ЕГО ПОДОБИЕ

Он захлёбывался словами:

— Клейтон… я… я всё отдам… деньги… всё…

— Деньги? — я тихо засмеялся. — Ты думаешь, меня ебут твои деньги? Нет. Ты теперь пример. Чтобы каждый ублюдок в этом городе помнил, чем заканчивается попытка меня наебать.

Он заикался, глотал воздух, слюна текла по подбородку.

Рядом Майлз фыркнул, но промолчал: он обожал наблюдать, как кто-то ломается на его глазах. Больной ублюдок. Как и я.

Я резко отпустил его, и, потеряв опору, он тяжело рухнул на холодный бетон.

— Хочешь жить? Тогда отвечай: ГДЕ. МОЙ. ЧЁРТОВ. ТОВАР?!

Он отчаянно замотал головой, слёзы захлёстывали голос. Наконец вырвалось слово — имя, едва различимое, но достаточно отчётливое, чтобы я понял: это кто-то из своих. Имя, способное перевернуть всю игру.

Я сделал шаг назад, не спуская с него взгляда.

— Клэй, умоляю, не надо! Я всё выполню, всё сделаю, как скажешь! Дай мне шанс, прошу!

— Второй шанс? М-м-м… Он у тебя будет. На том свете, понял, гнида?

Я вытащил биту — мою неизменную спутницу. Ощутил тяжёлую рукоять, привычную, знакомую, будто она сама знала, что делать. Никаких раздумий. В такие моменты думать — только портить дело.

Быстрый, чёткий замах, рука работала сама, на автомате, без сантиментов и расспросов.

Удар прогремел, как захлопывающаяся дверь: сухой, глухой, не оставляющий пощады. Звук разорвал тишину, зазвенел в ушах. Кости хрустнули. Он завыл.

И в этот миг что-то внутри меня щёлкнуло. Не какая-то там ледяная маска рассыпалась — просто отключился предохранитель. То, что я держал под контролем, сорвалось с цепи. Остался только инстинкт: злой, голодный, безжалостный.

Я не бил, чтобы наказать. Я бил, чтобы стереть. Чтобы превратить эту дрожащую массу в ничто, чтобы даже памяти о нём не осталось. Второй удар, третий — они шли уже не от головы, а от чистого бешенства. В глазах потемнело, в груди всё сжалось в тугой узел, и я перестал слышать что-либо, кроме собственного пульса, грохочущего в висках, и мокрого хруста.

В эти секунды я становился тем, кого боятся даже свои. Тем, кого лучше не трогать, не дёргать, не пытаться остановить. Потому что в этом состоянии я не различал границ. Для меня не существовало ни доводов, ни логики, ни жалости. Только ритм ударов и нарастающая тьма, которая требовала всё больше и больше.

Лишь когда рука начала гореть от напряжения, а в воздухе отчётливо запахло кровью и дерьмом, я на секунду замер. Мир вернулся рывком, как сломанная картинка, встающая на место.

И тут что-то буквально подталкивало меня взглянуть перед собой. То ли интуиция, накалённая до предела, то ли просто фортуна.

Я увидел её — ту самую чертовку, что недавно стояла в зале, будто весь этот клуб был ей до пизды.

Чёрт, малая, зря ты это увидела… очень зря.

Чем дольше я задерживался на ней, тем сильнее во мне поднималась злость. Её манера держаться, а точнее — полное отсутствие реакции, сбивала меня с привычного ритма. Это холодное, противное равнодушие, с которым она смотрела прямо мне в глаза. Будто она стала свидетелем не расправы, а какой-то бытовой ерунды, недостойной даже мимолётного интереса. Будто я раздавил таракана, а не убил человека. Её невозмутимость была вовсе не ширмой. Это был плевок в лицо, вызов, брошенный без лишних слов.

— Твою мать! — Майлз уловил мой взгляд и сам увидел девушку.

— Кэлл, что с ней делать? — Тайлер спросил с лёгким беспокойством, голос чуть дрожал.

— Я сам разберусь. Успокойтесь. А вы вызовите Айзека. Пусть передаст наш подарок адресату.

— Но… — Майлз дёрнул плечом, рука автоматически скользнула к кобуре.

— Без «но», понял?! — ответил я резко, срезая любые возражения. — Делайте, как я велел, и не лезьте не в своё дело.

Ещё раз окинул её взглядом, губы сжаты — я был на грани, но держать лицо умел.

Я прорвался сквозь зал клуба, лихорадочно выискивая её в толпе, — и вот она, чёрт возьми! Не сбавляя темпа, ворвался за ней в туалет.

Она стояла у зеркала, невозмутимо поправляя макияж. Ни капли страха. Даже не оборачивалась, будто меня тут и не было.

В два шага я сократил расстояние между нами. Воздух будто искрился от напряжения — или это у меня в висках стучало так, что хотелось кого-нибудь ударить.

Она обернулась. Её губы были как подстрекательство, взгляд — сплошной вызов.

И тут она, тварь, не дожидаясь моей команды, открыла рот так нагло, что читалось безмолвное: «Попробуй останови меня». Её голос был ледяным, с издёвкой, одновременно бесящим и каким-то странным образом заводящим.

Я улыбнулся хищно и ответил не словами, а движением. Она понятия не имела, с кем связалась.

За секунду я преодолел остаток пространства между нами, рукой обвил её тонкую шею. Горячий выдох коснулся её лица. Я достал пистолет: ствол коснулся виска, потом спустился к щеке, будто имитируя ласку. Только это была не нежность — это был способ показать, кто тут решает.

— Малая, ты увидела то, что видеть не должна была, — в моём голосе не было эмоций — только сухая констатация. Её приговор.

— Мало того, так у тебя не хватило мозгов вовремя заткнуться, дура! — почти сорвался на рёв, сжимая её шею чуть крепче. — Слышала об инстинкте самосохранения? Или ты просто непроходимо тупая… или совсем поехавшая?

Она улыбнулась и весь окружающий мир сжался до этого мгновения. Наклонилась ближе. Я перестал дышать, улавливая не только её слова, но и тонкий, едва ощутимый запах кожи.

Этот аромат был настоящим ядом, разъедающим изнутри все барьеры. Он будил во мне не просто желание, он будил зверя, который хотел не ласкать, а ломать, подчинять, стирать границы.

Её губы замерли в опасной близости от моих, почти касаясь. Она едва слышно прошептала:

— Скорее всего, второй вариант. Да, с головой у меня реально проблемы.

Её ладонь медленно, дразняще медленно скользнула по моей груди — этот простой жест мгновенно сорвал все мои блокировки.

Она смотрела своими огромными зелёными глазами прямо, без прикрас, будто уже раскусила меня до последней детали и видела насквозь.

В этот миг я впервые ощутил, что полностью, катастрофически потерял контроль. Мне свойственно читать людей, предугадывать их поступки на три шага вперёд. Но она… она была самой непредсказуемостью. Я не мог предугадать ни одного её хода.

Лезвие едва коснулось моего живота легко, почти ласково, словно дразня. Нож в её руке.

Я усмехнулся, глядя ей прямо в глаза, и бросил тихо, с той самой интонацией, от которой у людей холодеет в груди:

— Девочка, ты даже не представляешь, куда я могу засунуть тебе твой нож… Я буду трахать тебя им с таким рвением и удовольствием, что после нашей игры ты на него смотреть не сможешь, не то что взять в свои прекрасные руки.

«Вот же маленькая дрянь», — мелькнуло в мыслях, смешиваясь с раздражением и невольным уважением. Чёрт, редкая смесь.

Пора заканчивать эту вакханалию.

Я сжал её шею сильнее, притянул к себе вплотную и тут же впился в её губы с такой жадностью, что казалось: если она попытается вырваться, я не отпущу. Это был не поцелуй — это был голод, жгущий изнутри всё.

Её вкус был словно сладкий яд, от которого сносило башню напрочь. Никогда раньше не торкало меня так от женщины.

Но она тоже не сдавалась. Та же дикая сила, тот же бешеный огонь в глазах. Она кусала мои губы до боли, засасывала их, будто хотела оставить свою метку. Наш поцелуй был боем, в котором не бывает выигравших. Только чистая, звериная страсть.

А потом я перестал сдерживаться. Руки рванули по её телу, жадно, грубо, но с каким-то чёртовым восхищением от того, как она отвечала. Я шарил по изгибам, по рёбрам, по талии, по бёдрам, каждая линия под пальцами отзывалась вспышкой, будто я не гладил, а выцарапывал себе право на неё. И это было восхитительно: её дерзость, её сопротивление, её тело, которое не просило пощады, а требовало силы.

Я хотел запомнить каждую секунду, каждый миллиметр, чтобы потом, когда всё рухнет, у меня осталось это ощущение — что я брал её без оглядки, без компромиссов.

И в этот самый момент, когда весь мир сжался до её дыхания и моего пульса, раздался резкий, нетерпеливый стук в дверь.

Звук ударил по нервам, как разряд тока. Мир треснул по шву, и я из того, кто растворялся в жаре, снова стал зверем — злым, дёрганым, который ненавидит, когда его дёргают. Злость накатила чёрной волной: я готов был разорвать того, кто осмелился нас прервать.

Я вжал свою руку в её челюсть — жёстко, без жалости, но пальцы будто сами чуть дрогнули от того, как это чувствовалось: твёрдо и в то же время до безумия хрупко. Я смотрел ей прямо в глаза так одержимо, что даже сам себя пугал этой жаждой сломать и одновременно удержать.

— В следующий раз я не остановлюсь. Я изучу каждый дюйм твоего тела.

— В следующий раз мой нож окажется в тебе первым. Я вырежу на тебе своё имя, если сунешься хоть на сантиметр дальше.

Я ухмыльнулся, бросил взгляд на её руки.

— Я не из тех, кого можно испугать лезвием, коротышка.

— Ты ошибся дверью, если решил, что найдёшь здесь покорную жертву, придурок, — она рассмеялась коротко, зло, без капли страха. — Следующий раз не станет игрой. Я либо разорву тебя, либо ты меня. Но кровь будет — обещаю.

— Ты только разожгла аппетит, малая. Теперь, если хочешь войны — война у тебя будет. Обещаю.

Её губы и вправду растягивались в безжалостной улыбке… Но прежде чем она успела хоть что-то добавить, дверь с грохотом раскрылась.

На пороге застыл Майлз. Он оцепенел, переводя поражённый взгляд с меня на неё. Глаза его чуть не выскочили из орбит. Он точно не ожидал такого зрелища: девчонка с ножом, приставленным к моему животу, мой пистолет у её виска. Короткая, звенящая пауза ступора. Но у Майлза она никогда не продолжается долго, вот что мне всегда нравилось в брате. Он не тормозит, не мнётся, просто моментально переключается.

— Кэлл, Блэквуд опять притащился со своим грёбаным отребьем, — голос Майлза звенел напряжением, будто натянутая струна, готовая лопнуть.

Снова он. Мысль о том, что эта мразь помешала мне вот в такой момент, вскипятила кровь ещё сильнее. Внутри всё сжалось, как пружина, которую перетянули до предела.

С Итаном у меня была не просто вражда — это была лютая, въевшаяся в кости неприязнь, как от чего-то липкого, что никак не оттереть. Он был мерзким ублюдком, который вечно влезал в мои дела, подрезал маршруты, срывал поставки и делал это с такой наглой, скользкой улыбочкой, будто так и надо. Для него деньги были всем: он обосрётся, но бабки любой ценой достанет. Подлость у него была не случайностью, а стратегией — он специально оставлял за собой грязные хвосты, чтобы потом шантажировать, давить, выжимать из ситуации максимум, пока всё вокруг горит.

Я ненавидел эту его манеру: действовать исподтишка, бить по слабым местам, играть на чужих ошибках, будто это какой-то особый талант. Он не дрался в открытую, он гадил из-за угла, а потом сидел и считал прибыль, пока другие разгребали последствия. От одного воспоминания о его «методах» у меня сводило челюсть, а пальцы сами сжимались в кулаки так, что ногти врезались в ладони.

Этот гад серьёзно потрепал мне нервы.

Я перевёл взгляд на неё. Увиденное заставило меня на секунду замереть, будто кто-то дёрнул рубильник. Выражение её лица изменилось на глазах. В секунду вся краска ушла с щёк, оставив призрачную бледность, почти сероватую, как у человека, который увидел смерть. Она металась взглядом между Майлзом и мной, как загнанный зверь, ищущий лазейку.

— Он сказал… Блэквуд? — её голос вибрировал, превращаясь в шёпот, будто слова давались с трудом.

— Ты знакома с Итаном?

Я заметил, как её начало трясти. Едва различимая дрожь пробежала по плечам, выдавая страх, который она изо всех сил старалась скрыть. Она пыталась стоять спокойно, держать лицо, но тело её выдавало всё: мелкая, предательская вибрация, которую не спрятать. Я знал, что этот ублюдок искалечил немало девушек своим садизмом, и от этой мысли внутри всё переворачивалось.

— Клэй, не хочу отрывать тебя от личных дел, но Итан, похоже, под чем-то, — продолжил Майлз, голос звучал жёстко, без лишних эмоций. — Он к бабе лезет и жестит конкретно.

— К кому? — она будто задала вопрос самой себе, не замечая никого вокруг. Резко оттолкнула меня, обошла Майлза и, словно фурия, помчалась обратно в зал.

Не трудно догадаться, куда она так рвалась и к кому именно.

«Куда ты прёшься, чёрта ради?!» — эта мысль взорвалась во мне, как заряд, и тут же растеклась по венам чёрно-красной лавой гнева. Всё внутри вспыхнуло и сжалось: кровь забарабанила в висках, грудь наполнила не эмоция, а животная реакция — истинный инстинкт хищника, который чует угрозу своей территории.

Один глухой, внутренний звук: скрежет зубов, жажда разорвать в клочья. Я не знал, чем наградил её Итан, и, если честно, знать не хотел, одной мысли, что эта мразь осмелится её коснуться, было достаточно. Трезвость рассудка исчезла: её место заняла непримиримая холодная ярость. Я его уничтожу — и это не план, не угроза, а сухое внутреннее обещание, тяжёлое, как петля на шее.

Сорвавшись, я бросился за ней, ведомый слепым бешенством. Люди расступались, лица становились размытыми силуэтами — оставались только цель и нужда снести любого, кто рискнёт стать преградой. Кисти сжимались до боли, кровь стучала в ушах, заглушая всё остальное.

Майлз, едва отдышавшись, ускорил шаг, бросая через силу:

— Только не завали тут всех, а? Мне бумаги потом подчищать!

— Бумаги? Ты за них только и держишься, Майлз. Как бабка у подъезда — лишь бы лишней крови не было, а то ручки испачкаешь.

— Ты бы лучше следил за своими выходками, придурок! — огрызается Майлз, нахмурившись, и в его взгляде читается не злость, а привычная усталость от моих решений.

— Если я кого и завалю, то с толком. Всегда есть тот, кого давно надо было пустить в расход.

— Ты, как бешеная собака, кидаешься на любого, кто не так посмотрит.

— Не умеешь дышать грязью — не лезь в логово, понял?

Майлз прищурился, сжал кулаки, но в этом жесте не было готовности драться — скорее, попытка удержать себя в рамках.

— Просто не хочу потом сочинять для отчётов, почему твоя рожа снова в крови.

— Ты за это и получаешь свои деньги, братец, — процедил я сквозь зубы. — Так что не ной.

Мы уже подходили… оба до предела заведённые. В этот момент нам обоим плевать на бумаги, на отчёты, на любые последствия. Важнее было только одно: кто доиграет в этот раз до конца.

ГЛАВА 12. «КРОВЬ НЕ СПАСАЕТ ОТ РАСПЛАТЫ»

Одри

Когда Майлз произнёс фамилию Блэквуд, внутри меня будто выдернули рубильник. Свет погас. Воздух выкачали. Сердце пропустило удар, а в ушах остался только глухой звон собственной крови.

Потом я услышала продолжение. И что-то внутри взорвалось — как оборванный трос под нагрузкой. Перед глазами вспыхнуло лицо Вивиан. Вся моя выстроенная защита рассыпалась в прах за одну секунду.

Дрожь не ушла. Она просто сменила источник. Теперь это была не слабость. Это была ледяная, чёрная ярость, которая скручивала мышцы и запирала дыхание в горле. Металлический привкус пересёк язык. Челюсти сомкнулись так, что где-то в черепе звякнуло.

Перед глазами встала картина: запах его пота, тяжесть чужих рук, этот мерзкий, издевательский взгляд. Всё сжалось в одну раскалённую иглу, которая впилась прямо в мозг. Желудок свело. В ушах зашумело. Мысли отточились до коротких, секущих команд:

Если этот урод хотя бы пальцем её коснётся… я отрежу ему всё, что между ног, и затолкаю обратно в глотку. Медленно. Чтобы он успел почувствовать каждый миллиметр собственной плоти.

Каждый мой шаг становился твёрже. Дыхание выровнялось. Движения подчинились одной цели — найти и стереть.

Я рванула к VIP-ложе. В глазах потемнело. То, что я увидела, буквально перекрыло кислород.

Эта мразь навалился на Вивиан сзади. Цеплялся. Срывал одежду. Грязные пальцы ползли по её коже, как черви.

На автопилоте я вцепилась ему в шкирку и швырнула. Он врезался в перегородку спиной и заорал. Мне было плевать. Внутри кипела такая ярость, что мысли стали острыми и грязными. Защитить. Любой ценой. Даже если придётся убить прямо здесь и сейчас.

Вивиан сжалась, тряслась. Я уже стояла между ними. В толпе кто-то вскрикнул. Кто-то пытался лезть. Для меня перестало существовать всё, кроме его рожи и её страха.

— Ты охуела, шалава? — голос у него был мерзкий, тягучий, он выпрямился и нависал надо мной, потирая плечо. — Или решила сама вызваться добровольцем, быть сегодня отраханной? Хочешь, чтобы я тебя сегодня выебал прямо здесь? На глазах у всех?

Он сплюнул на пол и усмехнулся шире.

— Ещё шаг — и твоя жизнь превратится в такую агонию, что ты сам будешь ползать и умолять, чтобы тебя прикончили, — мой голос вышел спокойным. Я гнала панику прочь, возвращая контроль зубами.

Я полностью игнорировала эту тварь. Взгляд скользнул к Вивиан. На лице ужас. По щекам слёзы.

— Вызывай такси и уезжай. Сейчас.

Она затрясла головой резко, будто пыталась вытряхнуть саму мысль. Губы дрожали. Голос хриплый, рваный:

— Я не уеду без тебя…

— Вивиан. Живо.

Минута — и её силуэт растворился в полумраке. Я сильнее сжала зубы и выдавила сухой смешок. Всё, что мешало, исчезло. Теперь моё внимание только на Итане.

— Как жаль, что ты не сдох четыре года назад, — бросила я. Тишина стала почти осязаемой. Давила. Резала уши.

Его лицо треснуло. Глаза сузились. Губы стянулись в мёртвую линию. По скулам заходили желваки. Он втянул воздух резко, судорожно — как человек, который изо всех сил пытается не сорваться. Потом усмехнулся. Медленно. Грязно.

Я не дала ему ни секунды.

— Или память совсем отшибло, а, братик? — голос хлестнул, как пощёчина.

Слова летели осколками. Я видела, как каждое попадает точно в цель… я видела все его эмоции: как дёргается веко, темнеет взгляд, мелькает узнавание — и тут же прячется.

— А я-то думал, ты уже сдохла в какой-нибудь канаве, сестрёнка. Или стала чьей-то шлюхой. Видишь, как жизнь сводит? Я как раз думал, кого бы сегодня хорошенько отодрать. И вот ты. Как подарок. Судьба, блядь, явно на моей стороне.

Он сделал шаг ближе, разглядывая меня с ног до головы.

— Смотри-ка, какая выросла. Даже красивее. Я почти соскучился по этой твоей роже.

Губы его искривились в той самой усмешке — болезненной, натянутой, до тошноты знакомой. С детства я видела, как он прячет за ней свою гнилую суть. И от этой гримасы меня едва не выворачивало.

— Ты меня не забыла, моя любимая шлюшка? — он тихо, почти ласково засмеялся, подходя ещё ближе. — Помнишь всё? Всё до последней детали? Помнишь, как я говорил: «Ты моя сука. Хочешь или нет — я возьму. И ты будешь стоять и терпеть»?

Он наклонил голову, будто разглядывал раненого зверя, и улыбнулся шире — грязно, с настоящим удовольствием.

— Ты дрожала. И молчала. Потому что знала — сопротивляться бесполезно. Я мог взять тебя в любой момент. И брал. По кусочкам. Руками. Словами. Запахом. Я оставлял на тебе следы специально. Чтобы ты потом каждую ночь вспоминала, чья ты на самом деле. И вот ты здесь… Скажи мне ты всё ещё чувствуешь их, да? Ты чувствуешь что ты до сих пор моя?

Четыре года, которые я строила кирпич за кирпичом, рассыпались в прах просто потому, что он стоял здесь. Всё, что я пыталась похоронить, рвалось наружу, царапая изнутри осколками. Время не лечит. Это прогнившая ложь. Стоит ему появиться — и вся защита рушится, потому что он знает, куда давить, пока не пойдёт кровь.

Воспоминания

«Мир оказался жестоким, уже в четырнадцать. Мама ушла — не просто ушла, а содрала с меня кожу до мяса и даже не потрудилась прикрыть рану. Её самоубийство не оставило дыру. Оно превратило душу в чёрную, гниющую пустоту, которая вопила так, что лопались барабанные перепонки.

А потом в эту пустоту ворвался отец. Холодный, циничный ублюдок, который с самого детства вытирал об меня ноги. Он притащил в дом живое доказательство своего предательства — ребёнка от другой и швырнул мне в лицо, как пощёчину. С наслаждением наблюдал, как внутри меня рвётся всё живое.

Это было осквернение. Мерзкое. Липкое. Въедающееся под кожу.

Итан был старше на два года и с детства не упускал ни одной возможности измываться. Сначала подколки. Потом — методичная, выверенная жестокость. Его взгляды прожигали насквозь. Он загонял в угол. Ломал словом и действием. Заливал презрения, будто хотел выжечь из меня всё человеческое. Его смех был садистским. Он упивался моим унижением. Это было не детство. Это было систематичное уничтожение личности. День за днём. Пока от меня не осталась тень.

Отец стоял в стороне. Ледяной судья, он делал вид, что не причастен, и его безразличие было хуже крика. Он смаковал моё падение.

А когда напивался.. маска сползала. И из-под неё вылезал зверь. Вся ненависть выплёскивалась на меня. Я была для него живым напоминанием о боли, которую он не мог вынести. И поэтому хотел раздавить.

Итан взял садизм отца и довёл до извращённого совершенства. Он знал каждую мою трещину. Бил туда с точностью. Ему мало было уничтожить. Он хотел присвоить. Перекроить под свою боль. Заставить стать её вместилищем. Он твердил, что я отняла у него отца и детство. А я бы всё отдала, чтобы этот папаша никогда не был моим.

Он прижимал меня к стене. От близости тошнило. Воздух вокруг него прокис. Дыхание тяжёлое, влажное, противное.

— Не строй из себя неприступную, слышишь? Сколько лет в одной комнате — и ты думаешь, я не видел, как ты раздеваешься? Как соски встают, когда холодно? Как ты дрожишь, когда я смотрю? Ты ходишь здесь целка, а сама только и ждёшь, когда тебе присунут по-настоящему. Я видел. Я всё видел. Ты мокреешь, когда я рядом. Не надо играть жертву. Ты, как все бабы в этом доме, — только на колени годишься. И я тебе это докажу. Когда захочу. Хоть сейчас. Хоть ночью. Хоть пока отец храпит внизу.

Пальцы впивались в плечи. Ногти метили. Ставили клеймо: «моя», «сломанная».

— Хватит таращиться. Твоя гордость тут нихуя не стоит. Скажу стоять — стоишь. Скажу молчать — глотаешь язык. Скажу раздвинуть ноги — раздвинешь и не пикнешь. Сестрёнка, ты здесь не для того, чтобы иметь мнение. Ты на моём поводке. Как сука.

Он пах потом, дешёвым одеколоном и затхлостью. Будто нарочно не мылся, чтобы вонь въедалась.

— Знаешь, что я люблю больше всего? — продолжал он тихо, почти ласково. — Когда ты пытаешься держаться. Когда стискиваешь зубы и делаешь вид, что тебе всё равно. А потом глаза начинают блестеть. И я понимаю — ещё чуть-чуть, и ты сломаешься. Это самое сладкое. Ломать тебя. По кусочкам.

Я не отводила взгляд. Внутри всё скручивалось, но не от страха. От желания стереть эту ухмылку вместе с лицом.

— Знаешь, Итан… ненависть — это слишком много чести для такой мрази, как ты. Ты для меня просто шум. Досадная помеха, которую рано или поздно убирают.

Он рванул запястье. Вцепился, будто хотел выдавить пульс. Я дёрнулась. Он перехватил крепче.

— Ещё один рывок — и узнаешь, что значит по-настоящему больно. Не потому что я злой. А потому что ты не слушаешь. Я могу сломать тебе руку прямо сейчас. Или просто засунуть пальцы тебе в рот и заставить сосать, пока ты не подавишься. Выбирай. Или молчи. Как всегда. Тебе же нравится молчать, когда я рядом.