На частоте сердца

В семь пятьдесят дверь открылась.

— Я знаю, что рано, — сказала Хлоя вместо приветствия. — Я просто не спала. То есть спала, но недолго. Придумала три формата, два названия и один сценарий первого эфира, а потом забыла, в чём была суть, и пришла разобраться.

В одной руке у неё был стакан кофе навынос, в другой блокнот, из которого торчали разноцветные закладки. Волосы собраны в пучок, из которого они уже начали выбираться, и на левом запястье чёрная резинка, которую она всегда крутила, пока говорила.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — она осеклась и огляделась. — Ты уже здесь. Давно?

— Недавно.

— Врёшь.

— Нет.

— У тебя замёрзший нос.

Я не стал отвечать. Она улыбнулась, не мне, а самой себе, и пошла к студии. Остановилась перед стеклом.

— Это новый?

— Да.

— Красивый. — Она подошла и осторожно коснулась кончиком пальца сетки. — Он как будто... с историей.

— Он с историей. Мне сказали, что принадлежал диджею.

— Врут.

— Знаю.

— Но красивый всё равно.

Она села на стул перед микрофоном, и я вернулся за пульт. Надел наушники. Нажал кнопку.

— Скажи что-нибудь.

— Что именно?

— Что угодно. Мне нужно проверить уровень.

Хлоя наклонилась к микрофону и сделала серьёзное лицо.

— Корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали, — произнесла она. — Мой кот считает, что тарелки существуют, чтобы их роняли. Это не шутка, это философская позиция. Ной Харпер ненавидит печенье. Нет, подожди, это неправда, просто он не любит, когда его ловят на том, что он любит печенье.

Я смотрел на ползунки.

— Всё в порядке? — спросила она. — Я что-то не то сказала?

— Нет. Ещё.

Она говорила. Про кота, про вчерашний дождь, про то, что в столовой ввели новый салат, который выглядит как наказание. Я слушал её голос в наушниках.

Раньше он был в старом микрофоне другим. Резче, острее. Все эти «с» и «ш» вылезали вперёд и царапали. Теперь они сгладились, и под ними проступило то, что всегда там было и чего не мог поймать плохой микрофон: тёплая хрипотца на нижних нотах, лёгкая улыбка в каждом слове, привычка слегка вздёргивать фразу вверх, будто она всегда немного удивлена тому, что говорит.

Я убрал палец с ползунка.

— Ной?

— Всё. Уровень выставлен.

Она сняла наушники, которые я дал ей, и посмотрела на меня через стекло. Что-то в её лице изменилось.

— Это я?

— В смысле?

— Ну, в наушниках. — Она коснулась уха, будто голос ещё оставался там. — Я думала, у меня голос как у мультяшной мыши. Все говорят, что он... высокий. А тут он... — Она запнулась. — Нормальный. Даже, наверное, приятный.

— Это ты, — сказал я.

— Ладно, — она тихо рассмеялась. — Тогда, видимо, дело в микрофоне.

— Видимо.

Я не сказал ей, что дело не в микрофоне. Что голос у неё был таким всегда. Что я слышал его в коридорах, в столовой, в пустой рубке.

Просто теперь она тоже его услышала.

* * *

Зои ворвалась в четыре. С ящиком.

Это была обувная коробка, оклеенная жёлтой бумагой и обмотанная серебристым скотчем так щедро, что она напоминала подарок, который долго собирали по частям. Сверху была прорезана щель. А на крышке красовалась надпись огромными красными буквами: ВСЁ, ЧТО МЫ НЕ СКАЗАЛИ.

Я посмотрел на надпись. Потом на Зои.

— Это же рабочая формулировка.

— Это же гениально, — возразила Зои. — Я нарисовала плакаты. Двенадцать штук. По одному на каждый этаж плюс столовая.

— Я не... — начал я.

— Пока рабочее, — спокойно сказала Хлоя из угла, не отрываясь от блокнота.

Зои посмотрела на неё. Потом на меня. Потом снова на неё, и в уголках её рта появилась очень подозрительная улыбка.

— Конечно, — сказала она. — Рабочее. Но люди уже читают.

— Читают? — переспросила Хлоя. — Ты что, уже повесила?

— Один. Для проверки. У главного входа.

Хлоя закрыла блокнот.

— Зои. Мы даже не обсудили, где повесим ящик.

— Вот и обсудим. Ной?

— Что?

— Ты же можешь его прикрутить. К стене. Чтобы не унесли.

— Могу.

— Прекрасно. Значит, вопрос решён. Хлоя, не смотри так. Это называется делегирование.

Я взял отвёртку и четыре самореза из верхнего ящика, там, где лежало яблоко, и закрыл ящик быстрее, чем нужно. Никто не заметил. Зои в этот момент объясняла Хлое, почему ящик обязательно должен быть жёлтым.

Мы повесили его у библиотеки, там, где коридор делает поворот и никто не стоит надолго. Зои держала коробку, Хлоя придерживала лестницу, хотя никакой лестницы не было, а был просто табурет. Я прикручивал. Руки работали сами. Я чувствовал плечом, как Хлоя стоит в полуметре, и старался не думать о полуметре.

— Криво, — сказала Зои.

— Нет.

— Левый край ниже.

— Он на уровне.

— Ты слепой?

— У меня есть уровень.

— У тебя есть уровень? — Хлоя засмеялась. — Серьёзно? Ты ходишь с уровнем?

— В рюкзаке.

— Ты ходишь с уровнем в рюкзаке.

— Это инструмент, — сказал я. — Не преступление.

Она смеялась, и я отвернулся к стене, чтобы она не увидела моего лица. Саморезы я закрутил чуть сильнее и дерево отозвалось тихим скрипом.

Потом мы стояли втроём и смотрели на жёлтый ящик на серой стене.

— Выглядит жалко, — сказала Зои.

— Выглядит как надежда, — сказала Хлоя.

— Это одно и то же.

* * *

Четверг и пятница прошли в ожидании.

Я каждое утро приходил на двадцать минут раньше и проверял ящик. В четверг он был пуст. Зои приписала к плакату мелким шрифтом «Пишите! Мы не кусаемся!» и нарисовала зубастый микрофон. В пятницу утром Хлоя тоже пришла пораньше, но не к ящику. Я заметил это, потому что она прошла мимо него быстро и почти демонстративно не повернула головы.

Она нервничала. Я знал это по тому, как она шагала: быстрее, чем обычно, и чуть выше поднимала подбородок. В четверг, пока мы настраивали уровни для пробного эфира, она вообще ни разу не остановилась. Рассказала нам три истории подряд, одну про соседку с попугаем, другую про дядю, который однажды угнал по ошибке чужую лодку, третью я не запомнил, потому что она начала её на середине и закончила на другой.

А потом посмотрела на часы и поняла, что прошло четыре часа, и она за это время не выпила ни глотка воды.

Я заметил это раньше. Просто не говорил.

Когда Хлоя ушла в студию, чтобы попробовать читать вслух вымышленное письмо, я налил воды из кулера в школьный пластиковый стакан и поставил на стол рядом с микрофоном. Молча. Без записки. Без жеста. Просто поставил и вернулся за пульт.

Она заметила через минуту, на середине фразы. Остановилась.

— Это мне?

— Это стакан.

— Я не просила.

— Ты не просила, — согласился я.

Она посмотрела на стакан. Потом на меня сквозь стекло. Потом взяла и выпила половину, очень медленно, будто проверяла, не отравлено ли.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

— Ты это заметил? Ну, что я не пью?

— Ага.

— Всегда?

Я сделал вид, что занят уровнем.

— Продолжай, — сказал я. — У тебя там была фраза про соседку.

Она ещё секунду смотрела на меня. Потом тихо хмыкнула, поправила резинку на запястье и вернулась к тексту. Но теперь стакан стоял рядом, и она поглядывала на него каждые две минуты, будто он сам мог что-то сказать.

А я думал о том, что она никогда не спрашивала, откуда я знаю. Просто приняла как факт. Как принимают, что вода мокрая.

* * *

В пятницу, в семь сорок, я стоял у жёлтого ящика.

Коридор был почти пустым. Где-то внизу хлопнула дверь, уборщица катила ведро, и колёса отстукивали на плитке неровный ритм. Из окна падал косой утренний свет. Он ложился на стену, на плакат Зои с зубастым микрофоном, на серебристый скотч, который уже начал отклеиваться на углу.

Я не собирался проверять ящик. Я просто шёл мимо.

Но рука сама потянулась к крышке.

Бумажная щель была чуть шире, чем нужно. Внутри что-то белело.

Я открыл крышку.

Внутри лежал один-единственный сложенный листок. Тетрадный, в клетку, сложенный вчетверо и перегнутый, как складывают письма, которые писали долго и не хотели, чтобы их открыли случайно.

На секунду я просто смотрел на него.

Потом взял. Бумага была лёгкой. Слишком лёгкой для того, что в ней, наверное, было написано.

Первым делом я подумал: не мне. Это самое разумное, что можно подумать. Это письмо чужое, для чужого эфира, от неизвестного человека, который, может быть, сидит сейчас в классе на первом этаже и ждёт, прочтут ли его вопрос.

Вторым делом подумал: надо отдать Хлое.

Третьим: не сейчас.

Я сунул листок во внутренний карман куртки, не разворачивая. Закрыл ящик. Расправил отклеившийся уголок скотча и прижал его большим пальцем, пока клей не схватился.

Потом пошёл наверх, на третий этаж, и бумага лежала у меня под курткой, у самого сердца, легко и неподвижно.

Я шёл и слушал, как она шуршит при каждом шаге.

У неё была своя частота.

Совсем тихая.

Но я уже знал, что не смогу её не слышать.

Глава 3. Хлоя. Первое письмо

В пятницу я прошла мимо жёлтого ящика так быстро, что едва не сбила первоклассника с рюкзаком размером с него самого.

Я не собиралась проверять. Это принципиальная позиция. Если проверить ящик и найти его пустым, это будет провал. Если проверить и найти там что-нибудь, это будет ответственность. А если не проверять вообще, можно оставаться в приятном состоянии неопределённости, где у проекта всё ещё есть шансы.

Зои называет это «стратегией страуса». Я называю это «управлением ожиданиями».

— Ты опять не посмотрела, — сказала Зои на перемене, догоняя меня у шкафчиков. Она жевала что-то в ярко-оранжевой упаковке и выглядела так, будто всю ночь не спала, но абсолютно этим довольна. — Два дня прошло. Два!

— Люди не пишут письма в ящики в первые два дня. Им нужно время, чтобы собраться с духом.

— Или чтобы забыть.

— Спасибо, Зои. Очень поддерживающе.

— Я поддерживаю реальностью, — она хлопнула дверцей моего шкафчика, которая не закрывалась без этого жеста. — Ладно, иди. У тебя алгебра. Постарайся не писать на полях «Привет, дорогие слушатели».

Я один раз так сделала. Один. В прошлом году. Меня до сих пор помнят.

Весь день я ходила по школе и считала шаги до третьего этажа. К четырём часам набралось, по ощущениям, около миллиона.

* * *

Ной сидел за пультом спиной к двери. На столе рядом с ним стоял стакан с водой и я решила не обращать на него внимания. Если что-то не замечать достаточно долго, оно перестаёт быть событием.

— Привет, — сказала я.

— Привет.

— Ничего не слышно?

— Что?

— Ну, от ящика. Зои уверена, что мы прогорели.

Ной не ответил сразу. Он снял наушники, положил их на пульт, потом повернулся ко мне вместе со стулом. Лицо у него было такое же спокойное, как всегда. Но руку он держал в кармане толстовки, и я заметила это, потому что заметить подобное было моей профессией.

— Сегодня утром, — сказал он. — Одно.

Он вытащил из кармана сложенный вчетверо листок в клетку и положил на пульт, между нами.

Я посмотрела на него. Листок казался меньше, чем должен был, и белым на сером фоне.

— Одно? — повторила я. — Письмо?

— Ага.

— Настоящее? Не «привет, вы лохи» и не рисунок?

— Не рисунок.

— Ты его читал?

— Нет.

Я подняла глаза.

— Совсем?

— Это не моё письмо, — сказал Ной.

Это прозвучало слишком просто. Как будто тут не было вопроса. Я хотела спросить: «А почему ты сразу не принёс?» — но слова застряли. Не знаю почему. Что-то в том, как он положил руку на край пульта, заставило меня промолчать.

— Хорошо, — сказала я. — Спасибо.

Листок я взяла осторожно, почти сразу развернула. Бумага была мягкая, с заломами, и по ней сразу было видно, что её сворачивали и разворачивали много раз, прежде чем отправить. Почерк мелкий, ровный, очень аккуратный. Такой бывает у людей, которые думают над каждой буквой.

Я прочла вслух. Потому что так читают письма, адресованные эфиру. Потому что молча бы не смогла.

— «Мне кажется, я нравлюсь человеку. Он помнит мелочи обо мне, всегда рядом и иногда смотрит так, будто хочет что-то сказать. Но вдруг я просто всё придумал?»

Дочитав, я долго стояла с листком в руках.

В рубке было тихо.

— Вот, — сказала я наконец. — Вот то, ради чего мы всё это затеяли.

— Ага.

— Нет, правда. Смотри. Это же просто... — Я подбирала слово. — Это ровно то, что люди не говорят. И пишут. Он же не спрашивает «что делать». Он спрашивает, не сошёл ли он с ума.

— Ага, — повторил Ной.

Я села на край дивана в студии, не выпуская листок.

— Знаешь, что мне нравится? — спросила я. — «Иногда смотрит так, будто хочет что-то сказать». Это же очень точно. Я видела такие взгляды. Когда человек хочет сказать, но не говорит, и ты понимаешь по тому, как он набирает воздух.

Ной ничего не ответил. Он стал занят проверкой кабеля.

— Ответ очевидный, — продолжила я. — Нужно поговорить. Прямо. Без намёков, без вот этих «а вдруг». Просто пойти и спросить: «Слушай, мы друг другу нравимся или мне кажется?» Конечно, это страшно, но всё лучше, чем гадать месяцами.

— Мгхм.

— Ты согласен?

Пауза. Три секунды. Четыре.

Я собиралась заполнить её, но не стала.

— Легко советовать, — сказал Ной тихо, — когда не тебе придётся услышать ответ.

Я моргнула.

Он не смотрел на меня. Он смотрел на кабель в своих руках, наматывал его на ладонь ровными кольцами, и голос у него был не сердитым и не насмешливым. Просто очень ровным.

— Но это же... — начала я.

— Это не критика, — сказал он. — Просто наблюдение.

— Нет, подожди. Ты что, считаешь, что мне не стоит так отвечать?

— Я считаю, что тому, кто написал это письмо, страшнее, чем ты думаешь.

— Я знаю, что ему страшно.

— Знаешь, — согласился Ной. — Но не как он.

Он закончил наматывать кабель и повесил его на крючок. Потом надел наушники и повернулся к пульту, и разговор закончился так же, как начинался: тихо, без объявления.

А я осталась сидеть на диване и держать письмо. Что-то в его фразе зацепилось и не отпускало.

Не как он.

Он сказал это так, будто знал, как именно страшно. Не вообще, не в теории. Как человек, который это пробовал.

Я посмотрела на его спину. Серая футболка, острые лопатки, чуть склонённая голова. Из-под наушника выбивалась прядь тёмных волос.

Год назад я видела эту спину совсем рядом.

Нет. Не думай об этом.

Я встряхнулась и сказала громко и весело, своим радиоголосом:

— Так, команда! У нас есть письмо. Что дальше?

* * *

Зои влетела через десять минут и сразу заметила листок в моих руках.

— Оно есть! — Она остановилась на пороге и прижала ладонь к груди. — Оно настоящее! Ты видишь? Это настоящее письмо!

— Тише, — сказала я. — Ты его спугнёшь.

— Дай прочитать.

— Я только что прочла вслух. Ты опоздала.

— Тогда ещё раз.

Я прочла ещё раз. Зои слушала, прищурившись, и губы у неё слегка шевелились.

— Это любовное, — сказала она, когда я закончила.

— Это про неуверенность.

— Это любовное. — Зои взяла листок, перевернула и посмотрела на обратную сторону, будто там мог быть адрес. — Почерк мелкий. Аккуратный. Скорее мальчик. Или педантичная девочка. Такие люди обычно в десятом или одиннадцатом. Хлоя, как ты думаешь, кто это?

— Не знаю.

— Но ты же можешь догадаться!

— Нет, не могу. И не хочу.

Зои посмотрела на меня удивлённо.

— Ты что, не хочешь знать?

— Зои, это анонимные письма. — Я забрала листок и осторожно сложила его по старым сгибам. — Весь смысл в том, что мы не знаем. Если мы начнём гадать, кто это написал, люди перестанут писать. Нужно сразу договориться. Правило номер один: никаких догадок. Мы не спрашиваем, не выясняем, не сравниваем почерки. Мы просто отвечаем.

Зои открыла рот, закрыла, снова открыла.

— То есть даже мне нельзя?

— Особенно тебе.

— Почему «особенно»?

— Потому что ты через два дня выложила бы список подозреваемых в классный чат.

Зои посмотрела на потолок с видом оскорблённого достоинства.

— Это было один раз, — сказала она. — И он был обоснованный.

— Правило номер один, — повторила я твёрдо. — Ной?

Он не обернулся.

— Принято, — сказал он.

— Принято, — вздохнула Зои. — Но если я случайно что-то увижу...

— Не увидишь.

— А если...

— Зои.

— Ладно, ладно. — Она подняла обе ладони. — Правило номер один. Никаких догадок. Клянусь печеньем.

Это была её самая серьёзная клятва.

Я положила письмо в блокнот, между страницами, на самом видном месте, и закрыла.

* * *

Мы сидели до шести, разбирая формат первого эфира.

Первое: он будет вечером, в восемь, чтобы не мешать урокам, но чтобы все успели вернуться из кружков. Второе: длина сорок минут, не больше. Третье: начало и конец с музыкой, а между ними голос Хлои и Ноя. Ной сказал, что в эфире он говорить не будет. Я сказала, что будет. Он сказал, что нет. Мы это обсудили с интонацией людей, которые заранее знают, чем закончится спор, но всё равно считают нужным его провести.

— Ты же как-то должен представиться, — сказала я. — Люди должны знать, кто за звуком.

— Они знают, что за звуком кто-то есть.

— Это не одно и то же.

— Это ровно одно и то же. Хороший звук тот, который не замечают.

— Как хороший звукорежиссёр? — подсказала Зои с дивана.

— Именно.

— Скучно, — сказала она.

— Профессионально, — сказал Ной.

— Скучно профессионально.

Он не ответил, но уголок его рта чуть дрогнул. Я заметила. Потому что искала.

Нет, не искала. Просто заметила.

Мы с Зои вдвоём набросали план: вступление, два письма, музыкальная пауза, ещё два письма, прощание. Если писем будет мало, я придумаю вопросы сама. Если много, будем растягивать на две недели. Если ни одного, то мы, наверное, прогорим, но красиво.

В шесть Зои убежала забирать брата Дэна из продлёнки. В полседьмого я собрала блокнот. Ной всё ещё сидел за пультом. Я не знала, чем он занимается. Крутил какие-то ручки, смотрел на какие-то лампочки, и вид у него был такой, как будто так он может сидеть вечно.

— Ты не уходишь? — спросила я.

— Позже.

— Тебя отец ждёт?

— Отец по пятницам берёт дополнительную смену.

— А.

Я стояла в дверях и вдруг поняла, что не хочу уходить. Не потому что скучно или одиноко. Просто в рубке было хорошо: тёплый воздух, запах пластика, ровный свет лампочек на пульте, и тишина, в которой не нужно было ничего заполнять.

— Ладно, — сказала я. — Тогда до понедельника.

— До понедельника.

Я вышла, прикрыла за собой дверь и вдруг вспомнила: стакан. Он стоял на пульте полный и нетронутый. Я так и не выпила ни глотка.

Я хотела вернуться. Но не вернулась.

* * *

Дома пахло карри и мамиными духами. Эти два запаха всегда шли вместе, потому что мама готовила в рабочем костюме, не снимая жемчужных серёжек, как будто у каждого ужина была своя повестка.

— Хлоя, — позвала она из кухни. — Руки мыть.

— Мыла.

— Не мыла.

Я помыла. Это была наша привычная партия, и мы обе знали все реплики.

За столом сидел отец с планшетом и читал новости, не поднимая глаз. Рядом на стуле лежал наш кот Мафин, толстый, рыжий и абсолютно уверенный, что стул принадлежит ему по праву рождения. Когда я села, Мафин открыл один глаз, оценил обстановку и демонстративно отвернулся.

— Он на тебя обижен, — сообщил папа, не отрываясь от экрана. — Говорит, ты вчера пришла поздно и не рассказала ему про свой день.

— Скажи ему, что у меня сложный период.

— Он говорит, у него тоже.

— У него? У него единственная проблема в жизни — миска с кормом.

— Миска с кормом, — серьёзно сказал папа, — это экзистенциальный вопрос.

Мама поставила на стол блюдо с рисом и села напротив. Спина у неё была прямая, как всегда, а взгляд внимательный: она собиралась задать вопрос и уже знала, какой ответ хочет услышать.

— Как день? — спросила она.

— Нормально.

— А радио?

— Идёт.

— Хорошо. — Мама взяла вилку. — Хлоя, я хотела с тобой поговорить. Через две недели в университете проходит день открытых дверей. Юридический факультет. Я записала нас обеих.

Я замерла с ложкой над тарелкой.

— Мам...

— Просто посмотреть. Ничего не обязывает. Там будут преподаватели, студенты, можно задать вопросы. Ты же всегда хорошо говорила. Это очень пригодится. Адвокатам нужен голос.

Голос.

Ну конечно.

— Мне всего семнадцать, — сказала я. — Я ещё не...

— Я понимаю, что ты не решила. Но подать документы нужно к зиме, а подготовка занимает время. Это просто экскурсия.

Папа поднял глаза от планшета и посмотрел на меня поверх очков. Он не вмешивался. Он никогда не вмешивался, но смотрел так, будто готов вмешаться, если я подам сигнал. Я ему сигнал никогда не подавала. Не знаю почему. Наверное, потому что вмешательство означало бы, что есть спор, а у нас в семье споров не было. Были тихие согласия, о которых никто не просил.

— Хорошо, — сказала я.

Мама улыбнулась. Тёплой, довольной улыбкой человека, у которого всё идёт по плану.

— Умница, — сказала она.

Я кивнула и положила в рот ложку риса. Он был вкусный, острый, с мягким привкусом кардамона, и я жевала его долго, чтобы не нужно было говорить.

Кивать — это мой главный талант. Я уже давно это поняла.

* * *

В комнате я включила настольную лампу, свалила рюкзак на стул и села на кровать, подтянув ноги. Мафин пришёл следом, тяжело запрыгнул на одеяло и улёгся у меня на коленях, как шерстяная грелка.

— Предатель, — сказала я ему. — Только что обижался.

Мафин зевнул.

Блокнот лежал на коленях. Я открыла его на нужной странице. Письмо лежало там, где я его оставила. Развернула.

Читая, я пыталась услышать, как оно звучит. Не слова, а голос, который их написал. Мальчик или девочка? Тихий или громкий? Смешной или серьёзный? Но слова не открывали ничего. Только аккуратные буквы, написанные ровным почерком, и пустота за ними.

Но вдруг я просто всё придумал?

Ответ я знала. Конечно, знала. Нужно поговорить. Это же очевидно. Я писала это десятки раз, в блоге, в личных сообщениях, в комментариях. Я говорила людям, что молчание ничего не решает. Что неопределённость хуже отказа. Что смелость не в том, чтобы не бояться, а в том, чтобы сказать, даже когда страшно.

Я написала это в первых строчках черновика. Потом написала ещё. Потом остановилась.

Легко советовать, когда не тебе придётся услышать ответ.

Я зачеркнула строчку. Потом зачеркнула следующую. Потом сидела, глядя на лист, исписанный и перечёркнутый, пока Мафин не боднул меня головой в локоть, требуя внимания.

— Он ведь был прав, — сказала я вслух. — Да? Чуть-чуть?

Мафин мяукнул.

— Спасибо. Очень помогаешь.

Я отложила блокнот, достала телефон, и в тот момент, когда уже собиралась написать Зои, пальцы сами открыли приложение для заметок. Нажали красный кружок записи.

Старая привычка. Только не для того, чтобы отвечать.

— Привет, — шёпотом сказала я в телефон, натягивая одеяло на голову. — Это, как всегда, я. Сорок вторая заметка. Сегодня у меня есть настоящее письмо. Первое настоящее. И я совершенно не знаю, что сказать.

Я замолчала. Шорох одеяла, дыхание, тиканье часов где-то над кроватью.

— Я консультант по чужим чувствам, — сказала я. — Я могу объяснить, что делать, когда тебе кажется, что человек к тебе что-то чувствует. Знаю все правильные слова. Я могла бы читать лекции. Но почему-то, когда он сказал эту фразу...

Я остановилась.

— Не он. Не «он». Ной. Он просто сказал, что мне легко советовать. И почему-то это... — Я подбирала слова. — Это не обидело. Это просто попало. Куда-то. Туда, где обычно у меня шутка.

Пауза.

— Это странно, да? Что человек, который говорит двадцать слов в день, может...

Я замолчала. Потом выключила запись, не договорив.

Мафин лежал на коленях тёплой тяжестью, мурлыча почти беззвучно. За окном мигал фонарь, отбрасывая на потолок оранжевое пятно.

Я лежала и думала про письмо, про почерк, про стакан воды, который так и остался нетронутым на пульте. Думала про то, что завтра суббота, а я уже скучаю по этой комнате без окон, пахнущей горячим пластиком.

Я открыла блокнот и начала писать ответ заново. Теперь медленно, обдумывая каждое слово.

Дорогой друг. Мне кажется, что самое страшное в твоём письме не вопрос, а слово «придумал». Потому что оно значит, что ты уже готов отказаться от того, что чувствуешь, ещё до того, как кто-то сказал «нет».