слежу за светом.

— Конечно, — сказала она и сдвинула блокнот на два сантиметра вправо.

Блика не стало. Я кивнул и вернулся к пульту.

Сегодня я проверил всё трижды. Кабели, уровни, фильтры, резервный канал на случай, если школьный сервер упадёт, как он падал каждую вторую среду. Я составил список музыки: для начала мягкий инструментальный фон, без слов, чтобы не конкурировать с её голосом. Для середины что-нибудь тише. Для финала ничего. Я решил, что финал должен заканчиваться тишиной, и это решение мне нравилось, хотя я не знал, согласится ли с ним Хлоя.

Зои сидела на диване в студии и раскладывала письма по стопкам. С пятницы в ящике накопилось восемь штук. Зои назвала это «лавиной» и пять минут исполняла танец победы в коридоре, пока её не остановила уборщица.

— Итак, — сказала она, поднимая верхний листок. — Категория «любовь»: два. Категория «друзья»: два. Категория «семья»: ноль, но не потому что у людей нет проблем, а потому что они ещё не набрались смелости. Категория «лазанья в столовой»: три.

— Три? — переспросила Хлоя.

— Люди очень переживают. Один пишет, что она «пахнет предательством».

— Мы это не читаем в эфире.

— Ты уверена? — Зои покачала письмом. — Это самый честный текст из всех.

— Зои.

— Ладно, ладно. Но я оставлю на случай, если нам понадобится разрядка.

Хлоя засмеялась. Смех у неё был нервный, чуть выше, чем обычно, и я заметил, что резинка на левом запястье уже сильно растянута: она крутила её с самого прихода.

Я налил стакан воды и пошёл в студию.

Поставил рядом с блокнотом. Не сказал ничего.

— Я уже, — сказала она.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Стакан был полный утром. Ты не пила в обед. Не пила по дороге сюда.

Она открыла рот. Закрыла. Потом взяла стакан и выпила, не отрывая от меня глаз.

— Ты ужасный человек, — сказала она. — Знаешь об этом?

— Мне говорили.

— Кто?

— Ты. Только что.

Зои на диване издала звук, как будто подавилась печеньем, и быстро уткнулась в письма.

* * *

В семь пятьдесят пять я вернулся в рубку и надел наушники.

Тишина в эфире отличается от обычной. Она пустая, как стеклянная банка. Ты знаешь, что где-то есть слушатели, но не слышишь их. Тебе нужно просто довериться, что провод ведёт куда-то.

Я посмотрел на часы. На экране под ними горело число слушателей, которых система насчитала на подключении: ноль. Но это было ничего. До начала оставалось пять минут.

— Хлоя, — сказал я в микрофон связи. — Проверка.

— Слышу.

— Громче.

— Слышу!

— Не надо кричать.

— Ты сказал громче!

— Я сказал: проверка уровня. Не нужно орать.

Она засмеялась, и этот смех я записал в уровнях, как записывают погоду. Он был тёплым и хрипловатым на нижних нотах, а потом срывался вверх.

— Ной, — сказала она. — Если ты вдруг услышишь, что я вру или говорю глупости...

— Я не буду слушать.

— Нет. Если услышишь. Остановишь меня?

Я посмотрел на неё через стекло. Она сидела за столом, прямая, с руками на блокноте. Волосы всё-таки выбились из пучка, и несколько прядей лежали на щеке. Лицо у неё было очень серьёзным, и я вдруг понял, что она спрашивает не про эфир.

— Нет, — сказал я.

— Нет?

— Не остановлю. Ты сама услышишь.

Хлоя секунду молчала. Потом кивнула, медленно, и сказала:

— Ладно.

Я включил красную лампу над дверью.

— Эфир через десять секунд, — сказал я. — Девять. Восемь.

Зои на диване затаила дыхание и сжала в руках пакет с печеньем так, что оно захрустело. Хлоя поправила наушники. Положила ладони на стол. Вдохнула.

— Три. Два.

Я нажал кнопку, и лёгкая музыка пошла в эфир, как вода по трубе.

— Один.

* * *

— Добрый вечер, — сказала Хлоя.

Голос у неё был не такой, как в рубке. Он стал глубже, тише, медленнее. Это был голос, который она, наверное, берегла для особых случаев. Для тех, когда нужно сказать что-то по-настоящему. Он не рвался вверх. Он стелился.

— Меня зовут Хлоя Беннет, и вы слушаете школьное радио. Да, мы ещё существуем. Да, у нас теперь есть новый формат. И нет, это не очередная передача про то, как подготовиться к экзаменам. — Она улыбнулась, я услышал это в голосе. — Сегодня у нас вечер анонимных писем. Вы писали нам. Вы бросали записки в жёлтый ящик у библиотеки, про который, надеюсь, вы слышали, потому что моя подруга Зои повесила двенадцать плакатов и обещала расплакаться, если вы не придёте.

На диване Зои тихо взвизгнула и закрыла лицо руками.

— Мы здесь не для того, чтобы кого-то судить. И не для того, чтобы угадывать, кто вы. Это правило, и мы относимся к нему серьёзно. Мы здесь, чтобы слушать. Иногда это самое трудное, что можно сделать.

Она сделала паузу. Я ждал, что она заполнит её. Хлоя не заполнила. Пауза длилась ровно две секунды, и в эти две секунды я услышал, как её дыхание проходит через сетку микрофона, ровное и чуть дрожащее.

— Первое письмо.

Она развернула листок. Бумага зашелестела.

Я знал текст наизусть, хотя не читал. Просто слышал, как она читала его вслух в пятницу. Теперь её голос произнёс те же слова, но иначе, мягче, как человек, который вносит чужую вещь в дом и не хочет её уронить.

— «Мне кажется, я нравлюсь человеку. Он помнит мелочи обо мне, всегда рядом и иногда смотрит так, будто хочет что-то сказать. Но вдруг я просто всё придумал?»

Я убавил фоновую музыку на два децибела.

В студии стояла тишина, а в наушниках, в той части эфира, которая была только для нас, слышалось дыхание. Хлои. Зои. Моё собственное.

— Я хочу сказать, что на вопрос «вдруг я всё придумал» у меня есть ответ, и мне очень хочется, чтобы он был правильным, — произнесла Хлоя. — Вчера вечером я написала для вас целую речь. Про то, что нужно поговорить. Что молчание хуже отказа. Что нужно набраться смелости.

Она замолчала.

Я поднял глаза. Она смотрела не в блокнот. Она смотрела в стекло, на меня. Не прямо, чуть мимо, но достаточно, чтобы я знал: она знает, что я смотрю.

— Но потом, — сказала Хлоя, — один человек сказал мне, что советовать легко, когда не тебе придётся услышать ответ.

Меня как будто ударило током по позвоночнику.

— И я подумала: он прав. Мне легко говорить «поговори». Мне ничего не стоит произнести это слово. Тебе стоит всего. Поэтому я не скажу, что нужно сделать. Я скажу другое.

Она закрыла блокнот.

— Самое страшное в твоём письме, — произнесла она, — слово «придумал». Потому что оно значит, что ты уже готов отказаться от того, что чувствуешь, ещё до того, как кто-то сказал «нет». Ты уже закрываешь дверь изнутри. Не потому что сомневаешься в нём. Потому что боишься, что он тебя не выберет, и хочешь успеть первым.

Она сделала вдох.

Я перестал дышать.

— Я не знаю, придумал ли ты это. Никто не знает, кроме него. Но я знаю одно: если человек помнит мелочи о тебе, это не случайность. Мелочи не помнят случайно. Их запоминают, потому что человек слушал. Всерьёз. Это не доказательство. Но это не пустяк.

Тишина.

Она не заполнила её.

Я смотрел на счётчик секунд. Три. Четыре. Пять. Хлоя сидела неподвижно, ладони лежали на закрытом блокноте. Я видел, как её горло дёрнулось один раз. Видел, как пальцы левой руки легли на запястье и нашли резинку.

Шесть. Семь.

Я поднял ползунок музыки на одно деление. Совсем чуть-чуть. Чтобы тишина не была голой. Чтобы эти секунды было на что опереть.

Восемь.

— Иногда, — сказала Хлоя тихо, — самое смелое, что мы можем сделать, это перестать говорить и просто подождать. Посмотреть, что скажет другой человек. Не шутить. Не заполнять паузу.

Она подняла глаза на меня через стекло.

— Ной. А ты что думаешь?

Я не двигался.

В наушниках я услышал, как на диване Зои медленно опустила пакет с печеньем.

— Ты сказал, что говорить в эфире не будешь, — продолжила Хлоя в микрофон, и в голосе у неё было что-то такое, чего я не слышал раньше: тихая, почти виноватая решимость. — Но я думаю, ты должен. Хотя бы раз. Потому что ты замечаешь то, чего не замечаю я.

Она нажала кнопку на своём пульте, и в студии над моим микрофоном загорелась зелёная лампочка. Мой канал был открыт.

Первый раз в жизни я сидел перед включённым микрофоном и не знал, куда деть руки.

— Это нечестно, — сказал я.

Мой голос прошёл через эфир. Низкий, глухой, не мой. Я его почти не узнал.

— Знаю, — сказала Хлоя, и по голосу было слышно, что она улыбается. — Я импровизировала.

На диване Зои беззвучно закрыла рот обеими руками и затряслась.

Я смотрел на микрофон. Я знал, что нужно сказать. Я знал это с пятницы. Я знал это с мая.

— Я думаю, — сказал я медленно, — что тот, кто замечает мелочи, не придумывает. Он просто боится поверить в то, что видит.

Я остановился.

— Это всё.

Тишина длилась ровно три секунды. Потом Хлоя сказала:

— Спасибо.

И повторила, чуть громче, в сторону слушателей, в сторону серых динамиков в столовой и телефонов в карманах учеников:

— Спасибо.

Я выключил свой канал. Руки у меня были холодные. Ладони влажные. Сердце стучало в ушах так громко, что я боялся, как бы его не поймал чувствительный микрофон.

* * *

Мы вели эфир ещё тридцать пять минут.

Второе письмо было про друга, который перестал отвечать на сообщения. Третье про девочку, которая боялась пригласить подругу на день рождения, потому что дома не убрано. Четвёртое Зои выбрала лично, вручную, и оно оказалось про лазанью. Хлоя прочла его с таким серьёзным лицом, что я боялся, как бы Зои не лопнула, и ответила так, будто это обращение к ООН.

— Мы с вами, — сказала она в конце, — и мы вас слышим. Если вам кажется, что лазанья пахнет предательством, вы не одиноки.

Зои сползла с дивана на пол.

Музыка на выходе. Я плавно поднял её и дал ей закончить. Ровно на последней ноте выключил, и в эфире осталась тишина. Долгая, чистая, без единого звука. Я держал её десять секунд.

Потом погасил красную лампу.

— Эфир окончен, — сказал я.

Хлоя сидела за столом с открытыми глазами и смотрела прямо перед собой. Зои лежала на полу и тихо стонала от смеха. А мои пальцы всё ещё лежали на ползунках.

— Ну? — сказала Зои с пола. — Это было нормально?

— Это было, — медленно произнесла Хлоя, — самое страшное, что я делала в жизни.

— И?

— И я хочу сделать это ещё.

Она засмеялась. Зои вскочила с пола и бросилась её обнимать. Хлоя на секунду растерялась, а потом обняла в ответ, и над плечом Зои посмотрела на меня через стекло.

Я не отвёл взгляд.

На секунду она перестала смеяться. Потом тихо, одними губами, так, чтобы я прочёл, сказала:

Ты меня обманул.

Я покачал головой.

Это ты.

Она ещё секунду смотрела на меня. Потом зажмурилась, улыбнулась и уткнулась лицом в плечо Зои.

* * *

Цифры принесла Зои. В восемь пятьдесят она влетела в рубку, размахивая телефоном.

— Пятьдесят три!

— Что пятьдесят три? — спросила Хлоя.

— Слушателей! Онлайн! В пике! — Зои развернула экран. — Я проверила в статистике. Пятьдесят три человека. И это ещё не считая столовой и спортзала, где динамики включены. Хлоя, у нас было больше слушателей, чем за прошлый год!

— Не может быть.

— Может! Мне Дженна из девятого написала. Сказала, что их класс слушал в коридоре. Они сидели на полу у динамика!

Хлоя схватилась за рот. Я видел, как у неё блестят глаза, и отвернулся, будто проверял что-то в пульте.

— Сколько писем в ящике? — спросил я.

— Ещё не смотрела. Но уже три сообщения на сайте. Три!

Я кивнул. Достал из кармана телефон, чтобы написать отцу: «Всё нормально, задержусь». И увидел, что от него уже есть сообщение, пришедшее в 20:41.

Слышал. Маккензи прислала родителям ссылку. Хорошо говоришь.

Я перечитал три раза.

Отец писал сообщения короткими обрывками, без знаков препинания, словно экономил на буквах. «Слышал». Значит, он сидел на складе, в обеденный перерыв, с наушником в одном ухе. «Хорошо говоришь».

Я никогда не слышал, чтобы он так говорил.

Я набрал: «Спасибо». Стёр. Набрал: «Не за что». Стёр.

Отправил: «Ага».

Через минуту пришёл ответ: «Ага».

Я положил телефон в карман и вдруг понял, что улыбаюсь.

— Ты улыбаешься, — сказала Хлоя.

Я поднял глаза. Она стояла в дверях студии, прислонившись плечом к косяку. Волосы совсем растрепались. Щёки горели. В руке она держала стакан, пустой.

— Нет.

— Ной Харпер. Ты улыбаешься.

— Это мышцы.

— Какие?

— Лицевые.

— Это первый раз в жизни, когда я вижу, как они работают, — сказала Хлоя. — Записать в блокнот?

— Только после полуночи, — сказал я.

— За дополнительную плату?

— За очень большую.

Она засмеялась. И пошла к Зои, которая уже раскладывала на столе новые письма и вслух читала заголовки. Я остался у пульта.

В кармане куртки лежала сложенная бумажка. Не письмо. Я не писал писем. Просто вчерашняя записка: «Купить новый кабель, 3 метра, XLR». Я достал её, посмотрел на неровные буквы и вдруг понял, что рядом с этим пунктом в моём списке дел уже два года ничего не меняется. Нигде не было слова про колледж. Нигде не было слова про музыку. Нигде не было слова про то, что я хочу, а не что нужно.

Я сложил записку обратно.

В студии Хлоя громко смеялась над чем-то, что сказала Зои. Её голос был теплым и высоким, и сквозь стекло я слышал его почти без шума, как слышал бы без всякого микрофона.

Я не знал, что делать с тем, что случилось этим вечером. Хлоя сказала в эфире, что я замечаю то, чего не замечает она. Она не знала, что я замечаю. Она не знала, как давно.

Но она спросила. Первый раз за год она посмотрела на меня и спросила, что я думаю.

И я сказал.

Не про письмо. Не про человека, который боится поверить в то, что видит.

Я говорил про нас обоих. Но этого, к счастью, никто не слышал.

Кроме, может быть, одного человека.

Глава 5. Хлоя. Я не хочу быть причиной

Во вторник утром я впервые поняла, что у голоса есть лицо.

Не моё. Моё я знала. А то, которое появляется у человека в чужой голове, когда он слышит голос и пытается к нему что-нибудь приделать. Я шла по коридору к шкафчику, и на меня смотрели так, как смотрят на человека, который вчера вечером сказал в микрофон слишком много.

— Это ты была? — спросила девочка из девятого, остановившись так резко, что за ней чуть не врезался парень с виолончелью. — Вчера. На радио.

— Ну... возможно.

— Про лазанью!

— Это была Зои, — сказала я. — Лазанья полностью её идея.

— Это было лучшее, что я слушала за год, — серьёзно сказала девочка и убежала, пока я не успела придумать ответ.

У шкафчика меня уже ждали ещё двое. Один парень из параллельного класса сказал, что «в целом неплохо», что на языке старшеклассников означало высшую похвалу. Девочка, которую я вообще не знала, молча протянула мне записку, сложенную в маленький треугольник, и ушла. Записка гласила: «Спасибо, что не сказали, что надо просто быть смелым».

Я сунула её в карман и долго не могла застегнуть молнию на сумке.

Нельзя сказать, что мне не нравилось. Мне нравилось так, что было почти физически неловко. Как если бы тебе вдруг выдали новую кожу, на полразмера меньше, и теперь она везде жмёт.

— Беннет.

Я обернулась. Передо мной стоял Тайлер Рид из одиннадцатого «Б», капитан школьной команды по плаванию и обладатель самого громкого смеха в нашем коридоре. Он прищурился.

— Слушай, у меня вопрос. Это ты ведёшь «Спросите Хлою»?

Меня как будто ударили по затылку мокрым полотенцем.

— Что?

— Блог. «Спросите Хлою». Мне на днях ответили про мою ситуацию. — Он покраснел, но продолжал смотреть. — Там такая интонация... Ну, как в эфире. Ты даже слово «честно» так же ставишь.

— Это... совпадение, — сказала я.

— Угу, — Тайлер явно не поверил, но, видимо, решил, что хватит. — Ладно. Если вдруг это ты, мне просто хотелось сказать спасибо. За прошлый месяц.

Он ушёл. А я стояла, прижавшись спиной к шкафчику, и смотрела ему вслед.

Мой блог был анонимным. Это было важное условие. Люди писали мне, потому что я не была никем конкретным, потому что за «Хлоей» не стояло лица, которое можно встретить в столовой. Если они узнают, что это я, письма изменятся. Люди станут осторожнее. Станут красивее. Станут лучше. А мне были нужны не лучшие, а честные.

Я набрала Зои.

— У меня проблема, — сказала я вместо приветствия.

— У тебя всегда проблемы. Что на этот раз?

— Тайлер Рид узнал, что я веду блог.

— О, — сказала Зои. — Он красивый.

— Зои.

— Ладно. Серьёзно. Это плохо?

— Не знаю.

— Хлоя. Дыши. Ты три года ведёшь анонимный блог, и никто не догадался. Один человек понял по запятым. Это не катастрофа, это комплимент.

— Он понял по слову «честно».

— Тем более, — сказала Зои. — Значит, ты звучишь как ты. Это называется «личный стиль». Вот увидишь, к пятнице весь класс будет делать вид, что это он всегда знал.

Я закрыла глаза.

— Ты меня не успокаиваешь.

— Я пытаюсь, — сказала Зои. — Но давай после уроков. У меня для тебя кое-что есть. Девятнадцать писем.

— Что?

— Девятнадцать, — повторила она с таким наслаждением, как будто лично выиграла в лотерею. — В ящике. За ночь. Приходи ко мне, будем разбирать. Заодно познакомишься с Дэном. Он хочет с тобой поговорить про кота.

— Дэн знает про Мафина?

— Дэн знает про всех котов в радиусе пяти кварталов.

* * *

Квартира Зои находилась на втором этаже кирпичного дома рядом с автобусной остановкой. На лестнице пахло чем-то жареным и немного стиральным порошком. На коврике у двери лежали три пары обуви разного размера: женские туфли для работы, потрёпанные кроссовки Зои и крошечные синие ботинки с липучками.

— Дэн! — крикнула Зои, открывая дверь. — Мы пришли!

Из глубины квартиры донёсся топот, и в коридор выкатилась маленькая фигура в футболке с динозавром. Дэн был худой, лохматый, с огромными зелёными глазами, такими же, как у сестры, только без насмешки. В руках он держал планшет.

— Ты Хлоя? — спросил он.

— Я Хлоя.

— У тебя кот?

— Кот. Рыжий. Зовут Мафин.

— Он толстый?

— Очень.

— Сколько весит?

— Одиннадцать килограммов.

Дэн задумался, оценивая серьёзность цифры.

— Это нормально, — сказал он наконец. — Мой друг Макс говорит, что у них кот тринадцать. Но это, наверное, вранье.

— Наверное, — согласилась я.

— Ладно, — сказал Дэн и убежал обратно, довольный итогом переговоров.

Зои покачала головой.

— Вот так он знакомится. Обычно мне приходится объяснять всем, что он нормальный.

— Он нормальный.

— Он очень голодный. Подожди.

Она ушла на кухню и вернулась с пакетом печенья, которое, видимо, лежало где-то в стратегическом запасе. Мы расположились на полу в гостиной среди разбросанных игрушек, стопок школьных учебников и пары грязных носков, которые Зои пнула под диван с такой скоростью, что я сделала вид, что ничего не заметила.

На журнальном столике стояла обувная коробка с письмами. Зои высыпала их на ковёр.

Их оказалось не девятнадцать. Двадцать три. Зои сказала, что четыре пришли днём, пока мы были на уроках.

Мы сортировали их часа два. Зои делила на стопки: «любовь», «друзья», «семья», «школа», «неопределённое», «лазанья». Я читала, выбирала, откладывала в сторону те, на которые можно было ответить в эфире. Мне казалось, что я читаю чужие дневники, и каждый раз внутри что-то сжималось.

Письма были разные. Девочка писала, что боится своей учительницы музыки, но любит играть. Мальчик спрашивал, что делать, если лучший друг начал общаться с другой компанией. Кто-то умолял совета, как попросить прощения у человека, которого обидел полгода назад, и признавался, что с тех пор каждый раз переходит на другую сторону коридора. Я читала и думала: «Как же много людей, которые хотят сказать что-то, а не могут».

«Мы все так делаем».

Зои перебирала свою стопку молча. Обычно она комментировала каждое письмо, как футбольный матч. Но сейчас она читала медленно, иногда возвращаясь к началу. В какой-то момент она остановилась на одном листке и замерла.

— Что там? — спросила я.

— Ничего.

— Зои.

— Нет, правда. Просто... — Она протянула мне листок. — Прочти.

Бумага была не из тетради. Простая белая, из принтера, сложенная пополам. Почерк другой, чем в первом письме: крупный, торопливый, с наклоном влево. Строчки шли чуть вверх.

Я прочла.

«Мой лучший друг собирается уехать. Он ещё никому не сказал, но я знаю. Я вижу по тому, как он смотрит на карты и на сайты. Я хочу, чтобы он остался. Но если я попрошу, получится, что я заставляю его отказаться от мечты. Как правильно?»

Я прочла дважды. Потом подняла глаза.

Зои сидела, обхватив колени руками, и смотрела не на меня, а куда-то мимо, в окно, за которым медленно темнело.

— Это твой почерк? — спросила я осторожно.

— Нет, — сказала она слишком быстро. — Это не я. Я бы не стала писать, у меня нет лучшего друга, который уезжает. Ты же здесь.

— Конечно.

— Просто странно, — сказала Зои. — Что именно этот вопрос. Что люди придумывают такое.

— Угу.

Она взяла печенье, откусила, не почувствовала вкуса.

Правило номер один, подумала я. Никаких догадок.

Но я всё равно смотрела на Зои и думала о том, что она сама в последнее время ходит со странным выражением. И вспомнила, как на прошлой неделе она быстро убрала телефон, когда я подошла.

— Зои, — сказала я.

— Что?

— Всё в порядке?

— Всё отлично. — Она улыбнулась так широко, что стало понятно: нет. — Эй, давай лучше решим, какое выберем для четверга. Мне кажется, это нужно прочесть. Ты же не против?

Я смотрела на неё секунду. Две.

— Не против, — сказала я.

И не спросила больше ничего. Потому что чувствовала: это тот случай, когда вопрос будет похож на дверь, которую открывают без стука.

Из соседней комнаты донёсся детский голос:

— Зои! У меня закончилась зарядка!

— Сейчас!

Зои встала, потянулась и бросила на меня короткий, усталый взгляд.

— Дэн, — сказала она. — Вечный двигатель с батарейкой.

Мама Зои пришла в семь тридцать, когда мы уже убирали бумаги. Невысокая, тонкая женщина в форме медсестры с бейджем «Кэтрин Миллер» на груди. Она вошла, поставила сумку на пол и несколько секунд просто стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, с закрытыми глазами. Я видела её такой всего несколько мгновений, но этого хватило.

Потом она открыла глаза, увидела меня и улыбнулась.

— Хлоя! Зои много о тебе рассказывает. Ты радио ведёшь, да? Я слушала.

— Вы слушали?

— В автобусе, по пути домой. Зои скинула ссылку. — Она помолчала. — Ты хорошо говоришь. Очень по-настоящему.