На частоте сердца

— Ты читаешь, — сказал он.

— Да, я должна, это же для эфира.

— Не читай целиком.

— Что?

— Письмо. — Он помолчал. — Не читай в эфире целиком.

Я опустила листок.

— Почему?

Ной никогда не вмешивался в выбор писем. Он считал, что это моя территория: его дело звук, моё слова. И вдруг он стоял у стекла и просил меня о чём-то, и голос у него был такой тихий, что я едва слышала.

— Потому что оно слишком личное, — сказал он. — Тот, кто его написал, мог не рассчитывать, что мы прочитаем его вслух. Лучше... пересказать. Или вообще пропустить.

— Но мы же всё читаем.

— Это письмо другое.

— Чем?

Ной не ответил сразу. Что-то мелькнуло у него в лице, что-то быстрое, как тень от пролетевшей птицы.

— Просто другое, — сказал он.

Я посмотрела на него долго. Может, секунд пять. Потом на Зои, которая изучала потолок с таким вниманием, будто там была карта сокровищ. Потом на мистера Маккензи, который сидел в углу и делал вид, что его здесь нет.

И решила, что понимаю.

Конечно. Он боится нарушить чужую приватность. Это же очень по-ноевски: быть тем человеком, который первым говорит, что нельзя заходить за черту. Тот, кто написал письмо, использовал печатные буквы, значит, скрывается. И Ной, как звукорежиссёр и просто как человек, чувствует это острее меня.

— Хорошо, — сказала я. — Не буду читать целиком.

— Спасибо.

Он кивнул. И, по-моему, выдохнул. Совсем тихо, едва слышно. Но я услышала.

Я не придала этому значения.

* * *

Эфир прошёл хорошо. Лучше, чем хорошо.

Мы начали в восемь. Красная лампа, ровная музыка, Ной в наушниках, и голос, который у меня вдруг стал совсем другим, чем два месяца назад: ниже, спокойнее, свободнее. Я читала письма, отвечала, ловила паузы. Не заполняла. Не боялась.

Первый вопрос был про дружбу. Девочка писала, что лучшая подруга после лета стала общаться с другими людьми, и она не понимает, что сделала не так. Я ответила про то, что иногда люди растут в разные стороны не потому, что кто-то виноват. Что это больно, но не всегда значит конец.