Драконьи дети. Папа прилагается

***

Утром Неля застала меня у стойки со счетами и спросила, почему в восьмой комнате лежат дети. Я уснула поздно, а проснулась от того, что пыталась во сне разместить вдову аптекаря в бельевом сарае. Теперь передо мной был список занятых комнат, и он выглядел почти таким же безнадёжным, как сон.

— Потому что им больше негде лежать, — ответила я и услышала собственную резкость.

Неля отвела глаза. Обычно она заранее заглядывала в журнал, чтобы понять, сколько приготовить постелей; сегодня я ничего там не отметила.

— Прости. Они больны, их вчера нашли во дворе. Перестели пятую, если Вельты уедут. Покрывала из восьмой не возвращай пока.

Неля записала поручение на своём клочке бумаги. Я показала ей, где сложила снятое бельё, и вписала в журнал имена детей, чтобы она больше не искала объяснений в моём лице.

Лидия сидела у окна с Юлой на коленях. Девочка держала полотенце, прижимая его к щеке. Ник рассматривал три узкие стеклянные трубочки в деревянной подставке. Лекарка принесла из чемодана реактивы для проверки резерва и показывала ему, как меняется их цвет. Одна трубочка была пустой, другую она приготовила для пробы, в третью налила контрольный раствор.

— Ты вчера обещала без лечения, — сказал он, когда я поставила поднос на стол.

— Обещала сначала проверять, — ответила Лидия. — Если разрешишь, возьму каплю крови. Сама подойдёшь к столу. Потом будешь смотреть вместе со мной.

Юла дёрнула её за рукав.

— А ложку положить?

— Можно на поднос. Марта не унесёт.

Я переставила пустую тарелку подальше, освобождая место для ложки. Ник всё ещё медлил. Мне очень хотелось сказать ему, что надо слушаться врача, потому что мы стараемся ему помочь. Вместо этого я села и очистила яйцо. Скорлупа отрывалась мелкими кусочками; из-за ночной усталости у меня не хватало терпения даже на неё. Пока я ковыряла белок, Ник сам встал и подошёл к Лидии.

Юла выбрала колени лекарки для своей пробы. Пискнула, когда укололи палец, и сердито посмотрела на Ника: тот говорил, что совсем не больно. Он не стал спорить, только протянул ей полотенце. Лидия подписала обе трубочки, перелила контрольный раствор в отдельное блюдце и велела подождать. Пока дети ели, она сравнивала образцы с маленькой цветной шкалой. Потом попросила меня выйти в умывальную.

— Запас у обоих очень низкий. Юла слабее. Но и Ник держится в основном на упрямстве.

— А лихорадка?

— Этим словом у Сайра объясняют нестабильный избыток резерва. Здесь избытка я не вижу. Причина может быть разной, поэтому пробы повторим. Не хочу судить по одному утру.

Я заглянула за перегородку: Ник делил очищенное яйцо. Ему досталось больше желтка, Юле больше белка. Хотелось вернуться к столу и раздать им по целому, пока я не заметила второе яйцо, нетронутое, у края тарелки. Они ещё не успели привыкнуть к тому, что еду не надо беречь.

— Что мне делать?

— Обычная вода без минеральных добавок, небольшие порции еды. Спать. Сегодня никуда их не веди. Если из клиники принесут успокоительный раствор, сама не давай. Я сначала посмотрю назначение.

— Воду брать в бутылках?

— Для питья пока да. Из верхнего пресного источника. Мне нужен состав, в котором я уверена.

Я кивнула, подсчитывая, сколько кувшинов придётся купить. Наши постояльцы ехали в Велин ради источников; половина пила воду, которую Грета считала негодной даже для картошки. Но Лидия сказала про обычную, и пришлось послать Бориса в лавку. Когда он ушёл, я вернулась в комнату и отломила Юле ещё хлеба. Девочка пододвинула мне свободный край своего полотенца. На него она положила скорлупу от моего яйца, чтобы не сыпалась на постель.

К полудню Вельты всё-таки решили уехать. Господин велел Неле немедленно принести сундук вниз, хотя та меняла бельё в другой комнате. Я попросила его подождать Бориса. Сам он стоял рядом с сундуком и объяснял жене, почему у нас невозможно оставаться; жена слушала, проверяя в зеркале, ровно ли сидит дорожная шляпа. С детьми она так и не встретилась.

Я отсчитала шесть серебряных монет за две оставшиеся ночи. На столе они выглядели слишком заметно. За эти деньги можно было заказать новую посуду или оплатить часть недельного жалованья. Вельт пересчитал их и сообщил, что предупредит знакомых о нашем пансионе. Я протянула ему расписку. Он поднял голову, ожидая ответа, но я уже вела пальцем по строке, где надо было подписать получение денег.

Зато пятую комнату удалось отдать вдове аптекаря. Она приехала вскоре после обеда, взглянула на лестницу и попросила Бориса принести второй сундук — маленький, с книгами — прямо к кровати. На мои извинения по поводу замены комнаты ответила, что западные окна ей нравятся. Утром она любит спать. Я проводила её наверх и некоторое время смотрела на закрытую дверь, прежде чем вернуться вниз: впервые за сутки одно из моих решений не требовало дальнейших объяснений.

***

Во второй раз Ролл приехал с молодой женщиной в круглых очках. Светлый плащ, в котором была его вчерашняя спутница, она не носила; поверх тёмного платья надела короткую рабочую куртку с каплей на воротнике. У манжеты засохли чернила. Она держала деревянный ящик так бережно, будто внутри стояли незакреплённые стаканы.

— Эмма Лир, лаборатория клиники, — представилась она, когда я предложила поставить ящик на стойку. — Доктор Сайр прислал записи.

Я позвала Лидию. На этот раз разговор происходил в маленькой гостиной, дверь которой я оставила открытой. Ролл сел на стул с самым высоким подлокотником. Эмма осталась возле окна, держа ящик перед собой, пока я снова не предложила ей освободить руки.

Лидия разложила копии у окна. Напротив имени Ника повторялись строки: вечерняя стабилизация, промывание, повторное наблюдение. На Юлином листе были те же назначения с другими дозами. Ролл откинулся на спинку стула, ожидая, когда мы дочитаем.

— Мне нужны показатели перед процедурами и после них, — сказала Лидия.

— Здесь назначения доктора, — ответил Ролл.

— Назначения я вижу. По каким показателям их делали?

Эмма хотела ответить, но Ролл заговорил первым: полные карты остаются в клинике, получить к ним доступ можно там. Я не поняла, приглашает он одну лекарку или нас вместе с детьми.

— Лидия сейчас нужна здесь, — сказала я. — Пришлите копии нужных страниц.

— Госпожа Эльнер, пансион не может заменить лечебницу.

— Дети пока лежат здесь. Что мешает прислать записи?

Эмма приоткрыла ящик. Внутри лежали флаконы, обёрнутые тканью, и маленький запечатанный пакет. Она подвинула один флакон Лидии, придерживая горлышко пальцами.

— Раствор, который использовали при последнем курсе. Образец. Я сама разливала эту партию.

Жидкость казалась бесцветной, пока на стекло не попал солнечный луч. Вдоль стенки заблестели мелкие точки. Я вспомнила шов Юлиной рубахи и достала мешок с грязной одеждой. Лидия срезала маленький край ткани, положила в стеклянную банку и взяла у Эммы флакон. На этот раз я видела, как она подписывает обе этикетки.

— Он остаётся на одежде? — спросила я.

— Да, после промывания, — ответила Эмма. — Его разводят…

— Все пояснения есть в назначении, — перебил Ролл.

Эмма убрала руки с ящика. Неля иногда стирала бельё с солью, оставлявшей белёсые следы; сам по себе налёт ещё ничего не объяснял. Лидия попросила оставить образец, и Эмма кивнула, прежде чем Ролл успел ей ответить.

Из нижнего коридора донёсся скрип двери. Ник вышел, прижимая к животу пустую чашку, и остановился, увидев открытый ящик. Ролл привстал со стула.

— Вот и наш молодой пациент. Сейчас уедем, приведём всё в порядок.

Я пошла к Нику. У него побелели губы. Чашку он сжал обеими руками, и на забинтованном пальце проступило красное пятнышко. Мне показалось, что он собирается бросить её, но он только прижал локти к бокам.

— Не сегодня, — сказала я, взяла чашку и поставила на подоконник. — Ты за водой пришёл?

Он кивнул, не отрывая глаз от ящика.

Эмма подняла крышку и тихо её опустила, заслоняя флаконы. Потом посмотрела на Ролла. Что-то в её лице изменилось: до этой минуты она слушала спор взрослых, теперь смотрела на мальчика. Она поправила очки, хотя они не сползали, и произнесла:

— Ему сейчас… может быть, сначала…

— Доктор всё объяснил в письме, — сказал Ролл. — Пожалуйста, не задерживайте нас.

Я повела Ника в комнату. Он позволил держать себя за плечо, но у двери высвободился и попросил не оставлять ящик рядом с кроватью. Я сказала, что ящик уйдёт вместе с Эммой. Когда вернулась, она уже застёгивала ремень, а Лидия писала перечень недостающих сведений. Список получился коротким. Ролл взял его двумя пальцами и потребовал письменно отметить наш отказ от передачи пациентов.

Я подписала внизу, рядом с именем Лидии, чувствуя, как перо дрожит между пальцами. Вчера было легко сказать чужому постояльцу, что он может уехать. На этой бумаге стояли имена детей. Если я ошибалась, моей уверенности не хватило бы, чтобы исправить последствия. Я заставила себя прочитать каждую строку ещё раз и только потом вернула лист.

После их отъезда Лидия села, не убрав со стола лекарства.

— Ты можешь посмотреть всё это у них? — спросила я.

— Могу. Но мне нужны копии, а не разговор над чужим столом. И второй лекарь, который подтвердит наши пробы. Я пошлю ему образцы с курьером.

В аптеке приняли пакет с контрольными пробами для окружной лаборатории и выдали мне квитанцию. Я задержалась у прилавка, чтобы сдать пустые бутылки. На лавке рядом двое гостей из «Серебряных ключей» обсуждали вечерние процедуры. Они весело пожелали мне здоровья; я ответила и прошла мимо, пряча квитанцию в карман.

***

Утро следующего дня началось с Юлиного требования вернуть ей туфлю. Неля принесла детям мягкие домашние тапочки, найденные в той же корзине забытых вещей. Ник молча надел свои. Юла сунула ногу в правый, решила, что он слишком велик, и попросила свою настоящую туфлю, хотя в одной всё равно нельзя было выйти.

Я присела перед ней с двумя парами на выбор. Девочка отвернулась к стене. От этого маленького отказа меня охватила злость, с которой я справилась хуже, чем со вчерашними посетителями: я не спала толком две ночи, уже потратила деньги, подменила Нелю на лестнице, чтобы та успела постирать, а теперь спорила с ребёнком о тапочке. Я поднялась, поставила обувь у кровати и вышла за водой. На кухне пришлось посчитать до десяти, глядя, как Грета без всякой магии снимает пенку с каши.

— Не надевает? — спросила она.

— Не надевает.

— Пусть полежит. Сегодня ей всё равно далеко ходить нельзя.

Грета положила в отдельную миску ложку варенья и протянула мне. Я чуть не начала объяснять, что сладкое надо согласовать с лекаркой. Потом заметила, что миска моя, с привычным сколом у ручки. Варенье она дала мне.

После завтрака мы с Лидией сменили Юле ночное платье на чистое, в котором ей было бы удобнее сидеть. Я принесла настоящую туфлю. Девочка сама поставила её под кровать и поправила носком к двери, а тапочки разрешила оставить рядом. Пока я вытирала ей лицо, она перебирала пуговицы на моём рукаве, но руку убрала, стоило мне спросить, куда послать письмо её родным.

— Ник знает.

Брат у окна сжимал медную пуговицу. Я поднесла ему лист, на котором уже стояли их имена.

— Добавим фамилию? Так отцу будет легче вас найти.

Он покачал головой, бросил взгляд на дверь и закрыл пуговицу ладонью.

— Тогда они тоже узнают.

Я убрала лист. В городском извещении уже были возраст, приметы, место, где мы нашли детей. Придётся искать по ним, пока Ник не поверит, что письмо приведёт к нам кого-то ещё, кроме клиники.

К десяти пришёл служащий городского попечительства. Его направила стража проверить, где находятся дети, до установления родства. Он принёс чистый бланк и застенчиво попросил стол: в коридоре ему было неудобно писать. Я посадила его у стойки. Он записал адрес, имя хозяйки, номер комнаты и фамилию Лидии, затем пересчитал выходы и заглянул в умывальную. Ник наблюдал с кровати, Юла делала вид, будто спит.

— Я не записываю, что надо забрать, — пояснил служащий, заметив Ников взгляд. — Записываю, где вы сейчас.

В почтовой конторе уже сверяли извещение с розыскными листами из соседних округов. Я спросила, можно ли ускорить поиск. Служащий предложил добавить новые сведения, если дети захотят их сообщить, и оставил мне пустую строку внизу копии.

Ник сказал только:

— Нас было двое.

— Это здесь есть, — ответила я.

— И надо написать, что мы живые.

Служащий перестал писать. Лидия наклонилась к Нику, но тот уже смотрел в окно. Я забрала копию и вписала его слова сама. Потом проводила служащего за порог и попросила передать именно эту фразу, даже если в розыскном листе её не будет. Он сложил бумагу отдельно от остальных.

До обеда Ник разговаривать не хотел. Я не стала возвращаться к сказанному, но проверяла окно чаще, чем нужно. Мне представлялся кто-то, получивший дурную весть и всё ещё хранивший детские вещи. Приходилось одёргивать себя: я не знала, о чём говорил мальчик. Быть может, он просто пытался объяснить, что их нельзя оставлять в запертой комнате. Но когда посыльный из почтовой конторы принёс второй вопросник, я позвала его в кухню и дала воды, чтобы он не ушёл, пока я не отвечу на всё, что могла.

Обед детям принесли в комнату. Лидия повторила пробы, записала время сна, количество выпитой воды и обе вспышки первого вечера. Сегодня огня не было. Юла позволила поставить возле себя обычную миску, но ела медленно и после обеда опять уснула. Ник попробовал пройти до умывальной без помощи; я заметила, как он бережёт пятки, и придвинула ему стул к двери. Он постоял возле него и всё-таки сел.

Под вечер Грета отправила меня сменить платье. Я посмотрела на рукав с пятном от бульона и пошла наверх в свою комнату. Она находилась над кухней, была меньше гостевых и летом пахла горячей черепицей. На стуле лежало новое платье для выходного дня. Я собиралась надеть его на прогулку вдоль купален ещё в прошлую неделю, но осталась менять замок у кладовой. Неля справилась бы с кладовой лучше: знала, как открыть дверь, не выкручивая запястье. Расчёсывая волосы, я пожалела, что не ушла тогда гулять, оставив ей ключ.

Внизу хлопнула парадная дверь. Я услышала шаги и вопрос, заданный низким мужским голосом. Сначала решила, что приехал ещё один гость, и поспешно заколола волосы, оставив несколько прядей у щёк. У стойки стоял высокий мужчина в запылённом дорожном плаще. Одна рука была без перчатки; снятую перчатку он сжимал в ней. Борис показывал ему в сторону нижнего коридора, но мужчина не двигался, глядя на закрытую дверь восьмой комнаты.

— Капитан? — позвал он. — Пуговка?

Я остановилась на предпоследней ступени, сжимая перила. Он заметил меня и поднял голову. При его взгляде я выпустила ворот платья, который всё ещё поправляла, и машинально пригладила выбившиеся волосы. Подготовленное «Добрый вечер» так и осталось невысказанным: я услышала, как мужчина тяжело втянул воздух, не дождавшись ответа из комнаты.

Глава 3. Этот дракон не умеет просить

Засов внизу скрипнул, и я успела спуститься с лестницы, прежде чем Ник открыл дверь. Мальчик стоял в слишком широкой рубахе, опираясь на косяк. Мужчина у стойки шагнул к нему; я оказалась между ними и не знала, что сказать. Всё, о чём мы условились с Лидией, требовало сначала спросить имя и посмотреть бумаги. Но Ник уже смотрел мимо меня, и лицо у него было таким, что я отошла к стене, оставив проход.

— Папа?

Мужчина остановился в двух шагах от него. На дорожном плаще возле застёжки засохла грязь, волосы с сединой у висков были примяты капюшоном. Он протянул руку, но Ник не двинулся.

— Я здесь, — сказал мужчина. — Ник, посмотри на меня.

Из комнаты донёсся стук: Юла сползала с кровати. Я потянулась к двери, опасаясь, что она упадёт, а её отец уже присел, распахивая плащ. Девочка добралась до него, придерживаясь за брата, и повисла на шее. Он подхватил её под бёдра, прижал к себе и закрыл глаза. Снятая перчатка упала у его колена. Юла тёрлась щекой о щетину, словно хотела убедиться, что колется по-прежнему.

— Ты холодная, — прошептал он ей в волосы.

— Немножко. А Ник без туфель был.

Отец поднял голову к сыну. Ник так и остался возле косяка; пальцы, которыми он держался за дерево, побелели. Я придвинула стул, но он не сел. Подошёл к отцу, провёл здоровой рукой по его скуле, задел ухо. Мужчина терпел, держа Юлу так, чтобы она не мешала брату.

— Ты живой?

— Живой.

Ник вдохнул ртом. Я видела, как он силится задать ещё один вопрос, и уже хотела увести всех в комнату, когда мальчик с размаху обнял отца. Тот пошатнулся на корточках, упёрся пяткой в пол и кое-как удержал обоих. У Ника под рубахой звякнула пуговица. Он зажал её между собой и плащом, будто забыл, что всё это время берег.

Я отступила в гостиную. За открытой дверью было слышно Юлино бормотание, потом тонкий звук, которого я ещё не слышала от Ника. Плакал он негромко, с остановками, будто всякий раз пробовал прекратить. Мужчина отвечал ему так тихо, что слов я не различала. На верхней площадке появилась госпожа Редер. Я подняла палец к губам и указала на столовую. Она поняла, спустилась в мягких туфлях и закрыла за собой дверь.

Борис подобрал перчатку. На дороге всё ещё стояла повозка, из которой теперь выбирался знакомый служащий попечительства. Он взял папку с сиденья и поспешил к нам, зацепив колесо полой сюртука. Я вышла встретить его, оставляя детям те несколько минут, которые он потратит на ступени.

— Это их отец? — спросила я.

— В управлении проверили документы. Господин Арден узнал приметы из почтового извещения. Я привёз дополнение к сегодняшнему бланку.

Он протянул мне лист с отметкой конторы. На нём были обе фамилии: та, которую Ник так и не произнёс, и моя. В строке об отце стояло «Кайрен Арден». Ниже было указано воинское звание. Я перечитала его. Про генерала Ардена говорили мои гости, возвращавшиеся с северных дорог; теперь человек с этим именем сидел на полу в моём коридоре, держа двоих детей, а его дорожная перчатка лежала в Борисовой ладони.

Лидия вышла из восьмой комнаты с одеялом. Она подложила его под колено генерала и попросила Ника подтянуть тапочки: пятки выскользнули и касались прохладных досок. Мальчик поправил их носками и спросил, останется ли папа.

— Пока никуда не пойду, — сказал Кайрен.

Юла не дала поставить себя на пол, и он поднялся вместе с ней. Я показала кровать. Он сел на самый край, устроив дочь поперёк своих коленей, а Ник присел вплотную и начал разглядывать застёжку плаща. Оба как будто искали обычное место в давно знакомом порядке; отец всё ещё держал их слишком крепко, пока Лидия не попросила освободить Юлины ноги от тяжёлой ткани.

— Дальше здесь, — сказал он служащему, который остановился у двери. — Всё, что нужно, принесите сюда.

Я посмотрела на грязные сапоги и плащ поверх чистой постели, но промолчала. Борис вернул Кайрену перчатку и ушёл к стойке. Служащий раскрыл папку на столике. Я подошла: обещала Нику проверить пришедшего, даже если теперь он сам не отпускал его рукав.

***

Кайрен достал из внутреннего кармана потёртый кожаный футляр. Воинское удостоверение в нём было новым, семейное свидетельство — сложенным на старых сгибах. На обороте последнего кто-то когда-то нарисовал маленький круг с лучами. Юла указала на него. Отец развернул бумагу рисунком вверх и дал ей посмотреть, пока служащий доставал бланки.

Служащий сверил имена и годы рождения: Ник Арден, девять лет, Юла Арден, шесть. Генерал показал удостоверение мне. С маленького портрета смотрели те же янтарные глаза, которые я увидела, подняв голову.

— Вы хотели проверить, — произнёс он.

— Хотела.

— Проверяйте.

В управлении документы уже сверили с розыскным заявлением Кайрена; мой адрес дописали туда сегодня. Служащий отметил, что отец нашёл детей лично и подтвердил родство. Я подписала сведения о том, где и когда они оказались у нас.

— Извещение пришло по почте? — спросила я Кайрена.

— Сначала доставили в контору, где я оставил заявление. Сегодня меня нашли на нижней дороге. Я проверял деревни вдоль стока от купален.

Он говорил, глядя на Ника. Тот вытащил медную пуговицу из-под рубахи, и отец дотронулся до остатка синей нитки.

— Ты всё ещё носишь?

Мальчик кивнул.

— Я не отдал.

— Никто бы не взял, — сказала Юла. — Марта суп так дала.

Кайрен задержал на мне взгляд. Под глазами у него были тёмные круги, возле подбородка — мелкая царапина. Я хотела сказать, что суп не стоит обсуждения, но он уже спрашивал:

— Что вы знали о них?

— Имена. Что бежали из клиники, поняла по тому, кто за ними пришёл. Найти их родных помогли стража и почта.

Юла подняла голову.

— Ты нас искал?

— Искал, Пуговка.

— Там сказали, больше не приедешь.

Ник прижал пуговицу к груди. Генерал замер, и я увидела, как под Юлиной спиной натянулся его рукав. Лидия взяла с подоконника чашку, поднесла девочке. Кайрен ослабил руку, давая ей пить, и только тогда ответил:

— Я приехал. Теперь будем разбираться.

Он вытащил из футляра ещё одну бумагу. Она была мятая, надорванная по сгибу; к нижнему краю пристала тёмная крошка сургуча. Я увидела название клиники и дату двухнедельной давности. Читать дальше при детях не решилась. Генерал протянул лист служащему, наклонился к сыну и сказал, что ему нужно поговорить с нами в гостиной.

— Дверь останется открытой. Я буду видеть твою кровать отсюда.

Ник зажмурился, но Юла уже тянулась к подушке, едва удерживая чашку. Кайрен помог ей лечь, снял с себя плащ и повесил на спинку стула. Мальчик не отпустил его сразу. Пришлось подождать, пока пальцы разжались сами. Я вынесла в гостиную лампу и поставила её так, чтобы свет попадал в коридор.

В сообщении было написано, что Ник и Юла погибли при ночном пожаре в лечебном корпусе. Следом шёл перечень вещей, по которым их якобы опознали, и отметка, что останки нельзя предъявить семье для обычного опознания. Про медную пуговицу там тоже говорилось: её записали как найденную возле кровати старшего ребёнка. Я вспомнила, как мальчик прятал её от меня в сарае, и дочитала уже стоя.

— Вы её не видели? — спросила я.

— Мне показали другую. Ту, что у сына, я сам дал ему перед отъездом. У неё сбит край. Посмотрите, если Ник разрешит.

— Не нужно сейчас.

Кайрен потёр лицо. Без плаща он оказался в простой дорожной рубашке; на манжете светлела полоса от снятого форменного знака. Он не спорил, хотя явно готов был немедленно привести сына и показать нам пуговицу.

— Пожар был, — продолжил он. — Я осмотрел сгоревшую часть. Но вещи не совпадали. Юлину сорочку мне выдали чужую, с чужими метками. Сказали, что в спешке перепутали мешки с бельём. Потом говорили, что я мешаю работе, заставляя людей снова и снова вспоминать беду. Я подал розыскное заявление. Его приняли отдельно от сообщения клиники.

Служащий спросил разрешения снять копию сообщения. Я дала ему бумагу. Пока он переписывал документ, Кайрен смотрел в сторону коридора.

Мне хотелось спросить, кто всё это подписал и почему к нам присылали Ролла, если отец две недели ходил по дорогам. Вместо этого я рассказала про оба визита: разрешение на сопровождение, одеяло, ящик Эммы, копии назначений. Кайрен слушал, не перебивая, только на слове «вернуть» повернул голову ко мне.

— Их называли пациентами? О гибели ничего?

— Ничего.

— Когда были в последний раз?

— Вчера после обеда.

Он поднялся так быстро, что ножка стула ударила по полу. В восьмой комнате Ник сел на кровати. Кайрен увидел его в открытой двери и остановился, придерживая спинку стула обеими руками.

— Сегодня я никуда не уйду, — сказал он сыну. — Ложись. Мы ещё разговариваем.

Ник лёг, но оставил руку на краю матраса. Кайрен дождался, когда мальчик уберёт её, и снова сел. Я налила ему воды. Он взял стакан, сделал глоток и поставил точно на мокрый кружок, оставшийся от моего кувшина. Служащий закончил копию, вернул оригинал Кайрену и сообщил, что утром сведения о найденных детях внесут в оба дела. Теперь клинике придётся объяснить, на каком основании отправлено прежнее сообщение. Ответ мы не могли получить за этим столом.

Я проводила чиновника и пошла в кухню. Грета снимала с плиты кастрюлю; пахло укропом и жареным хлебом. От этого привычного запаха у меня защипало глаза. Я вымыла руки, взяла три чистые миски. Кухарка переложила хлеб на блюдо и спросила, будет ли новый гость ужинать.

— Не знаю. Но поставить надо.

***

Когда я вернулась с ужином, Кайрен сидел у дочерней кровати без сапог. Их он оставил возле двери, аккуратно придвинув к стене, и теперь пробовал расправить маленькое одеяло: Юла прижимала один край к животу, другой съехал к ногам. Ник уже спал. На его столике лежала медная пуговица вместе со шнурком; впервые с нашего знакомства он снял её сам.