Идеальная для колдуна

Амели не удержалась:

— Почему?

— Потому что в этих сказках дракон всегда имел сердце. А красавицы — лишь себялюбие и спесь.

— А у вас разве есть сердце?

Феррандо лишь расхохотался и сильнее стиснул пальцы, вынуждая поднять голову еще выше:

— Вот скажи мне, дорогая жена, вас учат этому с колыбели? Внушают матери и кормилицы? Вы, женщины, очень любите перекладывать свои пороки на чужие плечи. Чтобы потом сказать, что всегда виноват мужчина. И чем красивее женщина — тем больше вранья. Разве не так?

Амели молчала. Лучше бы он не говорил ничего. Дыхание сбивалось, вырывалось рвано и шумно. Он хочет признания? Но не получит его, чего бы это ни стоило. Это было слишком. Он насильно сделал ее своей пленницей. Теперь женой. Он овладеет ее телом. Чего нужно еще, любви? Но к чему любовь, если он и так уже добился всего?

Любовь — девичья мечта. В реальности все гораздо прозаичнее.

Амели с трудом сглотнула, смачивая пересохшее горло:

— Нет. Не так.

Феррандо направился к кровати, стаскивая на ходу черную сорочку:

— Раздевайся и ложись в супружескую постель.

Амели не шелохнулась. Стояла лицом к камину, смотрела на беснующееся пламя. С содроганием слышала, как муж стащил сапоги и отбросил на паркет. Как скрипнула кровать под его телом.

— Помни, что ты теперь попираешь все законы: и человеческие и божьи. Ты моя жена. И я хочу обладать собственной женой в полной мере, как и велит Создатель. Теперь твое упорство — грех.

Как бы отвратительно не звучали эти слова, но Феррандо был прав. Матушка благословила, отец Олаф провел обряд. Теперь муж — ее единственный господин, и искать защиты бесполезно даже у бога.

Амели повернулась, стиснув зубы и мучительно сглатывая, подошла к кровати, стараясь не смотреть на обнаженное тело Феррандо. Она как-то видела раздетых мужчин, но это было совсем не то. Один раз мимо дома бежал любовник госпожи Крокташ, которого, в чем мать родила, спустил в окно господин Крокташ. Это было очень смешно. В другой раз — они с Эн нарвались на троицу парней у купален на Валоре. Все это были незнакомые мужчины — достаточно было просто пройти мимо и забыть.

Теперь мимо не пройти.

Амели встала у кровати и замерла. Не отворачиваясь, но опустив голову, глядя себе под ноги. Краем глаза увидела, как Феррандо приподнялся, опираясь на локти:

— Раздевайся. Наступи на горло своей гордости и отдайся сама.

Лучше не думать, не вникать в смысл этих ядовитых слов. Нужно просто выполнить долг жены, раз больше не остается ничего другого. Амели стыдливо повернулась к кровати спиной, дернула тесемки на горловине сорочки, и тонкая ткань упала к ногам. Она села на постель, нащупала краешек и скользнула под покрывало. Легла на спину недвижимо, глядя в потолок. Она больше не скажет ничего против. Пусть он сделает все, что нужно, и побыстрее уходит.

Но Феррандо, похоже, не слишком торопился. Потянул за край и медленно стягивал покрывало. Амели боролась с мучительным желанием прикрыться и, чтобы не поддаться порыву, сжимала в кулаках простынь. Рука Феррандо заскользила по коже. Она закрыла глаза, чтобы не видеть, как над ней склоняется лицо в обрамлении водопада черных волос.

— Открой глаза.

Амели не вынудила просить дважды. Он хочет повиновения — он его получит. Но не больше. Лишь бы все быстрее закончилось. К тому же, говорят, это больно…

Феррандо нависал над ней, на вытянутых руках, его волосы щекотали шею.

— Поцелуй меня.

Амели приподнялась, потянулась за покрывалом, но Феррандо покачал головой:

— Не прикрывайся.

Жар ощутимо приливал к щекам. Едва не дрожа, Амели потянулась к скульптурным губам, чуть коснулась и тут же отпрянула, будто обожглась. Феррандо даже усмехнулся:

— Разве это поцелуй любящей жены?

Она чувствовала, как багровеет. Густой румянец прибывал покалыванием, звоном в ушах, перед глазами едва не блекло. Все тело охватило странное незнакомое чувство. Ужасное, но одновременно томительно-приятное. Оно пугало. Под руками Феррандо разливался жар, вводя в какое-то оцепенение. Хотелось закрыть глаза, отдаться этим касаниям. Она даже неосознанно подалась вперед.

Но все померкло. Амели отчаянно понимала, что вот-вот все случится, и охватила такая паника, что хотелось бежать, умолять. Кажется, она побледнела. Лишь бы он не был груб.

Феррандо коснулся ее щеки:

— Что с тобой.

Амели сглотнула:

— Я боюсь.

— Просто поверь мне. Я твой муж — ты должна мне верить.

Но она услышала совсем иное: он — законный муж, и у нее просто нет выбора.

Феррандо долго целовал ее, ласкал, погружая в пучину незнакомых ощущений. Время от времени страх пропадал. Осмелев, Амели гладила его гладкую спину, зарывалась пальцами в шелковистые волосы, целовала в ответ, как умела, надеясь, что именно этого он от нее и ожидал.

Все оказалось не так страшно, как она воображала. И, даже вопреки желанию, она была благодарна за это. Но… это был не ее выбор. И это понимание засело в груди ядовитой занозой. Ей не дали выбора.

Феррандо, наконец, поднялся, и Амели с облегчением подумала о том, что, наконец, сможет остаться одна. Сейчас она хотела этого больше всего. Но он подхватил с пола ее сорочку и бросил на кровать:

— Надевай, пойдем.

Сердце пропустило удар.

— Куда?

Ответа не последовало.

27

Амели с трудом оделась. Руки дрожали, пальцы не слушались. Она спустилась с кровати, едва находя в себе силы. Хотелось просто лечь под одеяло, сжаться и не двигаться. Хотелось остаться в одиночестве. Она уже предвкушала, как назавтра тело будет ныть.

Амели не заметила, когда Феррандо успел одеться, даже натянуть сапоги. Он схватил ее за руку и потащил из покоев.

— Куда мы идем?

Амели едва поспевала за его широкими шагами. Каблуки звонко чеканили по натертому паркету, свечи в канделябрах загорались с острыми щелчками, как пистолетные залпы. Разве что не пахло порохом, и не стелился длинными тенетами сизый дым.

— Я обязан перед тобой отчитываться?

Он вмиг переменился. Стал резким и холодным. Пальцы до ломоты сжались на запястье, будто сковали железом. Феррандо спустился на первый этаж, свернул в левое крыло, таща Амели через изрезанную окнами галерею. Лунный свет отбрасывал на шахматную мраморную плитку бледные призрачные прямоугольники. Только сейчас Амели поняла, что вышла босой. Гладкий камень казался куском льда, по которому она ступала голыми ногами.

Феррандо вышел из галереи во флигель, свернул на крутую узкую лестницу, ведущую, вероятно, в подвал. Он как-то говорил, что Валора подтапливает камеры, в них по щиколотку холодной воды. Неужели решил наказать за побег? Теперь? После всего?

Амели нащупала в стене одно из железных колец, которые должны были поддерживать веревочные перила. Дернулась, пытаясь выдернуть руку из пальцев мужа. Феррандо остановился, разжал хватку и обернулся. На стене затрещал разгорающийся факел.

— Умоляю, — Амели едва шевелила губами.

— Что? — Феррандо нахмурился, приблизился на шаг, заставляя вжиматься в холодную стену. На его мраморно-белом лице плясали огненные блики, бесновались в глазах.

— Умоляю, сжальтесь, мессир. Я раскаялась. Я…

— Вот как?

Она неистово кивала, все еще сжимая онемевшими пальцами спасительное кольцо:

— Это не повторится, мессир. Я ваша жена. Я клялась повиноваться вам во всем. Я принадлежу вам. И я буду покорной. Такой, какой хочет видеть меня мой муж.

Его лицо смягчилось, но глаза не изменились. Он подошел совсем близко, прожигая взглядом:

— Ты будешь покорной?

Амели кивнула, замирая.

— Верной?

Вновь кивнула. Она готова была просто мотать головой, даже не слушая, что он скажет. Соглашаться со всем, даже самым невозможным, немыслимым, нелепым.

— Ты полюбишь меня?

— Я уже люблю вас, мессир.

Слова вылетели прежде, чем Амели осознала всю их фальшь. Наверное, именно так играют плохие актеры. С истерикой в голосе и заламыванием рук. Лучше бы она промолчала. Дура! Как же глупо…

Феррандо усмехнулся и отстранился:

— Тогда поцелуй меня. Как любящая жена.

Он стоял, опустив руки, и просто ждал, наблюдая, как Амели отчаянно борется с собой. Сейчас это казалось совершенно неуместным. Здесь? В подвале? Вот так? Кажется, это надолго станет ее персональной пыткой. До тех пор, пока она не научится убедительно лгать, пока не поборет стыд. Она переминалась на окоченевших ногах, подалась вперед, привстала на цыпочки, стараясь дотянуться до его губ. Чтобы не упасть с лестницы, оперлась ладонями о его грудь, чувствуя заледеневшими пальцами жар тела. Коснулась губами недвижимых губ. Ведь этого он хотел. Вдруг она отстранилась, будто обожглась, едва не закрыла лицо руками. Сама не понимала, как толком это объяснить. Было в поцелуе нечто большее, тайное. Простой поцелуй сейчас казался интимнее всего того, что только что было в постели. Или это приказ наделял этот жест иным смыслом?

Феррандо лишь презрительно усмехнулся:

— Приверженцы старых практик утверждают, что души сливаются именно в поцелуе. Искренний поцелуй выражает истинную любовь. И он ценнее всего остального. Квинтессенция. Я тоже так считаю, как адепт истинных учений. Значит, ты только что солгала мне?

Амели сглотнула, нервно покачала головой:

— Нет, мессир! Нет!

— Тогда в чем дело?

Она не знала, что отвечать. Едва не рыдала. Лучше еще раз повторить все то, что было в спальной, чем отвечать на эти вопросы.

Феррандо вновь схватил ее за руку и потащил вниз. Амели что-то бессвязно лепетала ему в спину, но колдуна это не волновало. Он открыл какую-то дверь и втолкнул Амели в темноту. Она лишь вскрикнула, сжалась. Едва дышала от страха.

Свечи загорались по кругу — одна за одной, создавая подобие иллюминации. Амели подскочила, когда камень загорелся под ногами, расцветился десятками горящих цветных линий, исходящих неземным светом. Она старалась не наступать на линии, чтобы не обжечься, но свет был холодным. Точнее, никак не ощущался. Просто невиданное свечение без огня и тепла.

Помещение чем-то напоминало лавку аптекаря. Вдоль стен теснились стеллажи, заставленные склянками с разноцветным содержимым, пузатыми колбами разных размеров, стеклянными трубками, глиняными горшками. И книги. Десятки книг с толстыми кожаными и матерчатыми корешками. У стены, возле окна, стоял резной стол, заваленный бумагами.

Амели опустила было голову, но вдруг снова повернулась к окну: посреди ночи за приоткрытой створкой звенел летний день. По спускающемуся к спокойной глади реки холму рассыпались деревенские домики. Вдалеке неспешно вертелись лопасти мельницы. Порывы ветра приносили запах разогретого разнотравья. Амели невольно перевела взгляд к двери, туда, где стоял Феррандо:

— Как это возможно?

Он лишь повел бровью:

— Для меня невозможного мало.

Амели будто забыла про страх и холод, подошла к столу, оперлась о столешницу, выглядывая в окно, подставляя лицо теплому ветру:

— Что это за деревня?

— Я там родился. И по-своему был счастлив какое-то время. Мне нравится видеть ее за окном.

— Значит, теперь вы несчастливы?

Амели тут же прикусила язык, проклиная себя за этот вопрос. Ей было неинтересно, счастлив ли он. Она даже втайне хотела бы, чтобы он был несчастен.

— Довольно.

Окно попросту растворилось. Растворилась деревянная рама, свинцовый переплет. Растворилась деревня вместе с домами и запахом луговых трав. Теперь Амели смотрела в глухую каменную стену, на которой плясали апельсиновые отсветы огня. Сердце вновь заходилось, болезненно билось. Зачем он привел ее сюда?

Феррандо подошел к комоду черного дерева, достал длинный деревянный ящик, полный выставленных в ряд маленьких склянок с деревянными пробками, взял крайнюю из них, пустую, и откупорил. Поставил на консоль и накрыл матовым стеклянным колпаком.

Амели с немым недоумением наблюдала за этими приготовлениями, совершенно не понимая, что происходит. Понимала лишь одно — она отчаянно мерзла, так, что начали стучать зубы. Феррандо бесцеремонно ухватил ее за руку, поставил в центре световой паутины, сам встал напротив.

— Целуй меня.

Амели опешила. Нет, не от просьбы. Она уже стала навязчивой и едва ли неожиданной. Амели не понимала, зачем это нужно делать так, здесь? Но лицо Феррандо не оставляло места возражениям. Казалось, если она ослушается, он попросту ударит. Напряженный, сосредоточенный, будто закаменевший. Черное и белое, свет и тень в бледных цветных отсветах. Амели привстала на цыпочки, снова потянулась к губам, обещая себе в этот раз сделать так, как он хочет. Наплевав на все. Не струсить. Если это единственный способ, чтобы он оставил ее в покое и позволил вернуться в комнату…

Она положила руки ему на плечи, тронула губы так же, как несколько минут назад, но клятвенно пообещала себе не отступать. Она целует собственного мужа — в этом нет ничего постыдного или греховного. Вдруг Феррандо обхватил ее за талию, прижал к себе, едва не ломая, яростно отвечал на поцелуй, удерживая за затылок. Амели закрыла глаза, чтобы не видеть окружения, не думать об этом. Попыталась отдаться его губам, отвечала сама, становясь смелее. Она открыла глаза и увидела, что их обоих охватывает белое сияние, яркое, как полуденное солнце, от которого можно ослепнуть. Исчезли полки, исчез каменный пол. Они будто висели в сияющей пустоте, слитые одним дыханием. Амели вновь закрыла глаза, отдаваясь касаниям Феррандо. Стало тепло и легко. Она слышала его шумное дыхание, обвивала руками его шею, ныряла пальцами в волосы, чувствуя, как они струятся шелком. Внутри, в самой груди, что-то трепетало, разливалось по телу жаркими волнами. Если бы всегда было так, не было бы ни страха, ни сомнений. Феррандо будто превращался в совершенно другого человека. Как картинка-перевертыш. Амели льнула к нему, прижимала к себе и целовала до бесконечности, стараясь больше ни о чем не думать.

Вдруг все погасло. Молниеносно, будто дуновением затушили свечу. Феррандо разжал объятия и уже поспешно шел в сторону консоли. Поднял стеклянный колпак, подхватил пустую склянку тонкими пальцами. Его лицо выражало полнейшую растерянность, но тут же словно посерело от гнева:

— Здесь ничего нет.

Он будто обвинял. Голос стал резким, острым, как наточенный нож. Амели вновь обхватила себя руками, понимая, что ее трясет. Феррандо подошел и вертел склянку у нее перед самым носом:

— Здесь ничего нет. Ни крупицы, — он потряс флакон. — Ни следа.

Амели сглотнула:

— Что там должно быть?

— Квинтессенция.

Это слово ни о чем не говорило. Амели лишь опустила голову.

— Ты лгунья.

Она уже не отпиралась. Сложно возражать, когда даже не понимаешь, о чем идет речь.

Феррандо ухватил ее за подбородок, заставил смотреть в глаза:

— Я тебе дам еще один шанс. Только один. Если эта склянка не наполнится… Думаю, ты помнишь наш разговор.

Амели лишь опустила взгляд и шумно вздохнула, стараясь не потерять остатки самообладания. Но слезы уже покатились по щекам. Она не понимала, чего он хочет от нее.

— Если я виновата, мессир, скажите, в чем моя вина? Что я должна сделать? — Она схватила черный рукав: — Создателем прошу, мессир, скажите, что вы хотите от меня?

Он выдернул ткань из ее тонких пальцев, прокричал куда-то в стену:

— Орикад!

Демон появился из воздуха с легким шлепком, будто лопнул мыльный пузырь:

— Я здесь, мессир.

— Проводи мою жену в покои.

Демон лишь кивнул, ухватил Амели за рукав сорочки и вывел за дверь.

28

Утро выдалось хмурым. Сквозь щели ставен виднелись полоски серого неба. Хотелось так и оставаться в постели, сказаться больной. Лежать весь день и просто смотреть в окно. От самого незначительного движения ныли мышцы, будто Амели накануне весь день таскала тяжести. Она потянулась, растягивая эту тупую боль. Вновь сжалась калачиком и поплотнее укуталась в одеяло, наблюдая, как мутный бледный луч ложится на паркет.

Она была благодарна демону за то, что не донимал вчера расспросами и насмешками. Просто довел до дверей и исчез. Он сам будто поблек. Пропала задорная искринка в золотистых глазах.

Мари прошмыгнула в дверь, и видя, что Амели не спит, принялась открывать ставни, впуская в комнату мутный серый свет:

— Доброго дня, барышня.

Амели села в кровати, прижимая одеяло к груди:

— Дня?

— Полдень уже. День нынче скверный — с утра дождь моросит.

Амели нехотя встала, сунула ноги в домашние туфли и подошла к окну. Долго смотрела в сад, будто утративший краски. Интересно, а за окном в лаборатории по-прежнему солнце?

Она велела одеваться. Молча терпела, пока Мари затянет все шнурки, наколет все булавки.

— Что к столу пожелаете? Кухарка с раннего утра выспрашивала, что вам подать.

Амели пожала плечами. В покоях сидеть не хотелось.

— Ничего не говори — я сама в кухню схожу.

Хотелось сесть у очага, выпить кружку молока, съесть сладкую булочку или кусок хлеба с маслом. Да и тетка Соремонда казалась такой теплой, домашней. Уж, не погонет.

Амели протиснулась в кухонную дверь, наблюдая, как кухарка высыпала на стол миску с фасолью. Взяла маленькую корзинку, положила на колени, застланные передником, и принялась перебирать.

— Что же ты в дверях стоишь, госпожа?

Амели понурила голову: какая она госпожа? Одно название.

— Доброе утро, тетушка Соремонда.

— Уж день давно, милая. Скверный день, — она кивнула в сторону серого окна. — Хмарь одна. А ты пришла — и светлее стало. Ну, чего тебе подать?

Амели вошла, села на табурет с торца стола:

— Молока, если можно. И булочку. Или хлеба.

Тетка улыбнулась и покачала головой:

— На одном хлебе долго не протянешь.

Она полезла в резной шкафчик, достала хлеба, сыра, масла, холодную курятину и выставила на стол. Налила молока в серебряную кружку:

— Новобрачной, милая, силы нужны. А ты одни крошки собираешь, как птичка. Куда такое годится? Сказала бы, что любишь — я бы и подала. Павлина, конечно, не зажарю, но кое-что могу.

Амели спрятала руки на коленях и опустила голову.

— Что? — Соремонда убрала кувшин с молоком. — Не ладится?

Амели покачала головой. Тетка села на лавку, поставила на колени корзину и занялась фасолью:

— Все наладится. Только уж и ты похитрее будь. Улыбнись, ласковое слово скажи.

— Ласковое слово…

Амели усмехнулась — уж больно негодным выходил теткин рецепт. Ласковое слово в горле застрянет. Да и зачем ее мужу глупые слова?

— Приготовь что своими искусными ручками, да сама подай. Они это страсть как любят. Да с улыбкой, с нежностью.

Амели опустила голову:

— С нежностью…

Тетка Соремонда многозначительно повела бровями и кивнула:

— С нежностью. От нежности самый дикий зверь ручным становится.

С нежностью… Да что тетка понимала? Какая тут нежность, когда Амели холодела в его присутствии. Цепенела. Боялась до самой крайности и одновременно горела в порочном огне его голоса, его касаний. Разве так бывает, когда в сердце нет ни капли любви? Когда вместо сердца ощущается лишь гулкая пустота? Был бы на его месте кто другой… Тот, кого можно понять, услышать. Хотя бы, Нил. И как бы стало просто и тепло.

Амели допила молоко, сосредоточенно отставила кружку:

— Что он любит? Кроме пирожков?

Тетка Соремонда едва заметно улыбнулась:

— Решила послушать старуху?

Амели хмыкнула, вскинула голову:

— Вы совсем не старуха.

Тетка лишь кивнула:

— Видишь, можешь, когда хочешь.

— Да о чем вы? Да разве же можно сравнить?

— А ты не сравнивай. Просто принимай. Тебе достался не самый худший муж, уж поверь. А вот какая ему досталась жена?..

Амели вздохнула, ковыряла ногти и смотрела на свои руки. Сколько кухарка служит ему? Наверняка долго. Привыкла, может даже успела по-своему полюбить, привязаться. Вот и находит ему оправдания — по доброте. Да из благодарности. Что скажет тетка Соремонда, узнай она о его угрозах? Или знает? Но выбора не было: Амели должна полюбить своего мужа. Или искусно обмануть, чтобы он поверил. Другого не дано.

Амели краем глаза наблюдала, как тетка Соремонда перебирает фасоль, выцеливая пухлым пальцем негодное зерно и стряхивая со стола в корзинку. Она казалась настоящей, теплой, живой. Очень хотелось ей доверять, поделиться своими страхами. Но нельзя. Нельзя.

Амели кивнула на кучу фасоли:

— Можно, я помогу?

Соремонда улыбнулась:

— Отчего нельзя — помогай. Только спасибо скажу, — она указала на лавку рядом с собой. — Мне одной здесь тоже страх как тоскливо бывает. Особенно в такой непутевый день.

Амели пересела и стала загребать фасоль, разравнивая на столе и высматривая негодные зерна:

— А вы были замужем?

Соремонда грустно улыбнулась:

— Была, милая. Была.

— И были счастливы?

Та пожала плечами:

— Не слишком. Муж мой был стар, да и характера скверного. Детей Создатель не дал. — Кухарка переменилась лицом, сползла с нее напускная веселость. — Сестрица моя младшая дите тогда нагуляла. А через полгода померла. И остался мальчик сиротой — ни отца, ни матери. Хорошенький, — она расплылась улыбкой. — Глянешь — и сердце заходится. Муж мой ни в какую не хотел ребеночка оставлять, все твердил, что приблудный, не нашей породы. Да сам с горячкой от злости слег, и не поднялся. Так мое замужество и закончилось.

— А после?

Тетка так говорила, что хотелось слушать и слушать.

— А после так и остались мы вдвоем. Тогда я и порешила, что при мальчике буду. Заместо матери. Так и жили. А как подрастать стал, начала я замечать, что все мычит да мычит — ни слова внятного. Знахарке деревенской показывала — та и сказала, что немой он. Ты, говорит, Соремонда, чуда не жди. Однажды денег скопила, да повезла его в город, к доктору. Тот все и подтвердил. Сказал, никакое лечение не поможет. Видно, мальчик мой за грехи материнские расплачивался.

Амели затаила дыхание, боялась пошевелиться, сбить тетку Соремонду. Та тоже бросила фасоль, сложила пухлые руки на корзину, смотрела куда-то в пустоту влажными глазами и едва заметно улыбалась.

— Дети деревенские его дразнить начали. Бывало, вбежит в дом, ничего сказать не может — только плачет. Уткнется мне в колени, руками обхватит со всей силы. Потом перестал плакать — я уж никогда больше в его глазах слез не видела. Один только раз. Сторониться всех стал. Нажжет в печи тонких веточек до углей — и рисует на чем не попадя. Видать, подглядел где. И ладно так у него все выходило, что и бранить грех. Стала я ему тогда бумагу в городе покупать. Он рисовал, потом вытирал рисунки, и так раз за разом, пока бумага держала. Где же мне, простой крестьянке, напастись.

Амели кивнула:

— Я видела его рисунки. Это необыкновенный талант. Никакой бумаги не жалко.

— Вот видишь. Разве дурному такая благодать может дароваться?

— Конечно, нет. Я так и подумала. Сразу так подумала. А что потом?

— А что потом? — тетка Сремонда звучно утерла нос рукавом. — Плотник уж больно искусный у нас был. Заметил его талант, да и позвал подмастерьем. Учил по дереву резать. И красота такая выходила… — Она живо развернулась, открыла шкафчик за спиной и достала деревянный ковш с узорной резной ручкой. Старый, потемневший от времени. — Вот. Его руками.

Амели провела пальцами по гладкому дереву, обводя дивный узор, достойный собора святого Пикары. По длинной ручке вилась изящная виноградная лоза. Прорастала листьями, плодоносила тугими гроздьями. Тонкая безупречная работа.

— Это очень красиво.

Тетка Соремонда многозначительно повела бровями:

— То-то…

Казалось, она очень давно хотела все это высказать, да некому было. Кто бы ее здесь слушал? Демон? Или, может, горбун? Или сам колдун? Конечно, нет. А теперь она только распалялась, будто была не в себе.

— А дальше? Что дальше?

— И все бы ничего, да подрастал он, на девиц стал глядеть. Да и сам каким красавцем стал, даром что немой.

Амели затаила дыхание.

— Все смотрел да рисовал. Все больше лица. До сих пор рисует. Я, мол, тетушка, красоту идеальную ищу… Однажды, на нашу беду у одной молодой графини, из замка неподалеку, карета сломалась посреди деревни. Позвали плотника. А мальчик мой как эту стерву увидал — так и пропал. Все лицо ее потом рисовал — остановиться не мог. Все листы измарал и вытирать не хотел. А та ему и говорит: «Приходи, милый, вечером в замок. Я тебе бумаги за талант твой дам». — Тетка Соремонда многозначительно выкатила глаза: — Он и пошел.

И замолчала, выдерживая актерскую паузу. Амели какое-то время сосредоточенно смотрела в ее лицо, дожидаясь, что вот-вот продолжит, но тетка не торопилась.

— Так дала графиня бумаги?

Соремонда поджала губы и пренебрежительно кивнула: