ЕГО ПОДОБИЕ

— Мы только приехали, давай хотя бы сегодня обойдёмся без жертв, — хихикает она, но в этом смехе звенит натянутая струна.

Я театрально вскидываю руки вверх, показывая полную капитуляцию — прямо как в дешёвом театре, где я вечно играю главную злодейку.

— Как скажете, моя госпожа. Сегодня я — ангел. Ну или, по крайней мере, попробую никого не прикончить до рассвета. Обещаю… почти искренне.

Ви фыркает, скрещивает руки на груди и качает головой:

— «Почти искренне» — это вообще не обещание, Одри. Это красный флаг размером с рекламный баннер.

— Зато честный, — пожимаю плечами, растягивая губы в ухмылке. — Я же не собираюсь притворяться кемто другим. Если вдруг ктото начнёт слишком громко дышать — я не ручаюсь за последствия.

— Ты невозможная, — вздыхает Ви, но в её голосе нет настоящего раздражения, только привычная обречённость человека, который знает: спорить с моей тьмой — всё равно что пытаться заткнуть шторм носовым платком.

— Знаю.

Наши взгляды пересекаются — и держать смех уже не выходит: он вырывается наружу, звонкий, почти истеричный, будто мы обе балансируем на грани между весельем и безумием. На уровне без слов принимается решение: нам срочно нужна «лошадиная доза» чегонибудь крепкого, чтобы окончательно сбросить оковы реальности. Бар манит к себе.

Мы заказываем по самому убойному коктейлю — для храбрости, а если точнее, для смелости Ви. Бармен ставит стаканы с такой силой, будто хочет предупредить: «Это не просто напиток — это билет в один конец». Три коктейля разливают пламя по венам, в голове включается сладкая дымка, а реальность начинает плыть по краям, как акварель под дождём.

Вечер набирает обороты: неон мерцает рваными вспышками, музыка всё сильнее давит на грудь, а разговоры из шуточек превращаются в вызов — будто каждый звук должен доказать, что мы ещё живы. Алкоголь и адреналин смешиваются в душном коктейле: каждый глоток жжёт горло, пульс ускоряется, нервы натянуты до предела, и кажется, что достаточно одного неверного слова — и всё взорвётся.

Мы с Ви вырываемся на танцпол, как два выпущенных из клетки зверя — дикие, резкие, с огнём в глазах. Вивиан смеётся, и этот звук пробивает тяжёлую броню на моей душе, оставляя в ней тонкую, но живую трещину.

— Слушай, ну хоть раз сделай вид, что тебе весело! — кричит она прямо мне в ухо, сгребая меня за талию. — У тебя такая мина, будто сейчас когото уроешь!

— Может, потому что хочу, — бросаю, ухмыляясь, и в этой ухмылке столько яда, что хватило бы на полклуба. — Кто первый на прицеле — ты или какойнибудь очередной клоун, который сунет руки не туда?

Ви качает головой, глаза сверкают ехидством, а в уголках губ прячется вызов.

— Ты бы хоть раз притворилась человеком, а?!

— Вот когда из глушителя посыплется сахарная пудра, тогда, может, я и стану белой и пушистой.

Она ловит мой взгляд и дразнит, нарочно вытягивает слова, будто пробует их на вкус:

— Белой? Не верю! Пушистой? Вот даже страшно представить!

— Да, я очень даже пушистая, — цежу сквозь зубы, но тут же смягчаю тон, скользнув плечом и прижимаясь к подруге. — Только попробуй приласкать — и лапы не отмоешь. Будешь потом неделю от шерсти чихаться.

— Ты вечно нарываешься, — грозно щиплю её за бок, но в этом щипке нет злости — только привычная, почти родная дерзость. — Хорошо, что хотя бы сегодня не выглядишь мученицей.

— Потому что я не мученица, детка! — рявкает Ви, и голос её звенит, как натянутая струна. — Я твоя единственная подруга, а это, между прочим, звание пожёстче, чем у любого местного авторитета. И если ктото посмеет косо на тебя глянуть… я сама ему глаза выцарапаю.

Мы синхронно смеёмся, и этот смех звучит как клятва: дикий, громкий, без оглядки на тех, кто смотрит. В нём нет притворства, только мы, и этот вечер, и наша собственная, немного безумная правда.

Я выхожу перекурить, оставив Ви в компании какогото смазливого парня — будто ктото специально подбросил ей эту блестящую игрушку, чтобы посмотреть, как я сорвусь. Бросаю на него долгий тяжёлый взгляд, в котором столько свинца, что хватило бы на пулю. Потом наклоняюсь ближе — так, что между нами остаётся только воздух, пропитанный угрозой, — и чётко, неторопливо, словно диктую приговор, предупреждаю, что будет, если хоть чтонибудь ей не понравится. Каждое слово ложится в тишину, как камень в воду: круги идут, но он даже не морщится.

Он не пытается скрыть ухмылку — просто оскаливается, будто все мои угрозы — пустая болтовня, дешёвый спектакль для публики. Они всегда такие: не воспринимают мои слова всерьёз, не верят, что я способна на чтото большее, чем вспышка гнева и пара резких фраз. Это их главная ошибка, и за неё расплата будет особо сладкой — я уже почти вижу, как этот самодовольный блеск в его глазах сменится чемто куда менее приятным.

Глухой хлопок тяжёлой двери клуба — и меня тут же накрывает ночная прохлада, будто ктото резко сдёрнул душное одеяло. После удушающей смеси пота, парфюма и сигаретного дыма свежий воздух ударяет в голову не хуже крепкого коктейля, накрывая волной обманчивого спокойствия, которое держится ровно три вдоха, а потом рассыпается.

Ночь была чёрной и густой, как застывшая кровь, и тянула меня в себя, будто знала все мои грехи и жаждала их проглотить, сделать частью этой темноты. Я же, как на автомате, бездумно рылась в телефоне, пытаясь заглушить внутренний вой новостями, которые меня уже не трогали, — бессмысленные заголовки мелькали перед глазами, не оставляя ни следа, ни чувства. Ноги сами вели меня вдоль тёмных улиц прочь от городского шума, туда, где спасительной казалась густая тень переулка, где можно было раствориться, стать просто силуэтом среди других теней и на секунду перестать быть той, кто всегда должна быть начеку.

— Пожалуйста…нет…аааа…

Этот окрик резанул по нервам, будто по оголённому проводу провели осколком стекла. Голоса навалились лавиной, сметая всё на своём пути, и вся эта цифровая сказка рассыпалась в пыль — мгновенно, без прощального мерцания, оставляя меня одну в сырой, неприкрашенной действительности, где пахло мокрым бетоном и чужой болью.

Подняв глаза на тех, кто посмел вломиться в мой покой, я даже не дёрнулась. Только холод скользнул по позвоночнику: колючий, острый, и тут же растаял, будто его и не было. Но это было ложное спокойствие: картина перед глазами стянула внутренности в тугой узел, только не от страха. Чёрт, это было чтото другое: тёмное, острое, похожее на предвкушение, от которого по коже бежали не мурашки, а ледяные иглы, впиваясь глубже с каждым вдохом.

На коленях корчился парень: плечи ссутулены, руки прижаты к груди, будто он пытался спрятаться в собственной шкуре, стать меньше, исчезнуть. Жалкий. И в этой жалкой позе было чтото до отвращения знакомое — будто я тысячу раз видела, как ломается человек, и уже устала на это смотреть.

Над ним нависали трое, чуть старше меня, но возраст тут вообще ни при чём. В их позах не было юности, только звериная уверенность хищников, почуявших слабость. Они стояли полукругом, отрезая пути, и выглядели так, будто эта сцена была отрепетирована сотню раз.

Но цеплял не любой из них…

Цеплял главарь этого чёртового цирка уродов. Вокруг было почти совсем темно — лишь далёкий фонарь бросал рваные, слабые полосы света, едва выхватывая из мрака силуэты. Но даже в этой скудной подсветке я различала его черты.

Широкие плечи, туго обтянутые чёрной футболкой, под которой перекатывались мышцы, будто стальные тросы. Бритая голова. Строгие, словно высеченные из камня черты лица — острые скулы, твёрдый подбородок, губы, сжатые в тонкую линию. Татуировки на руках мелькали обрывками: тёмные петли, острые углы, будто ктото выжег на коже чужую историю и теперь она шевелилась в полумраке. В руках — узловатая бита, тяжёлая, потёртая. Он держал её небрежно, но точно, ровно над головой жертвы.

Повадки психа так и сквозили в каждом его движении: ни лишней суеты, ни дёрганой нервозности — напротив, эта пугающая, неестественная расслабленность. Он будто смаковал эту секунду, растягивал её, как глоток дорогого виски. Его губы едва тронула усмешка: не весёлая, не добрая, а такая, от которой хотелось стиснуть кулаки до хруста костей.

Он снова замахнулся — резко, без лишних пауз. Удар пришёлся по рёбрам, глухой и тяжёлый. Парень пошатнулся, вцепился в стену.

— Ты думал, я забуду? — рявкнул нападавший, голос сорвался на хрип. — Думал, можно просто взять и переметнуться?!

— Да я не… — выдохнул тот.

— Не предавал?! — второй удар врезался в плечо. — Да ты продал нас за жалкую подачку!

Секунда — и он обрушил удары один за другим. Глухой, вязкий звук лип к коже. Кости хрустели. Кровь брызгала. Жертва становилась всё меньше, всё тише.

Я стояла неподвижно. Ни дрожи, ни желания отвернуться.

Палач на секунду замер, будто почувствовал мой взгляд, и скользнул по мне глазами. В них мелькнуло хищное удовольствие. Я лишь чуть приподняла уголок губ — не улыбка, а оскал.

Мы смотрели друг на друга несколько мгновений.

«Нравится?» — читалось в его взгляде.

«Не то слово», — ответила я мысленно.

А потом я снова уставилась на жертву. Теперь там, где раньше было лицо, осталась только окровавленная маска.

Я знала одного такого человека, понастоящему жестокого. Его ладони действовали безупречно и хладнокровно: не просто причиняли страдания, а стирали само человеческое с лица жертвы, оставляя лишь эту окровавленную маску. Но в нём всегда была какаято логика, расчёт, холодный умысел. А в этом парне сквозило безумие — такое, что от него волосы на загривке вставали дыбом. Он делал это не ради выгоды, не ради страха, не ради власти. Он делал это, потому что ему нравилось чувствовать, как под кулаком исчезает чья-то жизнь.

Воспоминание

« Раз в году NOBILES превращался в рассадник безумия: на одну ночь здесь слетали все предохранители, и приют становился территорией, где закон — это кулак, а мораль — слабость. Блекрофт — псих, заливший эту тюрьму фундаментом собственного отчаяния, был для здешних вечным тотемом. В его честь устраивали пир на костях, и даже надзиратели кудато испарялись.

Внутренний двор захлёбывался грязным смехом, запахами алкоголя, гари и свежей крови. По углам вспыхивали костры, из разбитых окон лилась музыка, смешиваясь с дикими воплями. Вся эта вакханалия была чистым возвращением к животному инстинкту.

Я всегда выбирала место подальше — туда, где вода глушила даже намёк на чужие вопли. Тёмный, неподвижный пруд, похожий на застывшую чёрную кровь. Я сидела с бутылкой дешёвого вина у самой кромки. Серебристый диск луны висел в небе, холодный и равнодушный.

И вдруг темнота взорвалась чужими голосами.

— Смотрите, кто тут пьёт, как изгой… — лениво протянул один.

— О, Ник, глянь, нам сегодня крупно фартануло! Это та самая кудрявая психопатка, что бьёт по яйцам каждого, кто лезет к ней в трусы!

Внутри всё стянулось. Но я не шелохнулась.

— Убирайтесь.

Их смех оборвался.

Первый шагнул ближе, вцепился в плечо тяжёлой лапищей и дёрнул к себе так, что суставы щёлкнули.

— Сегодня ты отсюда не уйдёшь, киска, — выдохнул он прямо в ухо.

Я не предупреждаю дважды. Пальцы сжали горлышко бутылки — и в одно движение я разломила её о камень. Осколок вонзился под нижнюю челюсть. Кровь хлынула ему на грудь. Он взвыл.

Второй среагировал мгновенно: схватил булыжник и с размаху всадил его мне по голове.

Всё вспыхнуло белым. Я завалилась набок, глотая пыль и кровь. Сознание держалось, глухо звеня.

Едва успела подняться на локти — и сразу схлопотала новую порцию. Тот же тип навалился сверху, пальцы сжались в волосах, как тиски, и резко рванули вверх. Челюсть хрустнула.

Первый удар — по щеке, глухо и звонко, искры перед глазами. Второй — в висок, мир поплыл. Третий рассек губу, кровь залила рот металлическим привкусом. Он рванул ворот — ткань треснула. Пальцы скользнули по обнажившемуся плечу, сжимая до синяков.

— Думаешь, ты тут особенная дрянь? — прошипел он. — Ты попала ко мне — и будешь делать то, что я скажу.

Он дёрнулся, уже вцепился в остатки одежды, пытаясь стянуть её. Грубо. Зверски. Ткань рвалась. Его колено вжало меня в песок. Пальцы лезли под бельё. Дыхание — горячее, мерзкое, пропитанное алкашкой. Я чувствовала, как он прижимается, как его рука скользит ниже, как он уже почти…

Резко извернувшись, я вцепилась ногтями в его лицо. Когти прорвали кожу, три алые полосы потянулись по щеке. Он взвыл. Я саданула коленом в бедро, жёстко, до хруста.

— Ещё шаг — и я тебе не просто лицо расцарапаю, — прошипела я. — Я тебя на куски порву, понял? Каждый сантиметр твоей гнилой шкуры будет гореть!

Он зарычал и снова надвинулся. Схватил осколок бутылки. Первый порез полоснул по предплечью. Второй — по плечу, разрывая ткань и кожу. Кровь стекала горячими струйками.

— Кричи! — выплюнул он.

Я отпрянула, рухнув на песок. Вопль всётаки вырвался — дикий, полный боли и ярости.

Именно в этот момент в этот ад влетел Клейтон.

Он не произнёс ни слова — просто вбил руку в грудь ублюдка так резко, что тот согнулся пополам. Схватил за ворот и швырнул на песок. Навалился сверху. Началась мясорубка. Клейтон бил с ледяной, нечеловеческой точностью. Песок летал. Кровь летела каплями. Каждый удар — приговор. Он не останавливался, пока под руками не осталась безжизненная тряпка. Лицо жертвы превратилось в липкое месиво, залитое кровью и песком.

А Клейтон стоял над телом, тяжело дыша. Ни жалости. Ни растерянности. В глазах — мёртвая пустота и мрачное удовлетворение. Он наслаждался.

Он шагнул назад, растворяясь в тени.

Я осталась у воды. Ночь точила людей о камни. Я сделала ещё глоток вина — последний. Оно стало тёплым, горьким».

Каждый вдох жёг. В груди осел холодный груз.

Осознание пришло мгновенно.

Клейтон. Это был именно он…

Тот, кого я считала давно исчезнувшим, вернулся — словно мертвец, что вдруг поднялся и пошёл. Мёртвые не возвращаются. Но он здесь.

Он стоял здесь, живой, дышащий, с той же бритой головой, с теми же татуировками, с той же ледяной точностью в движениях. Сука. Он жив. Жив, блять. И эта мысль обрушилась на меня лавиной — ярость, ненависть, шок, чтото тёмное и голодное, от чего внутри всё сжалось и одновременно вспыхнуло. Буря эмоций ударила так сильно, что на секунду мир поплыл. Он жив. И я снова вижу, как он стирает человечность с лица другого человека, будто это его любимая работа.

Я сжала зубы так, что те заскрипели — сигарета прожгла пальцы. Не глядя по сторонам, направилась обратно к клубу. Каждый шаг был выверен и спокоен. Снаружи — лёд. Но внутри бурлила злость. Я ненавидела себя за мимолётную слабость.

Врываюсь в клуб и почти бегу к бару — нужно смыть вкус этой слабости. Рюмка летит в горло, как едкая кислота. В толпе ловлю взглядом Ви — она сияет, танцует, и это вызывает у меня только снисходительную усмешку.

Направляюсь в дамскую комнату, чтобы перевести дух. Едва дотрагиваюсь до помады, как вдруг дверь с грохотом врезается в стену. На пороге — он.

Холодный, отстранённый, будто вынес вердикт заранее. Он задержал на мне взгляд: затяжной, раздевающий, словно оценивал награду. В его глазах не было ни жалости, ни малейшего тепла, лишь желание доминировать.

Молча делает шаг и вжимает меня спиной в стену всем своим телом. Просто смотрит. Чего он ждёт? Что я сейчас закричу? Упаду на колени? Какая жалкая иллюзия.

В ответ я выбрасываю наружу свой внутренний ледник. Ни страха, ни дрожи, только пронзительное презрение, язвительная улыбка.

Чуть склоняю голову, и в этот миг меня осеняет: он меня не узнал. Вот же подонок. Это его ошибка.

— Мужская уборная в другой стороне, — не скрывая яда в голосе, показываю головой в сторону коридора. — Свалишь с моего поля зрения прямо сейчас — будет похорошему. Не свалишь… Я лично выведу тебя коротким путём. На выход.

Договорить не успеваю. Всё случается за долю секунды. Его ладонь словно удав вцепляется мне в шею и тянет резким рывком на себя. Я врезаюсь в его грудь, как в скалу: челюстью чувствую сталь, каждое его дыхание и бешеную, едва заметную дрожь, пронзающую мускулы.

Захват не просто жёсткий — он подчёркнуто властный, без каких-либо намёков на стыд или сомнения. Ощущение такое, будто он держит меня полностью, и в этот миг я никуда не денусь. Это даже не попытка подавить — это почти унижение самой уверенностью, что сопротивление бессмысленно.

В этих пальцах нет злости, не рвётся гнев, здесь — только тёмная похоть на грани мурашек и адреналина. Это не угроза, не уговор — это утверждение: «Ты — моя», навязанное телом и взглядом, без единого слова.

Я вижу в его глазах эту дикость, чувствую, как между нами искрит чтото понастоящему опасное — не любовь, не ненависть, а нечто третье, сродни передозу на грани жизни и смерти. Дышать трудно. Отвечать — не хочется. Во мне, парадоксально, просыпается ещё более дикое желание не сдаться. Химия между нами натянута до предела — ещё секунда, и она сорвётся. Либо я его убью. Либо мы оба сгорим.

ГЛАВА 11. «НЕ ЖЕРТВА. НЕ ДОБЫЧА. ПРОБЛЕМА»

Клейтон

Я откинулся в кресле, закинув локти на подлокотники, и лениво крутанул стакан. Виски тянулся по стеклу тёмной, густой лентой — дорогой, выдержанный, без лишней суеты. Как вся эта блядская жизнь, которую я уже давно перестал пробовать на вкус.

Клуб гудел привычной дешёвой драмой. Фальшь висела в воздухе гуще дыма от кальяна, меня от неё тошнило. Да и похуй. Я давно перестал париться из-за чужой показухи. Все эти ублюдки были одинаковы.

За стенами этого позолоченного притона город жил своей настоящей жизнью — тяжёлой, вязкой, пропитанной гнилью людской. По тёмным проспектам ползли неоновые отсветы, будто кровь по бинту: выцветшие, липкие. Высотки нависали над улицами, стискивая их в бетонный кулак, и казалось, что сам воздух здесь не для дыхания, а чтобы оседать в лёгких чёрной пылью. Здесь каждый второй носил маску, и хуже всего было то, что некоторые уже и не помнили, как выглядит их настоящее ебало. Город не прощал ошибок — он их коллекционировал, складывая в невидимые папки, чтобы однажды предъявить счёт. И я давно научился быть тем, кто этот счёт выставляет.

Я сделал глоток, чувствуя, как тепло расползается по груди, и усмехнулся. Да, этот город любил играть с теми, кто думал, что умеет держать карты лицом вверх. Но я знал правила. В этом городе слабость вообще нихуя не стоила. Тут либо ты кусаешь первым, либо тебя разжёвывают и выплёвывают на обочину, как просроченное мясо.

Я скользнул взглядом по залу — без интереса, почти на автомате. Не как тот, кто выбирает, а как тот, кому всё это уже сто раз надоело. Просто сидел, убивал время. Скука не царапала под рёбрами — она просто лежала там тяжёлым комком, привычным, въевшимся. Не тоска по чему-то острому, а тупое, ровное «опять всё то же самое… заебало». Хотелось, чтобы вечер просто сдох и не принёс никаких сюрпризов.

«Да кого там цеплять, — лениво крутилось в голове. — Всё одно и то же. Кто-то строит из себя крутого, кто-то слишком старается, кто-то просто трясётся и делает вид, что всё под контролем. Скука смертная. Пиздец как надоело».

Когда ты слишком долго крутишься в этом круге, всё внизу выглядит не мелким, а одинаковым. Кто-то хочет понравиться, кто-то — выжить, кто-то делает вид, что ему не страшно. А мне вообще нихуя не хотелось. Ни сопротивления, ни драмы. Просто чтобы этот вечер не тянулся так долго.

Пальцы чуть сильнее сжали стакан. Не от предвкушения, а просто чтобы было за что держаться. Чтобы не сломать кому-нибудь шею от чистой, тупой злости на всё это дерьмо.

И вот тогда я заметил её.

Взгляд сам зацепился за то, что не старалось выглядеть нужным. Она стояла так, будто весь этот клуб, со всей его мишурой, был ей до пизды. Короткое платье, уверенная осанка, взгляд, который будто говорил: «Попробуй только подойти, сука» — и в этом не было ни кокетства, ни игры на публику. Просто холодная, ленивая дерзость, будто ей вообще плевать, кто на неё смотрит.

Миниатюрная чёрная бестия: ткань облепила её так плотно, будто шили прямо на ней, подчёркивая каждый изгиб. Никакой скромности, никакой двусмысленности, лишь откровенная, дерзкая уверенность, которая в этом зале выглядела почти вызывающе. Как будто она сама решила, кто здесь хозяин.

В эту секунду весь клуб не превратился в её арену — он просто стал чуть менее серым. Остальные по-прежнему были статистами, расходным материалом, клоунами, играющими в соблазн. Но в ней не было этого липкого старания понравиться. Она позволяла близость ровно настолько, чтобы ни у кого не выросли крылья, и только в этих границах оставалась хозяйкой положения: ледяной, непробиваемой, такой, которую никому не сломать.

Я поймал себя на том, что не могу оторвать взгляд. Не потому что она была самой красивой — таких хватало. И не потому что хотелось какой-то особенной игры. Просто среди всей этой фальши она выглядела настоящей. А в этом городе настоящая дерзость встречалась реже, чем честный человек.

От одной мысли, как я поиграю с этой малышкой, намотаю её локоны на кулак, прижму к стене и нагну, в штанах стало тесно. Но дело было даже не в теле — дело в том, что на её лице не было этого привычного страха. Хотелось просто сбить эту уверенность, увидеть, как она треснет по швам, услышать, как её голос сорвётся на хрип. Как она начнёт просить. Или кусаться. Мне было похуй. Главное — сломать.

Это был не азарт охотника, высматривающего самую упрямую особь. Это была скука, которая наконец нашла себе игрушку. И в этот момент даже стало чуть интереснее жить. «Сегодня ты будешь моей», — пронеслось в голове, просто как факт.

Но брат бесцеремонно влез в поле зрения, заслонив собой эту чертовски притягательную незнакомку.

— Клейтон, мы поймали эту тварь. Взяли прямо у аэропорта, с доками. Майлз уже ждёт нас рядом с клубом, пошли! — его голос звучал резко и уверенно.

Зловещая улыбка медленно расползлась по моим губам — не от воодушевления, а потому что хоть какое-то движение, хоть какая-то перемена. Хоть что-то, кроме этой тупой серости.

— Вот теперь начинается настоящее веселье.

Тайлер, как всегда, портил настроение своим кислым видом. Он не разделял моего воодушевления. Ну и хуй с ним.

Дошли быстро.

Передо мной стоял жалкий тип, дрожавший мелкой дрожью, как последний слабак. В нём не было ни дерзости, ни веры в спасение — только пустое, бессмысленное трясущееся существо. Грязь. Отброс.

Я смотрел на него спокойно, как на некачественный товар, который проще выбросить или сбыть тому, кто собирает отбросы.

Повисла звенящая напряжённость: все понимали — следующий шаг за мной.

— Знаешь, кого я ненавижу больше всего на свете? А? Грёбаных предателей!

— Разве тебя не учили, что воровать — плохо, Стив? Сколько раз я вдалбливал это в ваши безмозглые головы, но ты, похоже, слишком туп, чтобы осознать. Теперь ты — моё послание. Живая реклама. Чтобы остальные дрожали, когда только подумают сделать то же самое.

— На колени. Я что, непонятно выразился? Оглох, сука?! — рявкнул я и с силой ударил его по ноге.

— Слушай внимательно, тварь. Ты думал, что можешь слить информацию и свалить? Что документы в аэропорту тебя спасут? Я тебя нашёл быстрее, чем ты успел обосраться от страха.