Идеальная для колдуна

Амели свернула портрет Мари, намереваясь, наконец, рассмотреть свой, но вздрогнула, заметив, как взвилось и уменьшилось пламя свечей. Она поспешно спрятала рисунок под подушку, с силой обхватила колени, чтобы не тряслись руки.

Феррандо показался в дверях, едва Амели успела спрятать рисунки. Она похолодела — никак не ожидала сегодня подобного визита. Только не сейчас. Хотелось умолять, чтобы он ушел. Но Феррандо приглушил свечи и молча направился в альков.

31

Внутри все дрожало: только не сейчас, не сегодня. Порой благородные супруги могут месяцами не видеть друг друга. В этом нет ничего невероятного, и отчего бы Феррандо не придерживаться этой светской привычки.

Он опустился на кровать и скрестил руки на груди:

— Кажется, я сегодня незаслуженно обидел тебя.

Амели даже подняла голову — это оказалось слишком неожиданно. Но, тут же отвела глаза:

— Нет, мессир.

— Ты врешь.

Его голос обволакивал, будто проникал под кожу, разливаясь приятным покалыванием. Заставлял все внутри ходить ходуном. Амели лишь запахнула ворот капота, в надежде отгородиться, спрятаться, и прижала руки к груди:

— Нет, мессир.

Она отчаянно хотела, чтобы он ушел.

Феррандо наклонился, подцепил пальцами ее подбородок, вынуждая смотреть в глаза:

— Ложь.

Амели, словно завороженная, смотрела, как медленно двигаются его красивые полные губы. Невольно вспоминала, как они касались ее губ, шеи. И залилась краской, чувствуя, как жар кипятком прилил к щекам. Казалось, она горела, как раздутые угли. И каждое слово лишь усиливало пожар под кожей.

— Так что ты мне принесла?

Она сглотнула, отстраняясь от пальцев Феррандо. Это невыносимо. Колдовство — нет иных объяснений. Проклятый морок, что бы он ни говорил. Его касания казались крошечными разрядами молний, пробуждавшими нечто томительное. Амели вновь плотнее запахнула на груди капот:

— Простите, мессир, это глупость. Я… ничего, — она покачала головой.

Его глаза сверкнули холодной синевой. Феррандо подался вперед и обхватил ее за шею длинными сильными пальцами, потянул на себя, приближая к самому лицу:

— Ты ничему не учишься?

— Я…

Амели не знала, что отвечать. Его слова — как лабиринт в дворцовых садах. Он будто загонял ее по бесконечным дорожкам в одному ему известный тупик, из которого нет выхода.

Феррандо коснулся чуть шершавой щекой ее щеки и прошептал в самое ухо:

— Какова первейшая обязанность жены, моя дорогая? — он отстранился и пристально смотрел в лицо.

Во рту пересохло. Амели с ужасом наблюдала, как темнеют его глаза, наполняясь иссиня-черной глубиной ночного неба.

— Почитать своего мужа, — она едва слышала собственный голос, слабый, как комариный писк.

— И подчиняться во всем, как своему господину.

Амели молчала. Все так. Отец Олаф столько раз твердил об этом своей пастве, что сбил язык. Прихожанки кивали, но забывали всю науку, едва покидали стены собора. Мало кто в полной мере следовал этим наставлениям. Матушка часто своевольничала, редко соглашалась с отцом. Что уж там — почти никогда. И в этом не было ничего ужасного — они все равно по-своему любили друг друга.

Феррандо подался вперед:

— Разве я о многом прошу? Не перечить и отвечать правду, когда я приказываю.

Амели опустила глаза и покачала головой. Хотя, он мог сказать то же самое иначе — так, чтобы она услышала и захотела искренне ответить. Ведь мог бы.

— Так ты обижена?

Он провоцировал, вымогал признание. И что он сделает, узнав, что она, впрямь, обижена до слез? Вновь в чем-нибудь обвинит? Запретит даже обижаться? Пусть делает, что хочет!

Она опустила глаза:

— Да, мессир.

— Нужно было осведомиться о том, когда я могу тебя принять. У Орикада или Гасту. Тебе нечего делать в подвале без необходимости.

— Да, мессир.

— Твой пирог подала мне Соремонда. Это было неожиданно вкусно. Но куда же ты дела другой? Ведь их, кажется, было два. Где ты была?

Создатель, он все знает! Амели похолодела, будто дунуло зимним ветром. Выходит, он знает и о том, что она видела, как проклятый горбун свернул шею несчастной Мари? Или нет? Если бы можно было запросто спросить...

— Я выкинула его с обрыва, мессир. Там, в парке. В реку.

Феррандо усмехнулся:

— И тебе было не жаль свой труд?

— Нет.

— А мне жаль. Ты не самая безрукая. — Он провел кончиками пальцев по шее, по плечу, вниз по руке: — Завтра Гасту идет в город. Я разрешаю тебе написать матери. Только… — он приблизился, — надеюсь, ты не станешь ей рассказывать о наших мелких семейных неурядицах. Это дурной тон.

Амели опустила голову:

— Спасибо, мессир.

Феррандо удивительно равнодушно чмокнул ее в губы:

— Доброй ночи, дорогая.

Амели едва пробормотала:

— Доброй ночи, мессир.

Она проводила мужа взглядом до дверей, а в голове билось лишь одно: горбун завтра уйдет.

32

Орикад явился на рассвете. Беспардонно устроился поверх покрывала и тянул за прядь волос, перебирая маленькими пальчиками. Амели порывисто села:

— Что ты здесь делаешь?

Демон повел бровями, длинные волоски шелохнулись, как усики бабочки:

— С чего это ты взяла, что можешь гнать меня, когда вздумается?

Амели с трудом удержалась от извинений, хотя это была первая мысль. Ну, уж, нет! Если демон обязан ее слушаться — не за что извиняться.

— Разве не могу?

Орикад не ответил. Лишь скривился, взлетел, шлепая крылышками:

— Мессир милостиво позволил тебе написать матери. Изволь поторопиться, если намерена. Гасту тебя ждать не станет.

Амели прижала одеяло к груди:

— Он уже уходит?

О нет, волновало вовсе не письмо. Она и не знала, что писать.

Орикад картинно закатил глаза:

— У тебя есть час. А если писать не умеешь, — он скрестил ручки на груди, — так и быть, писарем послужу.

Это даже рассмешило:

— Разве ты умеешь писать?

— Получше многих. — Он приосанился, задрал подбородок: — Я знатный каллиграф.

Амели даже прыснула со смеху, настолько это показалось комичным. С каждым днем этот поганец нравился ей все больше. Она поднялась, накинула на плечи капот:

— А зачем ему в город?

Орикад сверкнул глазами:

— А твое какое дело?

Амели пожала плечами, стараясь не выдавать свой интерес, хотя внутри все буквально тряслось. Даже руки не слушались.

— Да никакого. Просто, что ему делать в городе?

— По делам мессира, разумеется. Сегодня почтовый день. Ну… и прочее. Хозяйственное.

Очень хотелось ввернуть, не намерен ли горбун заказать очередную порцию глины, но Амели сдержалась — сейчас это совсем ни к чему. Лишь все испортит.

— И надолго он обычно в город ходит?

Орикад прищурился:

— А ты к чему выспрашиваешь? Задумала что?

Амели осеклась, мысленно ругая себя. Создатель, одним неосторожным словом можно вмиг все испортить.

— Просто любопытно. От него народ в городе шарахается, как от прокаженного. Так что ему там расхаживать.

Демон фыркнул:

— А тебя почитает… Или забыла?

Амели поджала губы:

— А ты откуда знаешь?

Орикад повел бровями:

— А отчего мне не знать?

Препираться было глупо. Она подошла к лакированному бюро у окна, разложила прибор. Умываться, одеваться — все потом — главное, чтобы Гасту ушел и пробыл в городе подольше. Проверила перо, очинила для верности, сдувая стружку, опустилась на табурет и повернулась к демону:

— Будешь смотреть, как я пишу?

Тот пожал плечиками, подлетел и демонстративно заглянул в пустой лист, уложенный на сукне:

— Готов поспорить, у тебя скверный почерк. У тебя вообще много недостатков…

Амели отбросила перо:

— Орикад, исчезни!

Демон испарился со шлепком мыльного пузыря. Стало звеняще-пусто.

Амели сидела за бюро и смотрела на плотный белый лист, не зная, что написать. Лгать о том, как все хорошо? Написать правду невозможно. Она вспомнила радостное лицо матери там, в соборе, ее новое платье. Она была счастлива — такое не сыграть. Даже помолодела. Амели бы не писала вовсе, не сейчас. Но это был крошечный шанс, что горбун задержится в городе хоть немного дольше.

Строчки не ложились. Амели запортила несколько листов. Комкала и отбрасывала под крышку бюро. Все выходило фальшиво. В конце концов, она обошлась парой совершенно отстраненных фраз и задала массу вопросов, которые вроде бы предполагали ответ. Если бы уговорить горбуна непременно дождаться ответа — он бы прождал довольно долго. Матушка — не большой умелец по части писем. Наверняка, изорвет несколько листов, прежде чем верно составит.

Амели подождала, пока высохнут чернила, сложила бумагу вчетверо. Сургуча не нашлось. Да она и не сомневалась, что все будет тотчас же прочитано — нет смысла в сургуче.

Когда в дверь протиснулась «новая» Мари, на которую Амели просто не хотела даже смотреть, она тотчас приказала одеваться. Намеревалась сама передать горбуну письмо, чтобы быть точно уверенной, что тот ушел. Спустилась в парк и долго мерила шагами сырую с утра песчаную аллею. Когда горбун спустился с террасы, она протянула письмо:

— Вот. Матушке.

Амели не знала, как его называть. Господин Гасту — казалось, слишком. Просто Гасту? Про себя она называла его горбуном. Отвратительным злобным горбуном.

Тот взял бумагу, не церемонясь, развернул и пробежался глазами. Амели не возмущалась — знала, что так и будет.

— Мне бы ответ. Пусть матушка напишет ответ.

Горбун ничего не сказал. Запихал бумагу в карман кафтана и пошел к воротам, по обыкновению высоко выбрасывая ноги в длинноносых башмаках. Амели долго стояла у апельсинового дерева, наблюдая, как он вышел за ворота и спускался с холма, пока не исчезла из виду его маячившая мятая шляпа.

Она кинулась в покои — Мари, к счастью, уже не было. Достала из канделябра свечу. Попробовала для верности, щелкнув пальцами. Фитиль загорелся ровным желтым огоньком. Она так и не понимала, на что в точности реагируют эти свечи. Главное — работало. Амели спрятала свечу в рукаве, осенила себя знаком спасения и вышла из комнаты, молясь никого не встретить. Тем более, своего мужа. Беспрепятственно обогнула замок и пошла уже знакомым путем, высматривая Нила. Уж больно не вовремя он здесь попадался.

Амели миновала оранжерею, вновь огляделась и углубилась в заросли. Сердце колотилось, руки заледенели. Она подошла к колодцу, достала из рукава свечу, оперлась о камни и посмотрела вниз на узкие влажные ступени без перил. Из колодца веяло сыростью, горьковатым запахом плесени.

Вся решимость куда-то исчезла. Стало так страшно, что едва не стучали зубы. Если раньше Амели была уверена, что это ход к реке, то теперь, после вчерашнего кошмара, просто терялась в догадках. Но струсить казалось просто невозможным, недопустимым. Когда еще подвернется такой случай? Просто оставить и не думать тоже представлялось совершенно невозможным — этот колодец не давал покоя. Обязательно нужно выяснить. Чтобы знать. Чтобы понимать, что здесь происходит.

Амели снова осенила себя знаком спасения, подобрала юбки и села на каменный бортик, чтобы нащупать ногами ступени. Почувствовав верную опору, она щелкнула пальцами, зажигая свечу, и стала спускаться, с опаской прижимаясь к стенкам колодца. Рука дрожала, свеча ходила ходуном, угрожая запалить платье. Наконец, Амели спустилась до самого низа и посмотрела вверх. Над головой виднелся круг ясного неба над каменной кромкой. Сбоку, прямо под рукой, — низкая кованая дверь в глубокой нише. Она взялась за круглую ручку и толкнула.

Дверь поддалась легко, бесшумно проворачиваясь на хорошо смазанных петлях. Амели глубоко вздохнула и вошла, не чувствуя ног. Внутри было темно. Свеча отбрасывала дрожащее апельсиновое пятно, освещая крупную каменную кладку. Амели вытянула руку, стараясь лучше осмотреться. У одной из стен стояли уже знакомые бочки. Пустые. Крышки были сложены рядом.

В противоположной стене виднелась еще одна дверь. Амели сглотнула, покрепче перехватила свечу и потянула за ручку. Глаза какое-то время привыкали к яркому свету, но когда временная слепота прошла, Амели отшатнулась, охнула и от неожиданности прижала ладонь к губам.

33