Трамонтана

Одиннадцать этажей этого стеклянного дома принадлежат ему.

Он делает шаг назад, выходя на ковролин, и на самом пороге вполголоса бросает через плечо, не оборачиваясь целиком:

— С Рождеством, Ана. Не читай старые отчёты по ночам. Там слишком мелкий шрифт.

Двери сходятся, отсекая его фигуру.

Лифт ползёт дальше вверх, к двадцать второму этажу. 19… 20… 21…

Я сползаю спиной по холодному зеркалу на пару сантиметров, выдёргиваю из ворота шарф и жадно хватаю ртом воздух. В зеркалах вокруг меня стоят сто женщин с горящими щеками и расширенными зрачками, и ни одна из них сейчас не похожа на хладнокровного следователя.

К двадцать четвёртому декабря трамонтана наконец выдыхается.

Она стихает перед самыми сумерками, и на «Кан-Моралес» падает такая звонкая, непривычная тишина, что первое время в ушах стоит гул. Голые чёрные лозы на террасах больше не скребут по камню. Небо над Пиренеями расчищается до ледяной, колючей синевы, в которой рано зажигаются первые звёзды.

В доме с утра пахнет праздником. Инес печёт, жарит и гремит чугунными утятницами с семи часов. Аромат курицы по-каталонски с черносливом, кедровыми орешками, корицей и каплей коньяка пробивается даже сквозь закрытую дверь бункера.

К восьми вечера я спускаюсь в столовую и замираю на пороге.

Инес сняла белые чехлы с буфета и натёрла воском край длинного дубового стола. Того самого, на двенадцать персон. Восемь стульев так и стоят в тени вдоль дальнего края, пустые и строгие, как часовые. А на ближнем углу, под светом низко опущенной люстры, постелена накрахмаленная скатерть. На ней три фаянсовые тарелки с рождественским узором, блюдо с брусками миндального туррона и запотевшее серебряное ведёрко, из которого торчит зелёное горлышко нашего игристого.

Три прибора. И четвёртый стул во главе стола. Он отодвинут ровно настолько, чтобы хозяйке было удобно сесть, когда она вернётся из кухни с соусником.

Инес выходит из кухни в тёмном шерстяном платье вместо привычного клетчатого фартука. Волосы гладко уложены, в ушах маленькие золотые серёжки, которые я видела на ней только по большим церковным праздникам. Следом входит Матео.

На нём непривычно белая, туго застёгнутая под горло рубашка и старый вельветовый пиджак, от которого за три шага несёт нафталином и погребной сыростью. Седые волосы смочены водой и аккуратно приглажены на пробор. Его огромные, растрескавшиеся от зимней обрезки ладони кажутся в белых манжетах ещё грубее и тяжелее.

— С Сочельником, дочка, — тепло говорит он и чуть кланяется по старой деревенской привычке.

— С Сочельником, Матео.

Он берёт из ведёрка бутылку, ловко скручивает проволоку и придерживает пробку большим пальцем. Хлопка нет. Только тихий влажный вздох и белый дымок над горлышком. Наше золотистое игристое с шипением льётся в хрусталь.

Матео берёт свой бокал двумя пальцами за ножку. Поднимается. В жёлтом свете люстры морщины на его лице лежат глубокими чёрными тенями.

— За этот дом, — произносит он глухо. — И за тех, кто его держал, пока мы были моложе. За Элену.

Он поворачивает голову к пустому стулу во главе стола.

Инес крестится мелким, быстрым движением и подносит бокал к губам. Её взгляд на секунду касается рукава пиджака Матео и тут же прячется в тарелку.

Я смотрю на золотистые пузырьки в бокале. В голове всплывает банковская выписка из картонной коробки. «Тут всё уплачено до сентимо, дочка, не мучай глаза». Семь лет он переводил деньги маминым убийцам и молчал, чтобы меня не расстраивать. Старый, преданный дурак, которого припугнули или обвели вокруг пальца юристы вроде Сагреры.

Горло перехватывает так резко, что воздух застревает поперёк груди. Если я сейчас сделаю глоток, я задохнусь.

— К мясу нужно красное, — быстро говорю я, ставя нетронутый бокал на скатерть. Звук выходит слишком звонким. — Я спущусь в погреб, возьму мамин последний резерв.

— Сиди, нена, я сбегаю, — тут же дёргается Инес.

— Не надо. Я сама.

Я почти выскакиваю в коридор, не глядя на графин с красным вином, который с самого начала стоит на краю буфета. Инес и Матео тоже на него не смотрят. В этом доме все слишком хорошо знают, когда человеку нужно спрятаться в темноту.

В каменном погребе под кухней стоит густой, неподвижный холод. Я поворачиваю старый карболитовый выключатель у притолоки. Единственная лампа под кованой решёткой вспыхивает вполнакала, выхватывая из мрака влажные ступени, пузатые бока дубовых бочек и чугунное колесо винного пресса в углу. Дальше, за стеллажами, свет тонет в вязкой темноте, где за заколоченной железной дверью начинаются старые катакомбы.

Пахнет плесенью, винным камнем и мокрой извёсткой.

Я дохожу до третьего стеллажа и упираюсь обеими ладонями в шершавое дерево полки. Пыльные бутылки лежат рядами, как снаряды. На пожелтевших бумажных ярлыках выцвели чернила. «Garnatxa Negra. Заложено 14.11».

Мамин почерк. Высокие буквы с острым наклоном вправо и длинным росчерком у заглавной «G». Она всегда подписывала закладки сама, стоя здесь в старом ватнике и дыша на замёрзшие пальцы.

В её последний Сочельник шёл мокрый снег.

Я была на третьем курсе в Барселоне. Мы снимали шумный чердак в квартале Борн вчетвером с однокурсниками, пили дешёвый вермут из пластиковых стаканчиков, смеялись над чем-то невероятно важным, а из открытого окна неслась гитара с улицы. Телефон в кармане джинсов завибрировал без десяти одиннадцать.

Я вышла на узкую лестничную клетку, где пахло кошками и чужим табаком, прижала трубку плечом к уху и слушала, как в динамике гудит ветер из Эмпорды.

«Мия, мы тут с Инес напекли туррона на роту солдат. — Голос у мамы был уставший, но она пыталась улыбаться. — Может, сядешь утром на первый поезд до Фигераса? Матео встретит на станции».

«Мам, ну какой поезд двадцать пятого числа, — ответила я тогда, глядя, как за стеклянной дверью балкона кто-то зажигает бенгальские огни. — У меня сдача репортажа в понедельник, я вся в текстах. Давай на Пасху, ладно? На Пасху точно приеду на целую неделю».

Она помолчала секунды три. В трубке было слышно только, как тикают старые ходики у нас в столовой.

«Ладно, маленькая. Пиши свой репортаж. Только шарф надевай, в городе сыро».

Разговор длился сто сорок секунд. Я проверила потом по детализации оператора, когда мне в октябре отдали её телефон в участке Mossos d'Esquadra в Фигерасе. Сто сорок секунд на последний Сочельник её жизни. А на Пасху я улетела с друзьями в Лиссабон по горящим билетам.

Телефон нашли на склоне, в стороне от машины. Его выбросило из кабины, когда пикап катился вниз. Экран треснул, но огонь до него не добрался. Шесть лет он пролежал у меня в Барселоне, в пакете с печатью участка. Я не могла его включить. Зарядила только прошлой осенью, после коробки Матео.

В папке черновиков нашлось письмо в фискалию Жироны. Мама так и не нажала «отправить».

«Прошу принять меня по делу о незаконном провозе грузов во Францию через подземные ходы под моей усадьбой. Документы привезу лично в пятницу утром. Элена Феррер».

Пятница была двадцать седьмым сентября. Она выехала затемно, чтобы успеть к открытию.

Пальцы срываются с полки. Я хватаю первую попавшуюся бутылку за холодное пыльное горлышко, прижимаю её к животу и зажмуриваюсь так сильно, что под веками плывут красные круги. Дышать нечем. Каменный свод погреба опускается всё ниже, давит на плечи, пахнет сырой землёй и сгоревшим на серпантине железом.

Деревянные ступени за спиной глухо стонут под чьим-то шагом.

Я не оборачиваюсь. Не могу разжать зубы, иначе всхлипну вслух.

Тяжёлые, неторопливые шаги приближаются вплотную. Потом на мои вздрагивающие плечи мягко ложится толстая вязаная шаль. От неё пахнет горячей духовкой, корицей, жареным миндалём и старым лавандовым мылом.

Шершавые, тёплые ладони Инес коротко сжимают мои предплечья поверх шерсти и замирают.

Она не говорит «не плачь». Не гладит по голове и не произносит глупых слов о том, что мёртвых не вернуть. Она просто стоит за спиной в ледяном полумраке погреба и согревает меня, пока спазм в горле наконец не разжимает когти.

Я делаю длинный, рваный вдох и вытираю щёку тыльной стороной ладони.

Инес молча тянет бутылку из моих онемевших пальцев, подносит её ближе к тусклой лампе, щурится на этикетку без очков и сердито фыркает:

— Старый сбор, нена. Там пробка рассохлась ещё позапрошлым летом, чистый уксус. — Она суёт бутылку обратно на полку и поворачивает меня за плечо к лестнице. — Пошли наверх. У меня курица пересохнет, а грех пересушенной птицы в Сочельник даже священник не отпустит.

Я криво усмехаюсь одними губами, кутаюсь в её шаль и иду за ней на тёплый свет кухни.

К полуночи дом засыпает.

Я лежу в своей детской кровати поверх одеяла, так и не сняв шаль Инес, и смотрю в тёмный потолок на знакомую трещину-реку. За окном абсолютный штиль. Без ударов ставни и гула в печной трубе комната кажется оглушительно пустой.

Экран телефона на прикроватной тумбочке беззвучно вспыхивает белым светом.

Я поворачиваю голову и тянусь к нему. На часах 23:58. За две минуты до Рождества, когда вся Каталония сидит за столами с семьями, на секретный почтовый ящик Аны Феррер падает одно-единственное письмо.

Отправитель: секретариат частного фонда «Кастильо». Тема: «31 декабря».

Я открываю вложение. На экране разворачивается скан пригласительной карточки. Тяжёлый кремовый картон с водяными знаками и строгим серебряным тиснением:

«Сеньор Адриан Кастильо имеет честь пригласить сеньору Ану Феррер встретить наступление Нового года в частной резиденции в Педральбесе. Сбор гостей в двадцать два часа. Black tie».

Не благотворительный вечер в арендованном особняке. Не публичный яхт-клуб. Его собственный дом на холмах над Барселоной.

Я увеличиваю нижний край открытки. Там, поверх типографского серебра, наискосок бежит живая строчка, выведенная перьевой ручкой с чёрными чернилами. Почерк крупный, резкий, с сильным нажимом:

«Если в этот раз не сбежишь раньше полуночи — покажу настоящие карты. Те