Трамонтана

Я говорю себе, что иду из-за людей.

В прошлый раз мои волосы были распущены. Теперь я зачёсываю их гладко назад и стягиваю в тугой узел на затылке. Шпильки колют кожу. В прошлый раз помада была светлой. Теперь я беру тёмную, цвета перезрелой сливы. Платье чёрное, шёлковое. Высокий ворот, длинные рукава, ни сантиметра лишней кожи. В этот раз Ана Феррер ничего не показывает.

Из зеркала на меня смотрит женщина, которой нечего скрывать. Она мне не нравится. Значит, получилось.

Когда я спускаюсь в кухню с пальто, перекинутым через локоть, Инес как раз протирает буфет. Она оглядывает мой глухой ворот, шпильки в волосах и тёмные губы. Тряпка в её руке замирает.

— На похороны так не одеваются, нена, — роняет она сухо. — Ты идёшь убивать или сдаваться?

— Я иду работать.

Она молча заворачивает в салфетку бутерброд с хамоном и всовывает мне в сумку. Сверху вдавливает яблоко.

— Там ты будешь пить шампанское, — отрезает Инес. — А есть будешь в машине на заправке. Чтобы доехала живой.

Спорить с ней бесполезно.

Старый яхт-клуб пахнет солью, лакированным тиком и мокрыми канатами. Этот запах не перебивают ни сигарный дым, ни хвоя рождественских венков, ни устрицы на колотом льду. Он въелся в медные перила, в обшивку стен, в дубовый паркет, который скрипит под каблуками. Окна во всю стену смотрят на закрытую гавань. За покачивающимися мачтами яхт в темноте поднимаются портовые краны, жёлтые от прожекторов. Терминалы Кастильо. Его краны. Его порт.

Я беру с подноса официанта бокал и считаю. Выходы. Охрану. Лица.

Зал полон старых каталонских денег. Фамильные бриллианты на дряблых шеях, смокинги, купленные тридцать лет назад, негромкий гул вежливых разговоров. Возле бара седая дама рассказывает молодому человеку о своих чистокровных лошадях. Рядом со стеклянной витриной, где выставлен лот номер семнадцать — модель старинного брига, — дежурят двое мужчин в тёмных пиджаках. Они не притрагиваются к вину и не улыбаются. За круглым столом у самого паркета сидит пожилой человек в смокинге с атласными лацканами. Его лицо кажется смутно знакомым, но я не успеваю зацепить память.

— Чёрный шёлк до подбородка, — раздаётся над самым ухом.

Голос звучит тихо, без единой лишней ноты. Я не слышала шагов. В этот раз он не ждал тридцати шести секунд. Нашёл меня сразу, пока я изучала охрану у стеклянных дверей.

Я медлю с поворотом ровно столько, чтобы не выдать дрожь в пальцах.

— В прошлый раз ты выглядела менее целомудренно, Ана.

Он обходит меня сбоку и встаёт напротив. На нём тёмно-синий шерстяной смокинг. Сандал и табак вытесняют запах моря. В приглушённом свете гирлянд его глаза кажутся темнее обычного.

— В прошлый раз я не собиралась на отпевание, сеньор Кастильо.

— Чьё?

— Чьего-то вкуса. — Я чуть наклоняю бокал в сторону эстрады, где пианист фальшиво тянет рождественский мотив. — Морской аукцион под расстроенный рояль — суровое испытание для ушей.

— Это благотворительность. Здесь платят не за музыку, а за индульгенции. — Адриан чуть прищуривается. Его взгляд медленно скользит по моему высокому вороту к губам. — Я проверил каталог экспертов по морскому антиквариату Каталонии. Круг узкий, все друг друга ненавидят. Фамилии Феррер там нет.

Внутри всё стягивается в узел. Пульс бьёт под шёлком платья, но лицо остаётся маской.

— Плохо искали.

— Я всегда нахожу то, что ищу.

— Тогда вам должно быть известно: самые редкие архивы находят те, чьих имён нет в официальных списках.

— Или те, кто пользуется чужими именами, — спокойно парирует он.

Скрипка тянет длинную, тягучую первую ноту старого вальса. Пары медленно выходят на полированный паркет.

Адриан не повторяет вопрос. Он протягивает мне руку. Не просит и не приглашает. Просто держит ладонь раскрытой между нами, чуть выше бокала.

— Это допрос, сеньор Кастильо?

— Это проверка координации. Ты ведь утверждаешь, что крепко стоишь на ногах.

Я ставлю бокал на столик и кладу пальцы в его ладонь.

Его рука тёплая и сухая. Моя — холодная, как всегда. Он ведёт меня в центр зала, и я чувствую, как разговоры вокруг приглушаются. Дама с лошадьми замолкает на полуслове.

Его правая ладонь ложится мне на спину.

Чуть ниже лопаток. Спокойно и тяжело, как рука хозяина на перилах собственной лестницы. Шёлк платья слишком тонкий. Тепло его пальцев пробивает ткань так, будто между нами ничего нет. Я выбирала этот ворот, чтобы закрыть кожу. Я не подумала, что сквозь ткань всё равно можно чувствовать.

Мои пальцы ложатся ему на плечо. Чувствуют плотную шерсть смокинга и жёсткую линию ключицы.

Мы делаем первый шаг.

Я пытаюсь перехватить ведение. Нарочно, чтобы прощупать силу. Чуть раньше начинаю разворот, чуть твёрже ставлю каблук. И он позволяет. Один такт. Второй. Я веду, и Адриан идёт за мной, мягко и податливо, так что на секунду мне чудится победа.

На третьем такте его ладонь на моей пояснице сдвигается на сантиметр. Почти незаметно. И власть возвращается к нему так плавно, что я даже не успеваю понять, как потеряла опору.

— Ты слишком отчаянно сопротивляешься, Ана, — говорит он вполголоса. — Для женщины, которая сама пришла ко мне в руки.

— Я пришла на публичный вечер, сеньор Кастильо.

— Ты пришла ровно туда, где был я. Дважды за две недели. В такие совпадения я не верю.

— Может, я просто восхищаюсь вашим вкусом?

— Не лги. У тебя пульс бьётся так, будто за спиной обрыв.

Музыка тянется, густая и медленная. Огни гирлянд отражаются в стекле, за которым качаются мачты. Мы кружимся слишком слитно. Точно делали это сотни раз. Это неправильно. Мы чужие. Мы враги. Но тело откликается на каждый нажим его ладони раньше, чем голова успевает выстроить оборону.

Это пугает меня сильнее, чем проверка моего вымышленного имени.

— Не пытайся ломать линию, Ана, — негромко произносит он. Его губы оказываются слишком близко к моему виску.

— Привыкла сама задавать ритм.

— На этом паркете направление выбираю я.

— Это предупреждение, сеньор Кастильо?

— Забота о твоих туфлях. Ты наступаешь мне на носки.

— Значит, вы держите меня слишком близко.

— Я держу тебя ровно настолько, чтобы ты не сбежала до конца вальса. — Его ладонь на моей спине чуть сильнее натягивает шёлк. — И чтобы понять, зачем ты здесь.

— Разве я похожа на шпионку?

— Ты похожа на человека, который принёс с собой спички, но делает вид, что пришёл погреться.

Музыка замедляется, ведя к коде. Мы кружимся у крайних столиков. Самое время.

— Семнадцатый лот каталога, — говорю я, глядя ему прямо в переносицу. — Модель брига девятнадцатого века. Щедрый подарок от вашего холдинга.

— Историческое наследие побережья. Семейный фонд поддерживает традиции.

— Наследие? В предгорьях говорят, старые контрабандисты не любили море. Они предпочитали уходить сушей. Перевалом Коль-де-Баньюльс, например. Говорят, тропа до сих пор не заросла.

Я впиваюсь взглядом в его лицо. Зрачки. Скулы. Уголки рта.

Ни один мускул не вздрагивает. Адриан лишь приподнимает бровь:

— Я плохо переношу пешие прогулки в горах, Ана. А с таможней порт давно научился договариваться без романтики.

Ничего. Идеальная стена.

Но за его плечом, за круглым столом у самой кромки паркета, раздаётся резкий, сухой стук.

Старик в старомодном смокинге с широкими атласными лацканами застывает с бокалом у самого рта. Его пальцы вздрагивают. Капля красного вина срывается на белоснежную скатерть. Он смотрит на нас не мигая.

Взгляд Адриана на долю секунды соскальзывает к старику. Всего на миг. Короткий, ледяной разряд приказа: не смей.

Потом Адриан снова смотрит на меня, но в глубине его зрачков на секунду вспыхивает жёсткий, колючий свет.

Я знаю лицо этого старика. Оно висит у меня на стене в кабинете. Бартомеу Сагрера. Личный юрист старого Рамона Кастильо. Человек, который четверть века оформлял сделки клана.

Внутри разливается злая, ликующая волна. Он знает. Они оба знают.

Скрипка обрывает последний аккорд. Пары вокруг замирают и нестройно аплодируют.

Адриан отпускает меня не сразу. Неспешно разжимает пальцы, позволяя шёлку выскользнуть из его хватки. В открытые стеклянные двери с террасы врывается ледяной морской сквозняк, и спину, где только что лежала его ладонь, тут же обжигает холодом.

— У тебя острый слух, Ана, — негромко произносит он. — И плохие информаторы. На допросы я отвечаю только в суде. А туда меня пока никто не вызывал.

Он делает полупоклон, разворачивается и неторопливо идёт через зал. Проходит мимо столика Сагреры, не повернув головы. Слишком нарочито, чтобы это было случайностью.

Я остаюсь одна посреди паркета. Вокруг шумят голоса, звенят бокалы, аукционист стучит молотком по кафедре. Я стою в своём чёрном шёлке, и по коже бегут мурашки. Не от сквозняка.

Барселона остаётся за спиной. Впереди стеной стоят ночные Пиренеи, и трамонтана с размаху бьёт машину в левый борт. На пассажирском сиденье лежит остывший свёрток Инес. Есть не хочется. Я давно выдернула шпильки и бросила в подстаканник. Волосы тяжёлой волной лежат на плечах.

Я перебираю вечер по секундам.

Дрогнувший бокал Сагреры. Капля вина на белой скатерти. Взгляд Адриана. «На допросы отвечаю только в суде».

На светофоре в Фигерасе я поднимаю глаза к зеркалу.

Я улыбаюсь.

Не холодной улыбкой Аны Феррер. Злой, голодной улыбкой охотника, который наконец услышал, как в темноте щёлкнула ветка под ногой зверя.

3

Я ставлю запись на паузу. Потом отматываю на двадцать секунд назад и включаю снова.

В кабинете темно, горит только экран ноутбука и маленькая лампа на прищепке. Синий свет ложится на мои руки. Пальцы ледяные, хотя обогреватель у ног гудит так, что мешает слушать. За ставнями третью ночь подряд воет трамонтана.

На экране экономический форум в Валенсии, запись двухлетней давности. Камера стоит далеко, звук глухой, кто-то в первом ряду всё время кашляет. Адриан Кастильо говорит о контейнерных терминалах и таможенных коридорах. Скучнее темы не придумаешь. Я открыла видео час назад, чтобы выписать названия дочерних компаний холдинга.

В блокноте под локтем нет ни одного названия.

Зато я точно знаю, на какой секунде он расстегнёт пуговицу пиджака. Знаю, как он чуть наклоняет голову к микрофону, прежде чем назвать цифру, и как в зале после этой цифры сразу стихает шорох бумаг. Знаю, как звучит его вдох в паузе между фразами. Низкий, спокойный, чуть хрипловатый.

Я резко захлопываю крышку ноутбука. В темноте остаётся только жёлтый круг от лампы.

Прекрасно. Просто блестяще. Ещё немного, и я начну конспектировать тембр его голоса.

Я поднимаю глаза к стене. Вчера ночью я переколола булавки. Теперь рядом со снимком Адриана висит вырезка из старой судебной хроники. Бартомеу Сагрера на ступенях суда в Барселоне десять лет назад. Старик стоит за левым плечом Рамона Кастильо и прижимает к груди кожаную папку. Один мертвец и один пенсионер, который пять дней назад уронил каплю красного вина на белую скатерть, услышав название перевала Коль-де-Баньюльс.

За это время я перерыла всё, что смогла достать о Сагрере. Ушёл из большой адвокатуры через месяц после похорон старого Рамона. Купил дом в Ситжесе у моря, разводит розы, с журналистами не разговаривает. Глухая стена. Если я приеду к его воротам и начну задавать вопросы, через десять минут об этом будет знать служба безопасности Кастильо.

Значит, давить нужно не на старика. Давить нужно на того, кто приказал старику молчать одним взглядом через паркет.

Я снова открываю ноутбук. В соседней вкладке светится программа ежегодного логистического саммита. Девятнадцатое декабря. Сегодня в полдень. Конгресс-центр у порта. Пленарная сессия: «Прозрачный порт. Новая архитектура бизнеса». Спикер: Адриан Кастильо.

Я смотрю на часы. Половина девятого утра. Если выехать прямо сейчас, я успею к началу регистрации.

Башня конгресс-центра вырастает у самой воды из серого декабрьского тумана. Двадцать четыре этажа синего стекла и холодной стали. Никакого старого дерева, никаких свечей и расстроенных роялей. Здесь пахнет эспрессо из бумажных стаканчиков, сырой шерстью промокших пальто и дорогим тонером для принтеров. Свет под потолком белый и резкий, как в операционной. После полумрака закрытых раутов от него режет глаза.

Сегодня здесь нет Аны Феррер.

Ана Феррер носит винтажный шёлк и пьёт сухое шампанское за чужой счёт. Я одета в тёмные джинсы, водолазку и объёмное серое пальто, в котором легко потеряться в толпе. Волосы убраны под воротник, на переносице очки в тонкой роговой оправе. Обычно я надеваю их только за ноутбуком. На пластиковом бейдже у лацкана написано короткое: «Пресса. Гость».

Я сажусь в самом последнем ряду амфитеатра, с краю у бетонной колонны. Позиция снайпера. Отсюда виден каждый метр сцены, а меня закрывают чужие спины и полумрак под балконом.

Зал забит до отказа. Чиновники портового управления, логисты, банкиры, два десятка репортёров из деловых изданий с диктофонами наготове. Гул стоит плотный, деловой. Но когда модератор произносит его имя, шум обрывается не постепенно, а сразу. Как будто в зале повернули выключатель.

Адриан выходит из-за кулис без папки и без петличного микрофона. Тёмно-серый костюм сидит на нём как влитой, белая рубашка, галстук цвета мокрого асфальта. Он подходит к стеклянной кафедре, кладёт на неё обе ладони и две секунды просто смотрит в зал.

Даже с двадцать второго ряда я чувствую, как этот взгляд прижимает людей к креслам.

— Десять лет назад этот порт работал по законам прошлого века, — начинает он, и акустика зала разносит его баритон под самый купол. — Бумажные накладные. Закрытые склады. Грузы, у которых по дороге менялось имя владельца. Это называли традицией. Я называю это грязью.

Журналисты в первых рядах лихорадочно стучат по клавишам.

Я сижу неподвижно, зажав карандаш в пальцах.

Грязью он это называет. Надо же.

— Порт должен быть стеклянным домом, — продолжает Адриан, отходя от кафедры к самому краю рампы. Свет софитов ложится на его резкие скулы и серебро на висках. — Каждый контейнер виден насквозь. Каждая транзакция оставляет цифровой след. Тот, кому нечего прятать в трюме, не боится прожекторов.

Грифель карандаша с тихим хрустом ломается о бумагу.

Я смотрю на его безупречный профиль на фоне огромного экрана и вижу совсем другое. Вижу картонную коробку из-под винных бутылок, перевязанную шпагатом.

Прошлой осенью я приехала в «Кан-Моралес» всего на выходные. Просто разобрать мамин стол, забрать старые письма и вернуться в Барселону. Матео сам принёс мне эту коробку из кладовки. Поставил на пол у двери, вытер пыльные ладони о штаны и сказал своим обычным тёплым голосом: «Тут квитанции за семь лет, дочка. Всё уплачено до сентимо, не мучай глаза».

Если бы он не сказал «не мучай глаза», я бы, наверное, и не открыла.

Но я журналист. Я открываю именно те папки, которые мне советуют не трогать.

— За последние пять лет холдинг перевёл в открытые реестры семьдесят процентов всех активов, — ровно чеканит Адриан со сцены. — Остальные тридцать пройдут аудит до конца следующего года.

Аудит. Красивое слово.

В той коробке на самом дне лежали банковские выписки за сентябрь семилетней давности. Мама брала кредит под залог виноградников ещё при моей учёбе. Чинила старый пресс и меняла гнилые бочки. Обычный сельскохозяйственный заём в местном банке Фигераса. Но за четыре дня до того, как её синий пикап сорвался со скалы в ущелье и сгорел, банк внезапно переуступил этот долг.

Его выкупила частная компания «Sarment Inversions S.L.». Семь лет подряд Матео аккуратно переводил на её счёт почти всю выручку бодеги, оставляя дому ровно столько, чтобы не умереть с голоду и платить сезонным рабочим.

Мне хватило трёх дней и двадцати евро пошлины, чтобы вытащить цепочку из торгового реестра.

У «Sarment» не было ни сайта, ни офиса, кроме почтового ящика в Фигерасе. Зато был единственный учредитель. Офшор в Андорре-ла-Велья. «Coll Negre Holding». Чёрный перевал. Имя человека, который подписывал балансы этого офшора, ничего мне не дало, пока я не проверила его по архивам портовых ведомостей за десять лет. Тот же самый номинальный директор числился в совете мелкой транспортной конторы на окраине Таррагоны. А контора на сто процентов принадлежала «Castillo Logística».

Три ступеньки. Сгоревший пикап. Подставная фирма. И человек на сцене, который рассказывает залу про чистые руки.

— Прозрачность в нашем деле — это не вопрос морали, — говорит Адриан, и в его голосе скользит сухая усмешка. Зал тут же откликается угодливым смешком. — Это вопрос гигиены.

Он делает короткую паузу. Взгляд обходит ряды, и его лицо становится жёстким:

— Мы вычищаем мёртвые фирмы. Каждую. Всё, что годами висело балластом в старых структурах, либо ликвидируется, либо взыскивает долги до последнего евро. В моём доме не будет тёмных углов.

Зал взрывается аплодисментами. Кто-то в первом ряду даже привстаёт.

У меня к горлу подкатывает тошнота. Я смотрю на сломанный грифель в своих пальцах. Если я останусь здесь ещё на минуту и буду слушать, как ему хлопают за «гигиену», я встану и крикну ему про двадцать седьмое сентября прямо через двадцать рядов голов.

Я резко поднимаюсь, подхватываю сумку и выхожу в боковой проход, пока зал ещё гремит овацией.

В холле пока пусто. Через минуту двери зала распахнутся, и толпа хлынет к лифтам. В программке написано, что кофе-брейк для прессы и гостей накрыт под самой крышей, на двадцать втором этаже. Мне нужно подняться туда раньше всех, выпить воды у окна с видом на гавань и прийти в себя. Руки до сих пор дрожат.

Я быстро сворачиваю в боковой коридор к скоростным лифтам. Лампы здесь гудят почти беззвучно, ковролин гасит шаги. Створки крайнего лифта как раз разъезжаются с тихим звоном.

Я шагаю внутрь, поворачиваюсь лицом к дверям и жму кнопку с цифрой «22».

Кабина оказывается полностью зеркальной. Четыре стены холодного полированного стекла под резким верхним светом. Я вижу в них бледное лицо в очках, серый шарф, слишком крепко сжатые губы. Достаю из кармана телефон, чтобы проверить время. Створки начинают плавно сходиться.

Между ними остаётся ладонь шириной, когда в щель беззвучно ложится мужская рука.

Узкая ладонь. Длинные спокойные пальцы.

Датчик срабатывает, двери вздрагивают и послушно откатываются назад.

Адриан Кастильо шагает в кабину.

Внутри меня всё обрывается куда-то в шахту лифта. Он один. Ни охраны из яхт-клуба, ни помощников с папками, ни организаторов саммита. На плечи накинуто расстёгнутое кашемировое пальто. Значит, он ушёл со сцены сразу после последнего слова, через служебный выход за кулисами.

Он не смотрит на меня. Поворачивается вполоборота и тянется к панели. Над кнопкой двадцать второго этажа мелкими буквами подписано: «Панорама. Терраса для прессы». Адриан нажимает «18», закрытый офисный сектор, и убирает руки в карманы пальто. На фуршет к журналистам он явно не собирается.

Створки смыкаются с глухим металлическим щелчком, отрезая нас от мира.

Кабина метр на полтора. В большом зале особняка и на паркете яхт-клуба вокруг нас был воздух, были чужие люди, музыка и пространство для манёвра. Здесь нет ничего. Только стальная коробка, подвешенная на тросах, и запах сандала и табака, который за три секунды вытесняет из моих лёгких весь кислород.

Я отступаю на полшага в угол, пока лопатки не упираются в холодное стекло. Смотрю прямо перед собой. И тут же понимаю свою ошибку.

Зеркала.

В них невозможно спрятать взгляд. Передо мной, справа, слева и за спиной уходит в зелёную стеклянную глубину бесконечный коридор отражений. Сотня Адрианов Кастильо стоит в полушаге от сотни женщин в сером пальто. И каждый из них в зеркале смотрит прямо на меня.

Лифт мягко берёт разгон. Уши закладывает от скорости подъёма. Над дверью бесшумно меняются красные цифры: 3… 4… 5…

— Двадцать второй ряд, место у колонны, — произносит он ровно. Он говорит с моим отражением в переднем зеркале, даже не поворачивая головы. — Очки без диоптрий. Дешёвое пальто и очень дорогая кожа на сумке. Если ты решила сменить профессию на репортёра, Ана, тебе стоит тщательнее подбирать реквизит.

Пальцы непроизвольно сжимают ремешок. Проклятье. Сумку мне подарил издатель после выхода первой книги.

Я заставляю себя поднять подбородок и встретить его взгляд в зеркале напротив.

— А если я просто пришла послушать лекцию о гигиене бизнеса, сеньор Кастильо?

— Тогда ты выбрала странный способ аплодировать. Ты сбежала раньше, чем я закончил фразу.

— Не люблю сказки со счастливым концом. От них портится вкус.

В зеркале видно, как его скулы чуть сдвигаются. Это не улыбка. Только тень от неё.

8… 9… 10…

Адриан поворачивается ко мне всем корпусом. В тесной кабине это движение кажется оглушительным. Полы его пальто едва не задевают мои колени. Я не двигаюсь с места. Мне просто некуда пятиться, сзади стекло. Сердце бьётся где-то в самом горле, часто и больно.

— Знаешь, чем хороши закрытые реестры, Ана? — спрашивает он тихо, глядя сверху вниз на мои очки. — В них очень быстро видно то, чего там нет.

— Например?

— Например, тебя. — Он делает полшага вперёд.

Во мне срабатывает чистый животный рефлекс: замереть и не показать страха. Он поднимает правую руку и опирается ладонью о зеркальную стену в десяти сантиметрах от моего виска. На моё отражение сбоку тут же ложится его тень.

Он не касается меня. Ни пальцем, ни рукавом. Но от его ладони и расстёгнутого ворота рубашки идёт такое плотное, живое тепло, что моя кожа под шерстяным шарфом вспыхивает. Это хуже любого захвата. Когда тебя держат силой, можно вырваться. Когда между вами три сантиметра пустого воздуха, вырываться не из чего. Ты сама стоишь в этой клетке и боишься вдохнуть глубже, чтобы не коснуться его грудью.

— Я попросил своих людей взглянуть на налоговые списки Жироны. — Его низкий голос вибрирует от стен кабины, обволакивая со всех сторон. — Там нет ни одного консультанта по имени Ана Феррер. Ни одной сделки с антиквариатом. Ни одного счёта. Ты призрак, который жертвует деньги на фрески и задаёт вопросы о контрабандистах.

В желудке становится холодно, но губы сами складываются в дерзкую, почти весёлую усмешку. Мой лучший щит.

— Вы тратите ресурсы службы безопасности на женщину, с которой танцевали три минуты, сеньор Кастильо? Мне льстит ваша нервозность.

— Это не нервозность. Это аудит. — Его взгляд опускается к моим губам, потом к шарфу, за которым бьётся жилка на шее, и возвращается к глазам. — Ты ведь сама только что слушала: я не люблю тёмные углы в своём доме.

— Разве я в вашем доме? Это общественный лифт.

— Всё в этом здании с десятого по двадцатый этаж принадлежит моему холдингу, — мягко поправляет он. — Так что технически ты снова у меня в гостях. И снова без приглашения.

— Можете вызвать охрану. Уверена, они будут здесь раньше, чем мы доедем до восемнадцатого.

— Охрану вызывают к тем, от кого хотят избавиться.

Пауза натягивается, как струна перед обрывом. В зеркалах за его спиной множатся наши силуэты. Его, тёмный и высокий, нависает сверху. Мой зажат в угол, но лицо упрямо вскинуто.

Адриан чуть наклоняет голову. Совсем близко. Так близко, что его дыхание шевелит прядь волос у моей щеки, выбившуюся из-под воротника.

— Даже очки и чужое серое пальто не перебивают грушу, Ана, — произносит он почти шёпотом. — Спелую и сладкую. Ты можешь менять имена каждую неделю. Но прятаться ты не умеешь.

У меня перехватывает горло. Воздух в кабине становится густым и горячим, как в августовский полдень. Пальцы в карманах пальто сжимаются в кулаки так, что ногти больно впиваются в ладони.

— А вы не умеете врать со сцены, сеньор Кастильо, — выговариваю я тихо, глядя прямо в его ледяные серые глаза на расстоянии ладони. — Человек, который строит стеклянный дом, не прячет руки в карманы пальто.

Его зрачки на долю секунды расширяются. В них мелькает что-то тёмное, острое и совершенно живое. Не расчёт бизнесмена, а чистый азарт хищника, которому добыча только что полоснула когтями по носу.

— Значит, ты смотрела на мои руки, — говорит он глухо.

— Я смотрю на всё, что плохо спрятано.

17… 18.

Мягкий толчок. Мелодичный звон колокольчика звучит в кабине как выстрел.

Адриан не отстраняется сразу. Ещё одну бесконечную секунду он смотрит на меня в упор, впитывая моё сбившееся дыхание, а потом медленно убирает ладонь со стекла.

За его спиной бесшумно расходятся створки. Снаружи просторный холл, матовый мрамор, безмолвие закрытого этажа и стальные буквы на стене напротив: «Castillo Logística».