Идеальная для колдуна

— Дала — не унесешь. — Вновь помолчала, погрузила пальцы в фасоль в корзинке и зашуршала, перекатывая. — И смотрю: как дело к вечеру, так он собирается, берет свои угли. Объясняет, мол, с натуры рисовать буду. А возвращается только поутру. Почитай, целый месяц ходил. Мальчишка! Усы не проклюнулись!

Амели отстранилась и торопливо прикрыла рот ладошкой, только-только поняв, о чем речь. Даже покраснела, чувствуя, как щеки наливаются жаром:

— Так что ж… эта графиня…

— Да, милая. Наигралась с мальчишкой, как с котенком. Со двора спустила, когда надоел, и прибавила, что тем он только и хорош был, что немой — языком чесать не пойдет. И потому ее тайна самым надежным образом запечатана. Немой да неграмотный.

Амели не выдержала:

— Зачем же она так? Ведь это жестоко.

Она даже едва не расплакалась, представив, какое унижение пережил Нил. Сердце заколотилось, внутри заклокотало от чужой обиды.

Тетка Соремонда скривила губы:

— А ей-то какая беда? Я все тогда молилась, чтобы отозвалась этой гадине его боль. Всю ночь рыдал в сарае, меня не подпускал. Чуть не в горячке бился. Рычал, как волчонок. А наутро и след простыл. Я все ноги стерла, всю округу оббегала, видел кто, слышал? Люди лишь сказали, что на заре видали его на дороге. Так и осталась я одна, места себе не находила. Все глаза выплакала. А через месяц приехал в роскошной карете, меня забирать.

— Так, где он был?

— Здесь и был. Уж и не знаю, кто на такое надоумил. Кинулся в ноги колдуну. Тот сжалился, дал ему голос, а взамен повелел здесь остаться. Навсегда. Я тогда и не знала, чем он заплатил… — Она будто очнулась, приободрилась, вернулась к фасоли на столе: — А я и не жалуюсь. Сытая, обогретая, и мальчик мой рядом. Разве надо еще что? Все же еще и лучше обернулось.

Амели тоже развернулась к столу:

— Значит, он тоже пленник? И вы?

Тетка Соремонда повела бровями, шумно выдохнула:

— Да, можно и так сказать. Но, замечу тебе, милая, это не самая плохая тюрьма.

Амели вновь взялась за фасоль, стараясь скрыть, как дрожат пальцы. Эта грустная история зацепилась глубоко в душе, будто рыбацким крючком. Было больно и обидно. И теперь казалось, будто она знала Нила очень-очень давно. С самого детства.

И Амели, и тетка Соремонда вздрогнули с громким оханьем, когда со скрипом отворилась дверь. На пороге стоял горбун в длинном кожаном фартуке, сплошь перемазанном глиной. И уродливое лицо, и огромные ладони Гасту были запачканы.

Тетка Соремонда вскинулась, едва не уперла руки в бока:

— Что это ты мне в кухню грязь тащишь?

Тот лишь сверкнул глазами, но ответил на удивление любезно:

— Мне бы кувшин молока, хозяюшка.

Соремонда поджала губы, но ругаться не стала. Полезла в нишу в стене, закрытую деревянными створками, достала кувшин, накрытый салфеткой. Прихватила оловянную кружку и всучила в лапищи горбуну:

— На, пачкун. И грязный в мою кухню больше не входи.

Едва тетка вернулась на место, Амели кивнула на дверь, будто между прочим:

— Чего это он? Грязный какой?

— А ну их, паразитов! Нагваздают кругом, а ты потом убирай.

— Горшки что ли лепят?

Амели, конечно, уже оставила идею о побеге в пустой бочке, но любопытство оставалось любопытством: зачем столько глины?

Кухарка ничего не ответила, лишь махнула рукой и вернулась к своей фасоли. Теперь молчала. Сосредоточенно тыкала пальцем. Хорошая она. Добрая. Разве такая плохого пожелает? Может статься, и дело говорит…

Амели встала из-за стола, уперлась кулаками в столешницу:

— Тетушка Соремонда, пирог буду печь.

29

Амели провозилась с пирогами до самого вчера. Тетка Соремонда не мешала, лишь одобрительно поглядывала. Выспрашивала про миндальное тесто, восторженно качала головой, когда помогала выливать горячий сахарный сироп во взбитые белки. Где-то раздобыла свежей вишни и сама выбирала косточки, не позволяя Амели запачкать пальцы. Когда, наконец, достали из печи два небольших круглых пирога под нежной зарумяненной шапочкой мягкой меренги, Соремонда лишь всплеснула руками и, кажется, потеряла дар речи. Наконец, пробормотала, качала головой:

— Ох, и руки у тебя, госпожа!

Амели сама была довольна результатом. В такие моменты на душе становилось тепло и хорошо, будто она сделала что-то очень важное. Осталось лишь дождаться, когда остынет. И подать…

Она вернулась в покои, тщательно умылась, поправила прическу, платье — нельзя показаться неряхой. И Мари, как назло, не было. Приходила, когда не звали, а когда нужна — не дозваться. Оставалось лишь выяснить, где муж. Амели решила поступить так же, как Феррандо, хоть и совсем не надеялась на результат. Скорее, убедиться, что ничего не выйдет.

— Орикад!

К удивлению, демон появился из воздуха со щелчком мыльного пузыря, завис у камина. Огляделся и вытаращил огромные желтые глаза:

— Ты что это?

Амели усмехнулась:

— Выходит, ты и моих приказов слушаешься?

Он закусил губу и деловито скрестил ручки на груди:

— Ты жена мессира. Мне, вроде как, положено.

— И ты этак в любом месте появишься? Где бы ни позвала?

Орикад насупился, длинные волоски на бровях трепетали, как усики бабочки:

— Станешь звать без нужды — мессиру пожалуюсь. Тогда сама на себя пеняй.

Она погладила пальцами его руку. Теплое бархатное ощущение, но демон, кажется, был не в восторге: фыркал и кривился.

— Не обижайся, мне очень нужно. А если я прикажу тебе исчезнуть? Ты исчезнешь?

Орикад молчал, все так же раздраженно жевал губу.

— Орикад, исчезни!

Вновь легкий шлепок — и демона будто не было. Амели едва не запрыгала от детской радости. Словно бестолковый домашний щенок, наконец, выполнил команду.

— Орикад!

Он вновь болтался в воздухе под аккомпанемент шлепанья собственных крыльев. Сжал кулачки и подался вперед:

— Прекрати немедленно! Глупая девчонка!

Амели вздернула подбородок:

— А разве я тебе теперь не госпожа? Раз я жена твоего хозяина?

Он снова поджал губы и барабанил маленькими пальчиками по собственному животу:

— Пусть мессир создаст для тебя такую же бестолковую демонессу — ее и гоняй. А меня без надобности не тревожь — пожалуюсь.

— А он может?

— Еще как, — Орикад насупился и добавил едва слышно: — Только не хочет.

Кажется, он был этим очень обижен.

— Не хочет? — Амели удивленно подняла брови. — Значит, ты уже просил?

Демон надулся, давая понять, что не собирается это обсуждать:

— Не твое дело.

Она кивнула:

— Прости. Наверное, ты прав. Скажи, а Мари я точно так же могу позвать?

Орикад хмыкнул, важно приосанился:

— Она же не демон. Просто кукла пустоголовая.

Амели лишь кивнула.

— Отпускай меня, раз ничего не надо.

Она вновь тронула его теплую ручку:

— Надо. Где сейчас твой хозяин?

— В лаборатории.

Амели вновь кивнула.

— А зачем те…

— Орикад, исчезни!

Демон не успел договорить и исчез с уже знакомым шлепком мыльного пузыря.

Эта мелочь заставила улыбнуться: так вон оно как… Значит, бедняга обязан теперь появляться по ее первому зову и исчезать по приказу. И можно легко отослать его, не выслушивая глупости. Все это развеселило на пару минут, но при одной только мысли, что Амели покажется на пороге проклятой лаборатории со своим пирогом, все холодело и замирало. Глупость… Самая настоящая глупость. Но тетка Соремонда говорила так уверенно, будто знала все на свете. Будто этот несчастный пирог был способен что-то наладить. В конце концов, она знала Феррандо гораздо лучше, и уж точно лучше разбирала, что уместно в этом доме, а что нет.

Когда Амели вернулась в кухню, Соремонды не было. Видно, пошла на воздух, отдохнуть от печной духоты. Амели выглянула в окно, высматривая кухарку, но не нашла. Зато отметила, что, наконец, к ночи распогодилось. Парк накрывали прозрачные сиреневые сумерки, а разошедшиеся тучи обнажили усеянное звездами небо.

Она взяла с полки плоскую корзину, поставила тарелку с пирогом, прикрыла салфеткой и направилась в подвал. Все еще не верила, что делает это. Прошла уже знакомой галереей на первом этаже, спустилась по каменной лестнице. Встала перед дверью, сжимая корзину обеими руками. И просто стояла, немея и холодея от накатившего ужаса. Глупая идея. Совсем негодная. Хорошо, что она не успела постучать.

Нужно просто уйти.

— Зачем ты здесь?

От звука знакомого голоса, доносившегося из-за двери, Амели вздрогнула всем телом, но не знала, что отвечать.

— Разве тебе не говорили, чтобы ты не смела сюда ходить?

Хотелось попросту сбежать, но ноги будто приросли к полу. Как тогда, в столовой. Отвратительное липкое ощущение полнейшей беспомощности.

— Я… Мессир… — Она не могла и двух слов связать. — Я принесла вам пирог.

Молчание. Все это время Амели тщетно пыталась оторвать ноги от пола. Если Феррандо не намерен больше ничего говорить, зачем держать ее перед дверью?

— Какой еще пирог?

Как же глупо это звучало… Амели готова была разрыдаться, чувствовала, как лицо заливает краска. Будто всю ее из могильного холода бросило в жар, в самое пушечное жерло. Зачем она поддалась на уговоры тетки Соремонды? Даже если та и хотела добра… как же все это глупо!

— Какой пирог?

— Я… испекла для вас пирог, мессир.

Если бы можно было в эту минуту провалиться в бездну, разменяв этот стыд, Амели с радостью выбрала бы бездну. Что угодно, только не стоять перед этой дверью.

— Я не голоден. Ты можешь идти.

Она почувствовала, что ноги стали значительно легче. Мигом развернулась и побежала по лестнице, едва сдерживая слезы. В галерею, к дверям, на террасу. Обежала дворец уже знакомым путем и остановилась лишь у пустующего павильона оранжереи. Прислонилась спиной к холодному камню и зажмурилась, сбивчиво дыша. Она не должна плакать. Просто нужно вынести урок и никогда, никогда больше так не поступать. Никогда. Он этого не заслуживает.

Проклятый пирог будто прожигал корзину. Еще немного — и запалит платье. Швырнуть в обрыв, в Валору, на корм рыбам. И собственный труд, и все свои попытки хоть что-то изменить. Тетка Соремонда не права. Она искренне считает, что Амели достался не самый плохой муж. Она просто ошибается. Или врет нарочно, чтобы хоть как-то приободрить.

— Опять бродишь по саду ночами?

Нил поднял фонарь, золотя свое улыбающееся лицо, но вмиг посерьезнел, приглядевшись:

— Ты плачешь?

Только его теперь не хватало. Амели упрямо покачала головой и вздернула подбородок:

— Нет. Я просто гуляю.

— М… — Нил отвел глаза, но по всему было видно, что не поверил. Наконец, с интересом кивнул на корзинку: — Что это у тебя?

— Так, ерунда.

Амели делано отмахнулась и опустила голову. После рассказа Соремонды ей было немного совестно смотреть Нилу в лицо. Будто она прознала о нем нечто тайное, что не положено. Уж едва ли ему понравится, что ей известно о его визитах к этой бессовестной графине. Любой бы застыдился. Но возникало столько вопросов… И неужели он никогда не пытался сбежать отсюда?

— Так что там? — Он потянул край салфетки, но тут же одернул руку, будто обжегся: — Прости. Мне ведь тебя, пожалуй, и госпожой надо называть. Да кланяться.

Он отставил ногу и поклонился весьма изысканно. Видно, колдун таким манерам выучил.

Амели, кажется, даже покраснела от возмущения:

— Какая же я тебе госпожа?

Он пожал плечами:

— А как же мне называть жену господина? Уж, конечно, госпожой.

Это было последней каплей. Слезы, которые душили всю дорогу, наконец, вырвались, намочили щеки. Казалось, что Нил предавал ее. Конечно, они не были друзьями, он ничего не обещал, но он и тетка Соремонда были здесь единственными настоящими людьми. Единственными, кто был симпатичен. Мари не вызывала таких чувств. Хоть была добра и приветлива, но оставалась какой-то пустой, казенной, формальной. Как ваза или гобелен. Ничего не изменится, если заменить ее на другую такую же. Лишь бы хорошо причесывала да чисто убирала.

Нила и тетку так запросто не заменишь.

Нил замешкался, не понимал, чем вызваны слезы:

— Прости, если чем-то обидел. Не хотел я.

— Не делай так больше, — Амели утерлась рукой. — Не нужно мне кланяться. Никакая я не госпожа.

Нил пожал плечами:

— Не стану, если не хочешь. Если уж только когда в присутствии мессира… иначе попадет.

Она с готовностью кивнула:

— Хорошо.

— Так что в корзинке?

— Пирог.

— А куда ты его несешь?

Вся затея выместить злость подобным образом показалась просто невероятной. Глупой, ребяческой. Вышвырнуть с обрыва… И кому станет хуже? Кто расстроится? Амели живо вспомнила, как стряпала пирожки для Нила. И как Феррандо ел их. Вспомнила весь этот ужасный разговор.

Она подняла голову:

— Тебе несла. Тетушка Соремонда сказала, что ты можешь быть где-то здесь.

— Мне? — Нил недоверчиво нахмурился. — С чего это?

Амели пожала плечами — не знала, что ответить. Просто убрала салфетку и достала тарелку с пирогом.

Нил присвистнул, округлив глаза:

— Вот это да. Неужто сама делала? Тетка такого не умеет.

Амели лишь кивнула и протянула тарелку:

— Ешь, на здоровье. Надеюсь, это вкусно.

Нил не заставил себя упрашивать, ухватил пирог и крутил перед глазами:

— А это что такое? Белое?

Амели шмыгнула носом:

— Мягкая воздушная меренга.

Нил открыл, было, рот, но опустил руку:

— Для него делала? Да? — кажется, в голосе мелькнула обида.

Амели молчала, но ответа и не требовалось. Все и так было понятно.

— А он что? Есть не стал? Обругал?

Она опустила голову:

— Тетушка Соремонда надоумила. Говорит, сделай да подай. А он мне дверь не отпер. Велел уходить.

— И ты разозлилась?

— Нет. Почувствовала себя самой большой во всем свете дурой. Больше пальцем не пошевелю.

Теперь хотелось, чтобы Нил просто ушел, оставил ее одну. Она и так наговорила слишком много. Ни к чему откровенничать с лакеем. Кажется, для хозяйской жены это уже слишком. Амели мечтала пойти к обрыву, смотреть на рябую гладь реки, на огни ночного города, на полог звездного неба. Слушать, как поют в камышах лягушки. Только бы ее оставили в покое.

Нил обхватил тарелку покрепче:

— Ты не против, если я заберу и съем на своем чердаке?

Амели кивнула:

— Нет, конечно. Иди.

Он вдруг вручил тарелку ей обратно:

— Подержи. У меня для тебя тоже подарок есть. — Он порылся в холщовой котомке через плечо, достал свернутый трубочкой лист, завязанный бечевой, забрал тарелку вместе с корзинкой: — Это тебе.

Амели с опаской коснулась бумаги:

— Что это?

Он смущенно улыбнулся:

— Так, ерунда. Потом посмотришь.

Амели не удержалась, сдернула бечевку и развернула лист. С рисунка смотрела она сама. С точеными чертами, огромными влажными глазами. В волосах жемчуг и нежные розы.

Она даже приоткрыла рот от изумления:

— Неужели это я?

Нил усмехнулся:

— Конечно, ты. Какая есть.

Амели хотела что-то возразить, сказать, что Нил нарисовал ее гораздо красивее, чем есть на самом деле, но тот уже опустил фонарь, перехватил корзинку и направился в сторону замка:

— Спасибо за пирог. Наверняка, он вкуснее, чем у тетки.

Амели стояла, молча смотрела, как удаляется и меркнет беспокойный апельсиновый свет. Не было слов. Она вновь нетерпеливо развернула бумагу, но в лунных лучах рисунок терял очертания. Хотелось кинуться в покои и рассматривать всю ночь, чтобы запомнить каждый штрих. Так и будет. Нужно лишь немного успокоиться, подышать, посмотреть на ночную реку.

Амели спрятала рисунок за корсаж, обогнула павильон, но тут же замерла, приглядываясь и прислушиваясь. Со стороны разрушенного колодца показался теплый свет фонаря. Амели нырнула за угол, прижалась щекой к камню, совсем как в прошлый раз, и аккуратно выглянула. Горбун вышагивал, церемонно выбрасывая ноги, держал фонарь на вытянутой руке. Он был все в том же заляпанном фартуке, как днем, когда заходил в кухню. За ним снова послушно следовала совершенно нагая светловолосая женщина. Когда Амели узнала ее, прислонилась затылком к стене и зажала рот обеими руками, стараясь не закричать.

Мари. Ее Мари.

Когда Амели вновь набралась смелости выглянуть, Гасту уже свернул несчастной шею и толкал тело с обрыва. Послышался удар, тяжелый всплеск. Горбун заглянул через ограждение, видимо, удостоверяясь, что несчастную надежно скрыла вода, поднял с земли фонарь и зашагал в сторону колодца, что-то беззаботно насвистывая.

Едва помня себя, Амели с трудом выждала несколько бесконечных минут и кинулась в замок. Вбежала в свои покои и как вкопанная замерла у дверей. Перед камином сидела на коленях девица в чепце и сером платье горничной. Подбрасывала дрова. Едва завидев Амели, она встрепенулась, поднялась и поклонилась, опуская ясные глаза:

— Госпожа…

Амели попятилась:

— Кто ты такая?

Девица вновь присела в поклоне, на точеном лице отражалось искреннее недоумение:

— Мари, госпожа. Ваша горничная.

30

Амели молчала, не в силах вымолвить ни слова. Лишь шумно дышала, стараясь выровнять дыхание, и сжимала кулаки так сильно, что ногти впивались в кожу.

Мари…

Девица стояла, чинно сложив руки и хлопая ясными глазами. Отчаянно хотелось надавать ей по щекам. За вранье. За наглость. За это овечье выражение лица. За то, что заняла чужое место. Но дело не в девице — это было очевидно. В голове гудело, будто растревожили пчелиный улей. Обрывки образов, мыслей, догадок. Все смешивалось в чудовищный водоворот, из которого очень сложно было выудить стройные выводы. Хотелось просто броситься на кровать, заткнуть уши и кричать. Избавиться от всего, чтобы обрести спокойствие. Только в спокойствии можно размышлять.

Амели устало прошагала в альков, опустилась на приготовленную постель:

— Подай мне воды.

— Сию минуту, госпожа.

И тот же голос…

Девица метнулась к консоли с подносом и серебряным кувшином. Пока она наливала, Амели вытащила рисунок из-за корсажа и сунула под подушку. Мари подала бокал, Амели проглотила залпом прохладное содержимое и вытянула руку:

— Еще.

Та вновь послушно подала.

Амели покручивала в пальцах бокал, но уже не пила:

— Откуда ты, Мари?

Та стояла с широко распахнутыми глазами, моргала, не понимая, что отвечать. То же искреннее замешательство, будто ее просто не научили ответам на подобные вопросы. Полное ощущение дежавю. И лицо… Это идеальное лицо, так похожее на лицо прежней бедной Мари. Лишь едва уловимые различия. Может, они сестры? Хотелось достать спрятанный за комодом портрет и сличить, но Амели не рискнула. Никто не должен знать про портреты.

Догадка заставила прижать пальцы к губам. На соседней улице, у благодарственного столба, живет сапожник. У него две дочери — девочки-близнецы. На первый взгляд их не различить, а если знать… то не настолько они и похожи. Но имена? Кто же дает сестрам одинаковые имена?

Амели нетерпеливо поджала губы:

— Откуда ты, Мари?

Та округлила глаза:

— Я здешняя, сударыня.

— Из города?

Мари лишь кивнула.

— Где ты жила в городе?

Девица молчала. Просто хлопала ресницами, а в ясных глазах отражалось полнейшее непонимание. Все повторялось. И Мари, и этот глупый разговор. В прошлый раз лишь цели были иные, Амели многому тогда не придала значения. Но как не ответить на такой простой вопрос? Если спросить саму Амели, она вмиг все скажет во всех подробностях. Обо всем.

— На какой улице ты жила?

Снова молчание.

— У тебя есть семья? Мать? Отец? Сестры? Братья?

Мари, наконец, покачала головой:

— Нет, сударыня. У меня никого нет.

Этот ответ просто ставил в тупик. Чем иначе объяснить подобную схожесть двух девушек? И голос… Не может такое сходство быть случайностью.

Амели отставила бокал на маленький столик, взяла зажженный канделябр, вышла на середину комнаты и кивнула Мари:

— Встань здесь.

Та безропотно подчинилась. Амели без стеснения разглядывала девицу, а внутри клокотала какая-то непонятная злоба. Ее обманывают. Но, как и в чем? И, самое главное — зачем? Она ходила вокруг Мари кругами, сличая с той, другой Мари. Светлые кудри из-под чепца, чистое открытое лицо, небесные глаза. И овечья покорность. Хотелась увидеть в этих прекрасных глазах хоть что-то иное. У любого живого человека есть предел терпению. Даже у прислуги. Есть гордость, характер. Какие возмутительные вещи позволяла себе Фелис! Как выражалась, как перечила, как своевольничала. Как ругалась с матушкой! Неужели эта ни на что не способна?

Амели вернула канделябр на место и встала у зеркала:

— Раздеваться.

Мари с готовностью кивнула и принялась вытаскивать булавки. Ловко, со знанием дела, будто сама же их и накалывала. Споро распустила шнуровку корсажа.

— У кого ты прежде служила, Мари?

— Ни у кого, барышня.

— Тогда где выучилась всему?

Мари ловко стянула рукава и положила корсаж на кровать:

— Нигде, барышня. Разве этому надо учиться?

— Кто тебя нанял сюда?

— Господин Гасту, госпожа.

Горбун… Теперь и так было понятно, что он во всем замешан. Но, что он потом сделает? Свернет этой шею так же, как свернул прежним? Зачем приставлять горничной? Или… для начала развлекается ее муж? А как надоела…

От этой мысли в груди заклокотало нестерпимо. О нет, не ревность — обида. С той, прежней Мари, Амели почти смирилась, она была до. До этого проклятого замужества. Вероятно, Феррандо обращается с женой так же, как со своими девицами. Лишь приказывает, как привык. Амели пристально посмотрела на новую Мари: интересно, он уже успел переспать с ней? Может, минувшей ночью и успел? Ох, как же хотелось спросить, глядя в глаза… Но все будет выглядеть так, будто она ревнует. А это не ревность.

Самое страшное, что теперь не было сочувствия. Все это пугало гораздо больше тогда, когда они с Эн ходили смотреть на реку, наблюдали, как багром выволакивают на берег тела. А сейчас… Амели сама не понимала. Словно сломают эту — дадут другую. Новую куклу взамен старой. И нет никакой разницы. И печали тоже нет.

Мари расшнуровала корсет, сняла юбки, подала теплый капот и завязала пояс. Будто делала это всю жизнь.

— Причеши меня.

Амели опустилась на табурет перед зеркалом. Как и в прошлый раз, смотрела в отражение, наблюдала за движениями, лицом. Мари вынула шпильки и водила по густым волосам частой щеткой. Аккуратно, распутывая каждый случайный узелок, пока они не заблестели, как шелк. Фелис обычно дергала так, будто хотела выдрать половину. Порой Амели накрепко вцеплялась пальцами в табурет и закусывала губу, чтобы не вскрикивать. Иначе Фелис могла просто отшвырнуть щетку и уйти, заявив, что барышня уж слишком нежная. Тогда приходилось справляться с тяжелой копной самостоятельно, и занятие оказывалось не из легких. Мягкие, необыкновенно густые — самой не прочесать.

При очередном движении щеткой Амели вскрикнула. Нет, больно не было, но Мари ведь об этом не знала. Но та лишь замерла и едва заметно присела в поклоне:

— Простите, госпожа.

— Разве не можешь аккуратнее?

— Хорошо, госпожа.

Мари снова принялась расчесывать, еще бережнее, чем прежде. Но Амели вновь и вновь вскрикивала и упрекала, украдкой наблюдая за реакцией. Но не менялось ровным счетом ничего: точеное лицо новой Мари не выражало ни тени раздражения или недовольства.

Наконец, Амели вскрикнула особенно громко. Вскочила и обернулась:

— Мерзавка! Ты хочешь оставить меня без волос?

Она даже замахнулась и отвесила горничной хилую пощечину. Отвратительное чувство. Даже стало стыдно и хотелось извиниться. Амели порой колотила Фелис. Но Фелис — совсем другое дело. Фелис стоило колотить.

Мари лишь склонила голову:

— Простите, госпожа, я очень неловкая.

И вновь ничего. Амели бы на ее месте просто разрыдалась, стала оправдываться, но в глазах Мари ничего не изменилось. Ни взгляда, ни жеста. Ничего. Амели отвернулась к зеркалу:

— Ты можешь идти.

— Я должна помочь…

— Ничего ты не должна.

Мари присела в поклоне:

— Как прикажете. Доброй ночи, госпожа.

Горничная забрала платье и легкими шагами вышла за дверь.

Амели достала рисунок из-за комода, уселась в кровати и закуталась в одеяло. Развернула бумагу, сличая по свежей памяти. У новой Мари тот же лоб, тот же нос, те же глаза. Разве что полнее губы и скулы острее. И что-то едва уловимое в мимике. Но все это казалось несущественным. Будто резали одинаковые статуи для собора святого Пикары. Где-то резец скользнул чуть глубже, где-то отшлифовали сильнее.

Но возникал другой вопрос: почему бедная Мари выходила из колодца? Как и та, другая, до нее. Ее горбун уж точно не приводил из города. Так куда ведет колодец? Он вызывал слишком много вопросов. Нужно выследить горбуна. Дождаться, когда тот выйдет в город, чтобы спуститься самой.