ЕГО ПОДОБИЕ

Он сжимал до колющей боли. Держал не руку — меня всю…Потом хватал за волосы. Дёргал так, что в шее отдавало тупой болью.

— Ты когда-нибудь сама себя трогаешь? Думаешь обо мне? Да ты только об этом и думаешь, просто боишься признаться. Эта твоя ледяная маска трещит по ночам. Тело тебя сдаёт. Оно помнит, кто тут главный. Оно помнит мои руки. Мой запах. Мой голос. Это мой дом. Моя комната. Моё право. И когда-нибудь я тебя возьму. Не спрашивая. Не прося. Просто возьму. И ты будешь молчать, потому что знаешь: сопротивляться бесполезно. А потом я заставлю тебя сказать «спасибо». Вслух.

Меня выворачивало от каждой его реплики. Но сквозь стиснутые зубы я шипела:

— Отойди, животное. Твои слова грязнее любой подворотни. Даже воздух, который ты выдыхаешь, воняет гнилью.

Он усмехнулся противно. Ещё ближе.

— А мне срать. Ты из этого дерьма всё равно не вырвешься. Если тебя когда-нибудь и выебут по-настоящему… пусть это буду я. Хочу посмотреть, как ты орёшь, когда тебе ломают всё, что внутри осталось. Хочу видеть, как эта гордость рассыпается в пыль. Хочу слышать, как ты просишь. Как зовёшь меня «братиком», пока я тебя нагибаю. Это будет красиво. Я уже представляю. Каждый раз, когда дрочу, я представляю именно тебя. Твою рожу. Твои слёзы. Твой голос, когда ты наконец сдаёшься.

Я ударила локтем в солнечное сплетение. Резко. Жёстко. Он хрипнул, согнулся. Я вырвалась. Волосы рвались из его хватки.

— Никогда, понял? Лучше сдохнуть, чем позволить такому выродку ко мне дотронуться.

Он ухмыльнулся и ушёл, нарочно задев плечом. В воздухе осталась вонь его желания. А за спиной донеслось тихое, почти ласковое:

— Мы ещё не закончили, сестрёнка. Я всегда возвращаюсь за своим. И в следующий раз ты уже не вырвешься. Я сделаю так, чтобы ты сама ко мне пришла. На коленях.

А я стояла и дрожала от омерзения. Хотелось содрать с себя кожу».

Глаза Итона, как змея в мусоре. Скользкие. Маслянистые. В них плясало предвкушение.

— Знаешь, о чём я реально сожалею? — прошипел. — Что до сих пор не разобрал тебя по косточкам в тот вечер. Не развязал ноги как надо. Не изучил каждый сантиметр. Не заставил тебя умолять. А я не люблю недополучать своё. Четыре года я думал, как именно тебя сломаю, когда найду.

Он наклонился к уху. Горячее, влажное дыхание:

— Моя бедная, глупая сестрёнка. Теперь время наверстать. Я сначала возьму тебя сам. Медленно. Чтобы ты всё чувствовала. Чтобы кричала. Чтобы потом каждый раз, когда кто-то тебя тронет, ты вспоминала только меня. А потом можешь перейти к Томасу. Видишь? Он уже слюни пускает. Не ссы — подарочек будет пошарпан, в синяках, может, даже немного порван, но для него ещё сойдёт. Он не привередливый. Ему главное, чтобы дышала. А я посмотрю.

Пальцы скользнули по щеке. Мерзко. С нажимом. Кожа съёжилась от отвращения.

— Я тебя так вытрахаю, что потом будешь ползать, а не ходить. И ни крика не дождусь. Только стон. Потому что ты всегда этого хотела. Быть хоть кому-то нужной. Хотя бы в грязи. С таким, как я. Признайся. Ты же помнишь, как я тебя трогал. Как ты дрожала. Не от страха. От того, что тело уже тогда всё понимало… оно до сих пор это знает. Правда ведь?

Меня мутило. Каждый его выдох вызывал рвотный спазм. Но в моменте оскал на моих губах стал холодным, как лезвие. Я медленно, почти нежно накрыла его ладонь своей. Увидела, как в его глазах мелькнул настоящее непонимание.

В следующее мгновение хватка стала стальной. Ногти вонзились до крови. Суставы побелели.Он попытался вырвать руку.

— Не смей убирать руку, — прошипела я тихо. — Пока я не разрешу — ты даже дышать будешь только с моего согласия.

Я придвинулась ближе и залила ядом прямо в ухо:

— Ты хоть представлял, что чувствовал твой папаша перед смертью? Скажу по секрету, братик: он не молился. Он рвал себе горло, когда шестнадцелетняя соплячка засадила ему под рёбра. Он корчился. Выл. И в глазах у него была та же дрянь, что сейчас в твоих. Вот только его я быстро прикончила. А тебя …гораздо медленнее. Я буду наслаждаться.

Я медленно выкрутила запястье. Послышался противный хруст. Он дёрнулся. Я держала крепче.

Резко дёрнула вбок.

Смачный треск. Пальцы сломались.

Итан завопил, захлебнулся слюной:

— А-а-а, тварь… Тебе конец! Ты сдохнешь, как мразь! Я тебя выебу так, что ты пожалеешь, что вообще родилась! Слышишь?! Ты никуда не денешься!

Я наклонилась к его искажённому лицу:

— Ты пойдёшь вслед за своим папашей, если ещё раз посмеешь ко мне приблизиться. А твои дружки … впрочем очередь длинная. Я никуда не тороплюсь. И в следующий раз, когда ты откроешь рот, я вырву тебе язык и заставлю проглотить. А потом вырежу на твоей коже всё, что ты мне говорил. Чтобы помнил дольше.

Я оттолкнула его руку. Он рухнул на колени, обливаясь слезами и желчью. А я улыбнулась впервые за этот вечер, улыбкой того, кто привык ломать, а не быть сломанным.

Итан коротко кивнул своим, сквозь боль выдыхая:

— Чего стоите, ублюдки?! — шипит он. — Хватайте эту пизду! Ломайте ей всё к хуям, пока ещё дышит!

Один жест — и в их глазах вспыхнули хищные ухмылки. Они не тормозили ни секунды.

Ближний, здоровенный лысый урод с татухами на шее, рванул вперёд первым. Рука у него была как клешня: широкая, тяжёлая.

Второй, тощий, с нервным тиком у глаза, обошёл слева, доставая что-то из кармана, похожее на кастет.

Вишенкой на торте был Томас , он сомкнули полукруг, отрезая путь к выходу. Движения были отработанные, привычные. Эти твари явно не первый раз хватали кого-то по приказу Итана.

Один из них тихо усмехнулся, глядя на меня:

— Ну что, красотка… побегаем?

«Всё суки. Вы покойники», — проскользнула единственная мысль. Холодная. Спокойная. Как приговор.

Я не успела сделать и шага.

Тяжёлая лапа вцепилась мне в предплечье так, что кости хрустнули. Меня дёрнули назад с такой силой, что плечо едва не вылетело из сустава. Я врезалась спиной в чужое тело — массивное, горячее.

ГЛАВА 13. «ТА, ЧТО ЗНАЛА МЕНЯ В САМОМ НАЧАЛЕ»

Клейтон

Я уже был готов к кровавой резне. Если она по-настоящему разозлит Итана, то пойдёт месиво. И тогда уже не до разговоров.

Врываюсь в VIP-зону. Свет софитов режет глаза. Картина знакомая до тошноты: девчонка в слезах, опухший нос, красные глаза. А Итан лапает её, как животное. Пальцы впиваются в кожу, движения резкие, жадные. Будто имеет право. Будто границ не существует.

Но малая внезапно взрывается.

Вскакивает и с такой яростью отбрасывает его, что ублюдок едва не падает. Резкий хлопок ладони по груди отдаётся в затылке, как выстрел. На секунду зал замирает.

Смотрю на неё и думаю: у этой дуры вообще есть мозги? Инстинкт самосохранения не просто отсутствует, он в глубоком минусе. Безрассудная до идиотизма. Не просчитывает. Не ищет укрытие. Просто бросается в огонь, будто верит, что пламя её не тронет.

И именно это цепляет сильнее всего.

Мы с Майлзом стоим в стороне. Руки скрещены. Взгляды цепкие. У меня — холодная оценка. У него — лёгкая усмешка, смешанная с недоумением.

Майлз не выдерживает первым.

— Где-то я её видел… Точно видел. Лицо знакомое, но не могу вспомнить.

Я мысленно огрызаюсь: «ты половину города перетрахал, откуда у тебя память на лица?» Но вслух не говорю. Не до этого.

Смотрю на неё. Даже дрожа от адреналина, она держится прямо. Плечи напряжены. Кулаки сжаты. В глазах — не испуг. Чистый, раскалённый гнев. Настоящий. От такого не откупишься. Не запугаешь. Она бьёт наотмашь.

Из темноты летит холодный, презрительный шёпот:

— Не узнал меня, братик?

«Братик, твою мать…»

Мысль бьёт, как ток. В груди всё сжимается. До меня доходит мгновенно: она — Блэквуд. Та самая. Которую прятали. О которой делали вид, что её не существует. Стёрли. Вытравили.

Майлз весь каменеет.

— Уголёк…

В его глазах — острая, живая боль. Такая, что режет по живому. И это меня взбешивает.

Я переключаюсь на неё. Она подходит к Итану вплотную. Смотрит прямо в глаза с ледяным спокойствием, за которым — настоящая преисподняя. Никакой игры. Чистый вызов.

— Ты думал, я забыла? Думал, если меня отослали меня больше нет?

Итан дёргается, будто током ударило. Хочет что-то сказать, но слова застревают.

Она продолжает ровно, без дрожи:

— Ошибаешься. Я помню всё. И я пришла напомнить.

Когда его пальцы касаются её щеки, у меня в голове взрывается что-то чёрное. Мир сужается до этой секунды. Внутри орёт один приказ: сломай ему руку. Вбей рожу в стену. Сотри само прикосновение.

Кулаки сжаты до боли. Сердце колотит в ушах. Я прокусываю щёку — во рту кислит кровь.

Но она не пискнула. Не отпрыгнула. Встретила. Холодно. Вызывающе. С той замороженной злостью. Не жертва. Та, кто уже давно перестал просить пощады и начал диктовать условия.

Её ладонь ложится на его руку и вжимает пальцы в щёку с такой силой, будто проверяет предел. Никакой мягкости. Голая, звериная хватка.

Каждое слово она вбивает ему в лицо:

— Ты стоишь перед той, что приходит за своими долгами. И ты сейчас самый большой должник в этой комнате.

Она ломает ему пальцы хладнокровно. Без суеты. Как профи. Каждый хруст отдаётся у меня в ушах, как удар по струне. На её лице — ни эмоций. Только едва заметная, почти садистская ухмылка.

— Не дёргайся. Чем резче — тем больнее. Я могу сделать так, что ты больше ничего тяжелее ложки не удержишь. Или могу остановиться. Выбор, конечно, не твой.

Итан захлёбывается воздухом.

Для неё это ритуал. Она смакует. Режиссирует унижение. Итан — трус. Привык, что перед ним расступаются. Сейчас его ломают на глазах у всех, и он этого не выдерживает.

— Чего стоите, ублюдки?! — шипит он. — Хватайте эту пизду! Ломайте ей всё к хуям, пока ещё дышит!

Его шавки на миг отшатываются. Перед ними уже не босс. Загнанный шакал.

— Да шевелитесь! Я не для того вам плачу, чтобы вы щелкали ебальником!

Меня окончательно срывает.

Одним движением хватаю её за руку, выдёргиваю из круга и отталкиваю себе за спину. Теперь между ней и этими тварями — только я.

— Это мой клуб. Моя территория, — рычу низко, тяжело. — Здесь я решаю, кто уходит на своих двоих, а кого выносят по кускам. Итан… ты совсем охуел? Попутал берега? Или решил проверить, сколько костей я успею тебе переломать, прежде чем охрана вообще поймёт, что происходит?

Делаю шаг вперёд.

— Последний шанс. Развернулся и съебался. Иначе я так разрисую твою рожу, что родная мать будет паспорт просить.

Шавки переглядываются. В глазах Итана — уже не злость. Голая паника под дешёвыми понтами.

Я наклоняю голову.

— Ну? Кто из вас первый настолько тупой, чтобы проверить, шучу я или нет?

Никто не двигается.

— Что такое? Только что пасти не закрывались. А сейчас языки в жопу позасовывали?

Один всё-таки бросается.

Жалкое зрелище.

Короткий уход. Один точный удар. Ублюдок летит на пол, хлопая глазами.

Остальные замирают.

Итан медленно отступает. С лица слетает вся спесь. Остаётся только злость, смешанная с животным страхом.

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Пошёл вон.

Два слова. Без крика.

— У тебя три секунды. Потом я перестану себя сдерживать.

Он тяжело дышит. Шея в венах. Понимает: сегодня повезло. Ещё одно движение — и его будут выносить.

Резко разворачивается и гонит своих к выходу.

У двери останавливается. Подходит почти вплотную к моей девочки.

— Запомни этот день, Одри. Однажды ты будешь ползать у моих ног и молить о смерти. Будешь выть… а я буду смотреть, как ты корчишься в собственной боли.

Я делаю шаг. Наши взгляды встречаются. Он понимает всё без слов.

Отворачивается первым и исчезает вместе со сворой. Как крыса.

Я ещё несколько секунд смотрю ему вслед. Потом чувствую, как рядом останавливается она.

Тяжело дышит. Взгляд — чистая, обжигающая злость. Будто виноват именно я.

— Никогда… — цедит сквозь зубы. — Никогда больше так не делай. Не вмешивайся в мои дела. Мне не нужна ничья грёбаная помощь.

Она выплевывает мне эти слова в лицо, и именно это и цепляет сильнее всей шайки Итана.

Она скорее позволит миру сожрать себя заживо, чем признает, что ей нужна помощь. Прячется за острым языком. За высоко поднятым подбородком. Только меня этим не обманешь. Я видел таких. Тех, кто научился огрызаться раньше, чем доверять.

Я делаю шаг ближе. Так близко, чтобы она почувствовала дыхание. Чтобы отступать было некуда.

— Слушай сюда, малая. Ещё раз заговоришь со мной в таком тоне — пожалеешь. Я не собираюсь терпеть твои истерики и дешёвые попытки меня задеть. Не путай мне с твоим братишкой. Поняла?

Ладонь молнией летит к моему лицу.

Предсказуемо.

Я перехватываю запястье на полпути. Одно короткое движение. Без усилий.

Пальцы дёргаются в моей хватке. Пульс колотится бешено. Она смотрит так, будто готова вцепиться в горло.

— Успокойся. Ещё раз полезешь с кулаками — только себе хуже сделаешь.

Она рвёт руку. Безрезультатно.

Я медленно поднимаю её сжатый кулак. Костяшки холодные. Несколько секунд смотрю в глаза. Потом касаюсь губами её пальцев.

Не нежно. Не ласково. Холодно. Почти насмешливо. Как вызов.

— Запомни этот момент.

Она застывает на долю секунды. В зелёных глазах вспыхивает что-то опасное. Рвёт руку. На этот раз я отпускаю.

— Держи свои руки и свой рот подальше от меня, урод. Ещё раз попробуешь — пожалеешь.

Я усмехаюсь. Медленно. Тяжело. Делаю шаг вперёд. Ещё один. Расстояние исчезает. Она уже чувствует моё тепло. Мой запах. Мой контроль.

— Угрожать умеешь красиво, малая. Прямо до мурашек. Только вот проблема… — голос мой низкий, тяжёлый, почти рычащий. — Мне нравится, когда ты злишься. Когда сверлишь меня этими зелёными глазами, будто хочешь убить. Это заводит сильнее, чем любая твоя угроза.

Она прожигает меня взглядом, полным ненависти. Плечи напряжены. Готова снова ударить.

Она резко разворачивается. У самой двери останавливается. Не оборачиваясь, бросает через плечо:

— Клейтон…

Одно имя. Хлёсткое, как удар.

И сразу следом:

— Я давно вычеркнула тебя из своей жизни. Как вырезают гниль, пока она не успела сожрать всё остальное.

Она уходит.

Дверь захлопывается.

А я стою посреди пустого коридора и смотрю на место, где она только что была.

Клейтон…

Она произнесла моё имя так, словно оно жгло ей язык. Как будто это имя было не просто звуком, а ключом. Или приговором. Или чем-то, что она очень долго держала внутри и наконец выпустила.

Я не вспомнил её.

Ни лица.

Ни голоса.

Ни единой чёртовой детали.

А она знала. С самого начала. Смотрела так, будто видела меня совсем другим. Более ранним. Более… настоящим?

Внутри поднимается что-то тяжёлое и тёмное. Не просто интерес. Голод. Нужда понять, кто она такая и откуда знает то, чего я сам не помню.

Что она видела?

Что я сделал?

Почему произнесла моё имя так, будто держала в руках нож, который когда-то уже вонзала мне в спину… или наоборот?

Я медленно сжимаю кулаки.

Дверь уже закрыта.

Но это было не конец.

Я найду её.

Даже если для этого придётся сломать её так же тщательно, как она, судя по всему, когда-то сломала что-то во мне.

ГЛАВА 14. «ВКУС ЖИЗНИ»

Клейтон

Нас с братьями не учили быть людьми. Нас учили другому.

Если это твоё — бери. Если кто-то полез — ломай раньше, чем он успеет дотянуться. Не оправдывайся. Не проси. Не оставляй врага за спиной живым.

В нашем мире жалость — роскошь для тех, кого уже закопали.

Этот город не знает справедливости. Здесь есть только сила. Либо ты давишь первым, либо тебя размажут по асфальту так, что даже имя не вспомнят. Поэтому всё, что принадлежит семье, мы держим зубами. До последнего вдоха. До последней капли крови.

Телефон завибрировал.

Майлз.

— Клэй, — голос спокойный, но под ним уже скреблось что-то хищное. — Инфа подтвердилась. Эта крыса сидит на старых портовых складах. Тайлер уже на месте. Ждёт только тебя.

У Майлза была одна особенность. Чем спокойнее он говорил, тем хуже приходилось тем, кто стоял по другую сторону. Он был таким же ебанутым, как я. Взрывной, агрессивный засранец. Только если его иногда ещё можно было удержать, меня — почти никогда. Когда у меня слетали тормоза, останавливать было уже поздно. Бабы он любил сильнее, чем пойло. Иногда казалось, что ему важнее кого-нибудь отыметь, чем закончить дело. Но когда дело касалось работы — он становился холодным и собранным.

— Быстро заканчиваем, — холодно бросил я. — Если хоть один коп сунет нос — лично закопаю каждого, кто облажается. Понял?

— Принял.

Связь оборвалась.

Через двадцать минут моя машина уже влетала на территорию порта. Воздух пропах солью, мазутом и ржавчиной. Это место давно перестало быть промышленной зоной. Оно больше походило на кладбище чужих ошибок.

У контейнеров ждали братья.

Тайлер стоял молча, сосредоточенно разминая кулаки. Он был другим. Менее агрессивным. Интроверт. Говорил мало, смотрел много. Но жёсткость в нём была. Глубокая, спокойная, как лёд под тонким слоем воды. Когда Тайлер начинал действовать — уже было поздно отступать. Для него драка была самым понятным языком, просто он не бросался в неё первым. Ждал. Считал. И бил точно.

Стоило появиться одному из людей Мориса — Тайлер одним рывком впечатал мразь в стену контейнера. Металл глухо загрохотал. Тот захрипел, пытаясь вдохнуть.

— Радуйся, сука, что я сегодня в хорошем настроении, — процедил Тайлер ему прямо в лицо. Голос был ровный, почти тихий. — Иначе тебя бы соскребали с этого железа шпателем, тварь.

Второй оказался ещё тупее. С воплем кинулся прямо на меня.

Короткий удар. И он уже лежал лицом в бетон, захлёбываясь собственным дыханием.

Майлз всё это время стоял чуть в стороне. Спокойный только с виду. Лениво вертел в пальцах складной нож. Но я знал этого ублюдка. Под спокойствием у него всегда кипело. Как у подростка в пубертате, только с пистолетом и ножом вместо прыщей.

— Вы долго ещё, блядь? — спросил почти скучающим голосом. — У меня планы на вечер. Не хотелось бы переносить их из-за этого мусора. Там одна уже ждёт, и я не собираюсь тратить на этого долбоёба всю ночь.

— Потерпишь. В твоём случае час без траха — это реально катастрофа, да?

Майлз только хмыкнул, но нож в его пальцах крутанулся быстрее.

Мы вошли внутрь контейнера.

Сырость. Плесень. Густой запах страха.

В дальнем углу сидел Морис. Бледный настолько, будто из него заранее выпустили всю кровь. На коленях лежала моя чёрная сумка.

Морис работал на нас. Долго. Надёжно. Пока в последнее время мы не начали замечать, как он постепенно всё теснее общается со Стивом. Крыса липнет к крысе — это закон. Вопрос был один: кто был их хозяином.

Я медленно подошёл.

— Ну здравствуй, Морис.

Уголок губ сам собой пополз вверх.

— Скажи честно… ты реально решил, что можешь кинуть меня и спокойно дожить до следующего утра, тварь?

Он судорожно замотал головой.

— Клэйтон… клянусь… меня заставили… я не хотел…

— Закрой пасть, блядь, — оборвал его Майлз. В голосе уже звучало нетерпение. — Ещё слово — и будешь объясняться без зубов, ублюдок.

Морис тут же замолчал.

Я присел перед ним на корточки. Так, чтобы он видел только меня.

— Знаешь, что мне всегда нравилось в таких, как ты? Вы до последнего уверены, что самые умные. Думаете, что сумеете обмануть всех. Что успеете сбежать. Что вас обязательно кто-нибудь спасёт.

Я наклонился почти вплотную. Он уже дрожал всем телом.

— А потом вдруг понимаете одну простую вещь…

Я улыбнулся. Без капли тепла.

— Никто за вами не придёт, мразь.

Майлз лениво щёлкнул ножом.

— Может, хватит ждать, а? — спокойно сказал он. — Или Морису нужно ещё немного времени, чтобы придумать новую сказку? Терпение у меня заканчивается быстрее, чем его фантазия, блядь. И у меня, напомню, планы.

Тайлер глухо хмыкнул:

— Можно я ему пару пальцев удалю прямо сейчас? Заебал уже скулить.

— Обязательно вырвешь, — бросил я. — А пока пакуем его и в допросную. Вызови Айзека. Он его быстро разговорит. Без лишнего шума. Как всегда.

Айзек был нашим «вызывным палачом». Не любил лишних слов. Не любил зрителей. Приезжал, устранял, допрашивал, вскрывал — и исчезал. Чисто. Тихо. Эффективно. Именно то, что сейчас было нужно.

Я вышел первым. Майлз за мной. Тайлер замыкал, таща Мориса за шкирку, как мешок с гнилой картошкой. Тот едва перебирал ногами и тихо скулил.

— Катим в клуб? — спросил Майлз, поправляя запонку, будто мы из ресторана выходим, а не из контейнера с полутрупом. — Надеюсь, сегодня без разборок, Клэй? Хотя знаю я наши вечера, сука. Кровь, ор, кто-то обязательно огребёт.

— Успокойся, блядь, — огрызнулся Тайлер, встряхивая Мориса, от чего тот снова захныкал. — Всё под контролем, пока кто-нибудь из вас двоих не начнёт умничать. Особенно ты, Майлз. У тебя же жопа чешется, стоит только запахнуть проблемой.

— Хотелось бы хоть раз устроить ночь без крови, — буркнул я. — Но с вами, дебилами, этот шанс как у дохлого казино. Кто-то обязательно проебётся. Вопрос только — кто первый.

Майлз хмыкнул, кивнув на болтающегося Мориса:

— Ставлю на него. Выглядит так, будто уже готов обосраться от одного моего взгляда.

— Заткнись, пока я тебе этот язык не укоротил, — спокойно ответил Тайлер и сильнее дёрнул Мориса за ворот.

«R.Y.» — здание якобы строительный магазин. На деле — мясорубка городского криминала. Здесь все, от вышибал до контрабандистов, знали свои места. Внутри шла жизнь по нашим правилам. Кому не нравится — дверь там же, где вход. И труп в канаве рядом.

Я спустились в подвал. За баром — болото для простых смертных. Фасад. Настоящие клиенты шли за нужной дверью, вниз. Туда, где ни один чужак не попадал без моей метки. Внизу был мой мир. Мои законы. Моя правила. Здесь стены дышали страхом, а пол впитал столько чужого мяса, что уже пах железом и гнилью.

Тайлер шёл за спиной, бросая короткий взгляд на каждого, будто уже прикидывал, кому свернуть шею. Майлз первым лез на конфликт, даже охрана отходила, встретив его взгляд. В нём было что-то от бешеной собаки, которой только дай повод.

Майлз уже ждал, когда я наконец скажу ему съебаться к своей даме сердца, а то он уже бесит. Сам тянул время, ухмылялся.

— Как-то тут не весело, Клэй, — тихо усмехнулся он. — Может, добавим чего-нибудь новенького?