Развод в 45. Ты выбрал его

Лилианна Роуз

Развод в 45. Ты выбрал его

Глава 1. Последний рабочий день

На моем столе стояла коробка из-под смесителя. Олег нашел ее на складе и аккуратно загнул внутрь четыре клапана, чтобы я не ободрала пальцы о скобы.

— Вот, — сказал он. — Под мелочи. Тубусы в багажник положим отдельно.

Я посмотрела на коробку, потом на него. Двадцать три года мы были женаты. Вместе придумали название фирмы, вместе выбирали этот стол, по очереди засыпали над первыми заказами, когда Ева была маленькой. Теперь он заботился о том, чтобы я удобно вынесла свои мелочи.

— Спасибо. Справлюсь.

— Я не в том смысле.

— А я в том.

Он помолчал, опустив ладонь на спинку стула. Кольца на его руке уже не было. Я заметила это еще в феврале, когда мы перестали быть мужем и женой, и каждый раз все равно смотрела на светлую полоску кожи, как будто там могло появиться что-то другое.

За стеклянной перегородкой Людмила разговаривала по телефону с заказчицей. Она придерживала телефон плечом, листала каталог и одновременно показывала мне два пальца: две минуты. Я кивнула. У клиентки, судя по долетавшим словам, опять не помещалась посудомоечная машина. Обычная рабочая пятница. Снаружи по подоконнику стекала апрельская вода, в приемной пахло кофе и свежим картоном. В моей жизни все кончилось, а здесь следовало уточнить размер проема.

— Деньги пришли? — спросил Олег.

— Пришли.

— Всю сумму проверь.

— Проверила.

Я продала ему свою долю без суда и публичной драки. Несколько месяцев считали, спорили, уточняли. Олег не пытался убедить меня, будто двадцать лет я просто сидела рядом, пока он строил дело. Я придумала больше половины наших первых проектов, потом научила людей делать то, что когда-то могла только сама. С этим он спорить не стал. Его подпись под соглашением оказалась куда честнее обещаний, которые он давал мне дома.

Я открыла нижний ящик. Там лежали запасные очки, рулетка с треснувшим корпусом, длинная линейка, два подаренных заказчиками блокнота. В одном Ева в десять лет нарисовала нас троих возле дома. Папа с портфелем, мама с огромными ножницами, хотя никакими ножницами я на работе почти не пользовалась. Она перепутала меня с парикмахером и ужасно обиделась, когда мы засмеялись.

Лист с рисунком я вынула. Блокнот оставила.

— Оксана, — начал Олег. — Я еще раз подумал насчет проектов.

Я закрыла ящик коленом, потому что руки были заняты.

— Мы уже договорились.

— Я знаю. Речь не про долю. Ты можешь вести заказы отдельно. На своих условиях. Мы дадим производство, монтаж, место для встреч. Назовем это партнерством, если тебе так удобнее.

Если тебе так удобнее. Он очень любил эту фразу. Ею можно было обернуть что угодно, от семейного отпуска до неприятного разговора, и получить видимость моего выбора.

— Под вашей маркой?

— Ну а зачем терять узнаваемость? Люди нас знают.

— Нас больше нет.

— Я про фирму.

— И я про фирму.

Олег потер переносицу. Я видела, что он действительно считает предложение разумным. Оно и было разумным. Мне не пришлось бы искать помещение, знакомиться с представителями других производств, объяснять незнакомым мастерам, почему я иногда по полчаса спорю из-за одного ящика. Я получила бы привычный стол, привычный телефон и возможность каждый день видеть, как человек, который предавал меня с ноября, а может, и раньше, спокойно идет пить кофе.

Нет. Раньше ноября — это я уже додумывала. В ноябре я узнала про Яну. Олег подтвердил, что у них отношения, и с тех пор не имело смысла перебирать даты так, будто более короткий срок сделал бы их безобидными.

— Я не буду вести здесь проекты, — сказала я. — Даже под вывеской партнерства.

— Хорошо. Не буду уговаривать.

Он отступил от стула. Он даже не попробовал возразить. Я уставилась на его руку, отпустившую спинку стула, и разозлилась на себя: только что хотела, чтобы он перестал. Теперь мне не нравилось, что перестал.

Я положила в коробку очки, линейку и рисунок, прикрыла его вторым блокнотом. Под ним устроила тонкую папку с личными снимками и копиями старых эскизов. Рабочие файлы оставались в фирме, а эти листы я хранила для себя: на обороте одного был отпечаток маленькой Евиной ладони, на другом — мое сердитое замечание самой себе. На фотографиях попадалось больше людей, чем мебели. Я снимала их между делом, когда еще никто не думал, что эти обычные дни захочется вспоминать. Рулетку оставила на столе. Корпус давно пора было заменить, но в руке она сидела лучше новой.

— Забери, — сказал Олег.

— Она фирменная.

— Оксана, это рулетка.

Я сунула ее к очкам. Не стоило делать последний день еще мельче, чем он был.

Людмила вошла без стука, прикрыла за собой дверь и поставила рядом с коробкой чашку.

— Остынет. Твой, без сахара.

— Спасибо.

— Мы тут собрались ненадолго. Ребята со склада пришли. Виктор с Павлом на полчаса задержались, у них потом выезд. Ты выйдешь?

Я приготовилась к этому и все равно не была готова. Когда утром Люда спросила, нужно ли заказывать пирог, я сказала: не надо устраивать проводы. Она ответила: тогда просто выпьем чай. Оказалось, между этими двумя вещами помещалось ровно столько людей, сколько я не хотела сейчас видеть.

Олег вышел первым. Я стояла у окна, держала чашку и смотрела на мокрый край соседней крыши.

— Ксан, — тихо сказала Люда. — Можно и не выходить. Я разгоню.

— Они же пришли.

— Не на представление.

Я обернулась. У нее было такое осторожное лицо, что захотелось попросить ее злиться, торопиться, ругаться из-за потерянного счета, делать что угодно, только не разговаривать со мной как с хрупкой вещью.

— Помада не размазалась?

— Нет.

— Тогда пошли.

На широком столе в переговорной стояли две коробки печенья, чайник и маленький букет желтых тюльпанов. Никакого пирога. Я была благодарна Люде за это больше, чем могла бы сказать.

Павел подвинул мне стул. Роман, младший из монтажников, отступил от окна, пряча в карман телефон. Виктор стоял у торца стола в темной рубашке, с закатанными рукавами. Он редко появлялся в офисе без рабочей куртки, и я вдруг заметила, что за одиннадцать лет почти не видела его обычным человеком, которому тоже надо по утрам выбирать одежду.

— Оксана, — сказал он, — я от наших. Спасибо за то, что вы не рисовали крепеж там, куда никакой человек не доберется.

Все засмеялись. Я тоже, хотя один такой проект сразу вспомнила.

— Рисовала. Ты еще фотографию прислал, где Павел лежит в шкафу.

— Так это после фотографии перестали.

— Я тогда просила сначала снять дверцу.

— А Павел решил доказать, что гибкий, — добавил Роман.

Павел покраснел и махнул рукой:

— Один раз было.

Я смеялась вместе с ними и уже не боялась, что сейчас начнут жалеть жену начальника. Здесь помнили и мой неудачный чертеж.

Людмила вручила мне тюльпаны. Потом говорили о первом салоне, где зимой дуло из двери, о заказчице, которая хотела шкаф для одной-единственной шляпы, о нашем старом принтере. Олег стоял немного в стороне, улыбался знакомым шуткам. Он был частью всего этого, как бы мне ни хотелось вычеркнуть его из комнаты.

Я сказала спасибо. Без речи. Если бы начала вспоминать по порядку, не закончила бы до вечера.

— А вы теперь где будете? — спросил Роман.

— Пока ищу помещение.

— Свое открываете?

— Студию. Небольшую.

— Здорово.

Он сказал искренне. Люда кивнула, Павел пожелал удачи. Я ждала, что разговор как-нибудь сам перейдет с моего ухода на будущую встречу. Кто-нибудь предложит выбраться всем вместе, назовет место, спросит, когда я свободна. Вместо этого Павел напомнил Роману про погрузку в понедельник, Люда проверила телефон. У них уже было завтра, в котором не требовалось специально искать друг друга. Мне теперь предстояло договариваться даже о простом чае.

Все это я понимала. И все равно ждала, пока Люда не убрала со стола чайник.

Виктор посмотрел на часы.

— Нам пора. Там к трем ждут.

— Конечно.

Он взял со стула куртку и подошел ко мне.

— Удачи вам, Оксана. Правда.

— Спасибо. И вам.

Мы пожали руки. Его ладонь была теплой, с грубой полоской кожи у основания пальцев. Я знала эти руки по чертежам и фотографиям: вот он держит петлю, вот показывает, почему не сойдется угол, вот придерживает край тяжелой двери. Сейчас они просто отпустили мою руку.

Через десять минут переговорная опустела. Люда понесла чашки на кухню, кто-то позвонил в дверь, Олег ушел отвечать на звонок поставщика. Я вернулась за коробкой. На столе осталось светлое прямоугольное пятно на месте органайзера, простоявшего там много лет.

Я взяла тубусы, но они выскользнули из-под локтя и покатились к стене.

— Подожди, — сказала Люда.

Она подняла их, не предлагая вызвать Олега. Мы вдвоем донесли вещи до моей машины. Тюльпаны пришлось уложить на пассажирское сиденье, завернув стебли в бумагу, чтобы вода не капала на обивку.

— В воскресенье позвонишь? — спросила она.

— Ты занята?

— У мамы обед. Вечером свободна.

— Позвоню.

Она задержалась у открытой дверцы.

— Я за тебя очень рада. И очень переживаю. Можно сразу и то и другое?

— Можно.

Мы обнялись. Я чувствовала через ее тонкую куртку жесткий край телефона в кармане и думала, что вот это настоящее прощание, а не печенье за столом.

Когда Люда ушла, я еще несколько минут сидела в машине. Фирменная табличка висела над входом, и мое отражение дробилось в стекле на отдельные темные пятна. Завтра здесь будут принимать клиентов. В понедельник Виктор привезет монтажников. Олег опять что-нибудь придумает, кому-нибудь позвонит, на чем-нибудь сэкономит. Все это произойдет без меня.

На телефоне мигало напоминание: в субботу, одиннадцать часов, посмотреть комнату на Советской. Я сама поставила его три дня назад, когда еще надеялась, что от записи в календаре станет не так страшно.

Я нажала на адрес, проверила дорогу и завела двигатель. Коробка тихо зашуршала на заднем сиденье. В ней лежало меньше, чем я ожидала. Завтра я повезу ее на Советскую. Если комната подойдет.

Глава 2. Комната без вывески

Светлана опаздывала на семь минут, а я успела решить, что помещение уже сдали кому-нибудь более убедительному. Я стояла на площадке второго этажа, смотрела на дверь с пустой рамкой для таблички и злилась на собственное желание понравиться незнакомой женщине.

Внизу работал магазин тканей. На лестнице пахло пылью, мокрыми пальто и чем-то сладким из пекарни через стену. Место было непарадное, зато от остановки две минуты, а припарковаться можно было во дворе. Я проверила это раньше, чем измерила высоту потолка.

— Простите, — сказала Светлана, поднимаясь с большой связкой ключей. — В магазине терминал завис. Девочки без меня боятся его трогать, хотя я тоже только выключать умею.

Она была младше меня лет на пять, невысокая, в светлом плаще и ярких кроссовках. Один шнурок почти развязался. Я почему-то сразу успокоилась. Пока она искала ключ, мне захотелось предупредить ее про шнурок, а не произвести впечатление.

Светлана открыла дверь и отступила.

— Вот. Сразу скажу: стену к соседям двигать нельзя. И вывеску снаружи надо сначала со мной обсудить, у нас фасад общий.

— Мне пока хватит таблички.

— Все так говорят. Потом хочется, чтобы из трамвая видно было.

Комната оказалась светлее, чем на фотографиях. Два окна выходили во двор, под одним стоял старый письменный стол. На стене остался более чистый прямоугольник от карты мира. До меня здесь сидела женщина, которая подбирала людям поездки на море. Я провела пальцем по следу от рамки и представила, как кто-нибудь обсуждал у этого окна пляж, а потом вернулся в наш серый апрель с загорелыми руками.

— Стол могу оставить, — предложила Светлана. — Или убрать. Шкаф в коридоре общий, туда образцы можно, если немного.

— Не надо убирать. Я посмотрю.

Я поставила сумку на подоконник, достала рулетку. Дома она всю ночь лежала в коробке, а утром я автоматически сунула ее в сумку, как ключи. Теперь тонкая металлическая лента прошла вдоль стены с привычным шорохом. Три метра с небольшим. У противоположной стены можно было устроить место для разговора с клиентом, не превращая мой рабочий стол в стол переговоров.

Я передвинула один из стульев. Он качнулся, и Светлана тут же сказала:

— Под правую ножку картонка нужна. Я каждый раз забываю приклеить.

— Картонка ненадолго поможет. Ножки можно проверить.

— Умеете?

— Умею понять, какой стул лучше не предлагать заказчику.

Она засмеялась. Я села на устойчивый стул, развернула его к окнам. Свет падал сбоку, не прямо в экран. На улице мужчина выгружал из машины рулоны, у соседнего подъезда женщина разворачивала коляску. Ничего впечатляющего. Никакой витрины с дорогой кухней, где каждая ручка рассчитана на правильное освещение. Но здесь я могла сама решить, как будет стоять стол.

— Вы одна будете работать? — спросила Светлана.

— Сначала одна.

— А потом?

— Посмотрим.

Мне хотелось сказать: потом будет помощник, помещение побольше, своя команда. Слова уже выстроились, уверенные и гладкие. Я проглотила их. Светлана спрашивала не о моих амбициях, а о том, сколько людей будет ходить по ее лестнице.

Мы обсудили отопление, уборку, время доступа. В коридоре имелся небольшой общий уголок с чайником и раковиной; посуду каждый приносил свою. По субботам магазин внизу закрывался раньше, но вход со двора оставался доступен. Я записала это в блокнот и чуть не забыла спросить о запасном ключе. Раньше такие мелочи выяснялись без меня; теперь надо было успеть, пока Светлана не ушла.

— Можно до вечера подумать? — спросила я.

— Можно. Только обещать, что буду держать неделю, не стану. У меня помещение пустует с февраля.

— Мне неделя не нужна.

Светлана дала мне лист с условиями и свой номер. Уже на лестнице я остановилась, посмотрела вниз, где через открытую дверь виднелись рулоны ткани. Одна покупательница приложила к лицу синий отрез, и продавщица терпеливо ждала, пока она оценит себя в зеркале.

Я тоже могла уйти и посмотреть еще десять вариантов. Комната возле нового жилого комплекса. Кабинет в деловом центре. Работа из дома, пока не станет понятно. В каждом решении находилось что-то разумное, особенно если очень не хотелось принимать ни одного.

— Светлана.

Она обернулась.

— Да?

— Беру. Качающийся стул пока оставьте. Если не выправлю, заменю.

— Договорились.

Она улыбнулась и снова достала ключи. Я смотрела, как она ищет нужный, и уже жалела, что оставила ноутбук дома.

К вечеру у меня появились ключ, экземпляр короткого договора и список вещей, которых я раньше не замечала: удлинитель, корзина для бумаг, крючки для верхней одежды, лампа. Я отвезла домой тубусы, забрала ноутбук и вернулась. Светлана уже ушла. Внизу закрывали магазин, и продавщица придержала для меня дверь.

— Вы новая соседка?

— Да. Дизайнер.

— А чего?

— Мебели. И комнат.

— Отлично. У меня шкаф так стоит, что я его каждый день ненавижу.

— Приходите как-нибудь. Посмотрим.

Сказав это, я поймала себя на неожиданной радости. Не от возможного заказа. Женщина не спросила, с кем я работала раньше, почему ушла, как пережила развод. Ей был нужен человек, который мог помочь со шкафом. С этим я знала, что делать.

Я поставила ноутбук на стол, положила рядом блокнот. Вместо вазы нашлась высокая банка, в которую я опустила принесенные с собой тюльпаны. Они уже немного раскрылись и смотрели в разные стороны. Бумагу я выбросила, воду налила из раковины в коридоре. Потом села и впервые услышала, как тихо бывает в помещении, где никто не знает твоего имени.

Дома я могла бы включить телевизор. Здесь мешать тишине было нечем.

Я открыла старый файл с расчетами. Деньги от продажи доли позволяли не хвататься за первый попавшийся заказ и не жить на гречке после каждого платежа. Но если я начну вести себя так, будто запас бесконечен, он закончится быстрее, чем появится работа. Я разделила лист на три части: помещение, текущие расходы, производство. В последней колонке почти ничего не было.

Производство мы размещали у постоянных партнеров, монтаж держали свой. Здесь я собиралась работать с независимыми исполнителями: сначала проверить законченные объекты, поговорить с заказчиками, затем обсуждать конкретный проект. Я начала список контактов, отметила, кому позвоню в понедельник. Но теперь был субботний вечер. Хотелось рассказать кому-нибудь про два окна и след от карты мира, услышать знакомый голос.

Я взяла телефон, нашла Виктора в контактах. Его номер был среди рабочих записей с пометками про адреса и замеры. Последний телефонный разговор был десять дней назад, еще до окончательного выхода из фирмы.

Он ответил не сразу.

— Да, Оксана?

— Не отвлекаю?

— Сижу в очереди на мойку. Самое бесполезное занятие в субботу, учитывая погоду.

— Зачем тогда сидишь?

— Уже двадцать минут потерял. Теперь жалко уезжать.

Я улыбнулась и посмотрела на свой пустой стол.

— Я сняла комнату.

— Для студии?

— Да. Сегодня.

— Быстро.

— Если бы думала еще неделю, решила бы, что дома тоже прекрасно. Хотела спросить… Ты мог бы посмотреть? Не ремонтировать. Просто зайти. Мне хочется поговорить с человеком, который понимает, как это потом превращается в готовую мебель.

Он молчал несколько секунд. Я успела пожалеть, что позвонила. Наверное, он уже решил, что теперь я буду обращаться к нему с бесконечными просьбами по старой памяти.

— Посмотреть могу, — сказал он. — Завтра после двух удобно?

— Удобно. Только я тебя не зазывать помогать собираюсь. Стол уже передвинула, стул пока жив.

— Жалко. Я как раз хотел весь выходной посвятить чужому стулу.

Я рассмеялась.

— Чай будешь?

— Буду. Это предложение мне больше нравится.

Я посмотрела на пустой подоконник и мысленно добавила кружки к списку покупок. Для себя одной я, наверное, еще неделю носила бы чай из дома.

— Адрес пришлите, — сказал он. — Только не голосом, а то я опять перепутаю дом и подъезд.

— Ты никогда не путаешь адреса.

— По работе стараюсь не признаваться.

Мы попрощались. Я отправила ему улицу, номер дома и короткое объяснение, как подняться со двора. Через минуту пришел ответ: «Буду около половины третьего».

Я положила телефон экраном вниз. В комнате все осталось прежним: потертая столешница, банка с тюльпанами, след от чужой карты. Но завтра сюда придет человек не для того, чтобы оценить, насколько удачно я переживаю развод. По крайней мере, я надеялась на это.

Перед уходом я сняла с ключа бумажную бирку с чужой надписью «туризм». Постояла с ней в руке, не зная, куда деть, и наконец бросила в корзину. Новую бирку делать не стала. Я и так знала, от какой двери этот ключ.

Глава 3. Не по работе

Виктор приехал без инструментов. Почему-то именно это я заметила первым.

Он поднялся по лестнице в обычной темно-синей куртке, держась за перила. В руке у него был только телефон. Ни чемоданчика, ни рулетки на ремне, ни папки с распечатанными размерами. Я открыла дверь и на мгновение растерялась, словно ко мне пришел не тот человек, которого я ждала.

— Нашел? — спросила я.

— Нет. До сих пор ищу.

Он посмотрел на пустую рамку возле двери, и я рассмеялась.

— Табличку закажу.

— Я по тюльпанам понял. Их со двора видно.

Он вошел, снял куртку и огляделся. За утро я успела купить две кружки, чай и небольшой удлинитель. Ноутбук стоял на столе, рядом лежал план комнаты. Я нарисовала его от руки, хотя давно привыкла делать все на экране. На бумаге пустое помещение не казалось таким голым.

— Свет хороший, — сказал Виктор.

— Во второй половине дня лучше. Утром соседний дом немного закрывает.

Он подошел к окну, но не стал трогать раму или проверять, как она открывается. Просто посмотрел во двор.

— Тихо. Для разговора с клиентами удобно.

— Ты можешь сказать, если место плохое.

— Зачем мне говорить, что оно плохое, если я так не думаю?

— Из вежливости люди иногда хвалят.

— Тогда вы зря меня позвали. Я не самый вежливый.

Я вспомнила, как несколько лет назад он вернул мне чертеж с единственной пометкой: «Руку заказчику выдаем отдельно?» Я тогда заложила слишком глубокий открытый отсек, уверенная, что в нем будут хранить вещи редко. Виктор приложил к замечанию фотографию: он пытался достать коробку, лежа животом на полке. Я злилась целых десять минут, потом переделала проект.

— Про вежливость я помню, — сказала я. — Но у тебя со мной странно получается. Одиннадцать лет знакомы, а ты все на «вы».

— Привык.

— Я же тебя на «ты».

— Тоже привык.

Мне стало неловко. Одиннадцать лет я не замечала этой разницы, пока он не пришел ко мне без рабочей папки. Никто в фирме не требовал обращаться ко мне на «вы», но и я ни разу не предложила иначе.

— Давай теперь одинаково, — предложила я. — Если тебе нормально.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Нормально, Оксана.

Я вдруг услышала свое имя иначе. Не как начало вопроса про толщину панели. Просто имя.

Мы сели за стол. Виктор повернул к себе мой рисунок, долго рассматривал его, потом указал на угол возле двери.

— Это шкаф для образцов?

— Да. Узкий.

— А клиент куда пальто повесит?

— На крючок.

— За шкафом?

Я забрала лист, посмотрела и вздохнула. Крючок я действительно оставила на том месте, где он висел сейчас, а шкаф нарисовала почти вплотную к нему.

— Можно перенести.

— Можно. Только не делай из комнаты склад. У вас в старом салоне каждый свободный сантиметр постепенно превращался в место для коробки.

— У нас, — машинально сказала я.

Он не поправил. Я сама услышала.

— Там, — добавила я.

Виктор положил ладони на стол. На большом пальце у него был короткий светлый след от давнего пореза. Он заметил мой взгляд и убрал руку, будто я рассматривала что-то неприличное.

— Образцы можно держать в общем шкафу, — продолжила я. — Здесь только то, что нужно для встречи. Пока я буду вести проекты одна, подрядчиков присматриваю отдельно.

Разговор опять сам собой свернул к заказам, хотя сейчас мне хотелось спросить совсем другое: чем Виктор занимается в воскресенье, когда никто не ждет от него точных размеров.

— Ты чай будешь?

— Буду.

Я встала, взяла обе кружки и пошла в коридор. Чайник, который я включила перед приходом Виктора, уже вскипел. Я налила воду, бросила пакетики и вдруг поняла, что не спросила, какой чай он пьет. Одиннадцать лет мы обсуждали мебель и чужие квартиры, а я не знала даже этого.

— Черный подойдет? — крикнула я из коридора.

— Подойдет.

— Сахар?

— Нет, спасибо.

Я вернулась, поставила перед ним кружку. Его была темно-зеленая, моя белая. В магазине они выглядели как случайная пара, и теперь я почему-то радовалась, что не купила одинаковые.

— Я не принесла ничего к чаю, — сказала я.

— Я ел.

— Это не связано.

— Тогда у меня есть повод зайти еще раз.

Он сказал это легко, с улыбкой, а потом словно сам услышал, что получилось. Отвел глаза к рисунку. Я тоже посмотрела на лист, хотя прекрасно помнила, что там нарисовано.

С улицы донесся глухой стук: внизу закрыли дверь машины. В комнате стало слишком тихо для разговора двух коллег.

— Ты куда после меня? — спросила я.

— К Кире. Она обещала показать новые фотографии.

— Дочка?

— Да.

Я знала, что у него есть дочь, но возраст не помнила.

— Сколько ей сейчас?

— Двадцать пять. Работает, снимает квартиру с подругой и считает, что я совершенно не умею пользоваться телефоном. Иногда права.

— Моя тоже так считает.

— Еве сколько?

— Двадцать два.

— Быстро.

— Очень.

Мы оба улыбнулись. Двадцать пять, двадцать два — а я все еще помнила Еву, которая засыпала, не доев ужин. Потом Виктор спросил, работает ли Ева, и я рассказала про бюро, про ее первую настоящую зарплату, про то, как она трижды переделывала письмо заказчику, потому что боялась показаться слишком молодой.

— Я сказала ей, что по письму возраст не определишь, — закончила я.

— А она?

— Спросила, почему тогда я перечитываю свои пять раз.

Виктор рассмеялся. У него смех оказался негромкий, чуть хрипловатый, и от него лицо менялось сильнее, чем от улыбки. Я вдруг подумала, что не видела его смеющимся так долго. В офисе мы шутили, конечно. Но между звонками, на бегу, пока кто-нибудь держал дверь или искал нужную бумагу. Здесь нам никто не мешал.