По ту сторону Олимпа

— Тише-тише, — я погладила его по шее, по гриве, которая оказалась такой мягкой. — Ты тут один? Совсем один, бедный?

Он фыркнул, снова опустил голову и ткнулся мордой в сумку у меня на боку. Раз, другой, настойчивее, так что сумка качнулась. Я отвела ее за спину, чтобы не мешала, и подставила ему ладонь, но он обошел меня кругом и снова потянулся туда, к сумке и шумно втянул воздух ноздрями.

Глупый совсем, подумала я. Наверняка в сумке пахнет хлебом, который Эреб дал нам в дорогу.

Он отступил на шаг и посмотрел на меня, потом повернулся, прошел немного и снова оглянулся. И еще раз.

— Ты хочешь, чтобы я шла за тобой? — я рассмеялась. — И куда же ты меня ведешь?

Он, разумеется, ничего не ответил, только снова переступил неловкими ногами и тряхнул гривой, и я пошла.

Вел он меня недолго, но так петлял между камнями, что я быстро потеряла из виду и берег, и то место, где мне велели ждать. Плато кончилось, и начался спуск — узкий, между двумя скалами такой высоты, что солнце туда почти не доставало. Конь спускался уверенно: видно, что ходил тут много раз, а я за ним, иногда цепляясь за камни, радуясь, что обута не в обычные сандалии.

Внизу скалы расходились и нависали над площадкой, как навес над крыльцом, и сверху ее, наверно, вовсе не было видно. Пахло морем, хотя его отсюда и не было видно, и еще пахло чем-то сладковатым и тяжелым, чему я тогда еще не могла найти название.

Конь остановился и опустил голову к земле.

Сначала я увидела просто что-то темное на камне у самой скалы — груду тряпья, белые клочья ткани, выгоревшие до серого, и под ними зеленое. Кожа зеленая, с чешуйчатым отливом на боку. Две руки с длинными пальцами и когтями. А дальше, там, где у всякого начинается шея, не было ничего. Когда до меня дошло, чем именно была моя находка, мои мысли встали от осознания.

Но мой ступор прервала рука, что пошевелилась. Рука Медузы двинулась по камню медленно, рвано ощупывая его пальцами, слева направо и вернулась назад. Снова и снова она повторяла свой поиск. Когти на пальцах были обломаны, и на камне там, где она проходила, осталась гладкая светлая полоса, протертая за много дней. Вторая рука лежала неподвижно, прижатая к боку, но лишь потому, что конь, склонившись, придерживал ее мордой.

Тело также было живым. И более того, оно искало свою голову с тех самых пор, как Персей отрубил ее.

Я все еще стояла и смотрела, как рука ходит по камню, доходит до края, ничего не найдя возвращается и снова идет. Мне казалось, что это не кончится никогда, что если я даже простою здесь до вечера — она так и будет ходить туда и обратно.

Конь поднял голову и посмотрел на меня.

— Я помогу тебе, — сказала я вслух, и голос у меня был будто чужым. — Слышишь? Я за этим здесь.

Не была до конца уверена, что кто-либо из них меня понимает, но от этих слов стало легче, и я сняла сумку с плеча, опустилась на колени рядом с телом и просунула руку. Голова была холодной, какой была всегда, а я так и не смогла привыкнуть к этому, — и змеи на ней зашевелились, едва я коснулась их пальцами. Я вынула ее обеими руками и повернулась к телу.

— Остановись.

Голос прозвучал из пустоты, в двух шагах от меня, и я едва не выронила голову. Воздух дрогнул, пошел рябью, и из него проступил Эреб — сперва руки, стягивающие шлем, потом лицо, бледное и злое, с прилипшими ко лбу рыжими прядями.

— Положи обратно.

— Ты…откуда ты…

— Положи ее обратно, Андромеда.

Он не кричал, но говорил так, что любой другой бы вмиг послушался. Меня это разозлило только сильнее. Голову я в сумку убрала, как он и просил, но не потому, что он просил. Резко встала, повернулась к нему и встретилась с ним взглядом.

— Ты что же, все это время стоял тут?

— Нет.

— Почему остановил меня? Разве не таков был наш план — найти тело и соединить недостающие части? — спросила я окрепшим голосом, потому что злость распаляла меня лучше любого вина.

— Наш план был в том, чтобы ты дожидалась меня там, где я велел. — Он прошел мимо меня, присел на корточки возле тела, не обращая внимания на мой гнев, и я услышала, как у него под одеждой что-то коротко звякнуло о камень, будто стекло о стекло. Он прижал это место ладонью и больше не шевелился, пока звук не унялся. — Я следила за ним. — Тоже заметил его на плато, а потом увидел, как ты идешь следом.

— Я не собака, чтобы следовать приказам.

— Нет, конечно. Собака бы послушалась. — Он поднял на меня глаза. — Ты хоть подумала, что будет, если она очнется не такой, какой мы ожидаем? Что, если за двести лет на этом острове она полностью превратилась в чудовище? Она бросится первой на тебя, на первого попавшегося. И растерзает вот этими самыми когтями.

Я хотела было что-нибудь ответить, но лишь открыла рот. Он был прав, конечно, и я понимала это, ведь и сама думала о том, о чем он говорит. Даже клялась себе, что изрублю ее, если окажется зверем, — и стоило мне увидеть ее, стоило коню посмотреть на меня своими грустными глазами, как я забыла об осторожности. Совсем как ребенок.

— Ты сам сказал, что она не утратила человеческое.

— Я сказал, что так говорят.

— Тогда в следующий раз говори яснее, травник.

Он посмотрел на меня долгим, многозначительным взглядом, в котором смешались злость, раздражение, и еще целая гамма чувств, что мне, признаться, понравилось. Потом он отвернулся и стал развязывать свой мешок.

Веревка у него нашлась — он вообще, похоже, носил с собой все она свете, — и принялся он за дело так спокойно и умело, будто связывал тела каждый день. Сначала закрепил руки: та, что ходила по камню не сопротивлялась, но и не остановилась: пальцы продолжали шарить, теперь уже по запястьям, по веревке, по воздуху, и он прижал их к ее бокам и держал, пока затягивал узлы. Первый узел вышел неровно; распустил и затянул снова, и, похоже, не смотря на всю его внешнюю хладнокровность, ему и самому было не по себе.

Затем он велел мне достать ее голову и, отвернувшись, перетянул повязку на ее глазах туже, завязав узел на затылке под змеями двойным.

Конь все это время не находил себе места. Он ходил вокруг нас, тыкался мордой Эребу в спину, в руки, фыркал, бил копытом о камень, и дважды Эреб отталкивал его локтем, не оборачиваясь. Я встала, подошла к нему и взяла за гриву у самой холки.

— Тише, — сказала я. — Тише, хороший мой. Никто ее не обидит. Доверься мне.

Он дрожал всем телом, мелко, будто мерз, и косил глазом на Эреба. Я гладила его и говорила что-то, не думая, всякую чепуху, какую говорят лошадям, и понемногу он затих, но уши так и не опустил.

— Как думаешь, зачем он ее сторожит? — спросила я. — Ты заметил, как он привязан к ней? Как такое возможно?

— Заметил.

— Откуда он вообще здесь взялся? Такой…крылатый. — Я не нашла более подходящего слова. — Никогда не видела подобных прежде.

Эреб не ответил, ведь и сам не мог этого знать. Затянул последний узел, выпрямился и вытер ладони о бедра.

— Уходим, — сказал он. — Сейчас же. Здесь ее будить нельзя: если эти две найдут это место, нам конец. Голову — в сумку, и держи ее при себе.

— И как мы отправимся?

— Я полечу на нем, — кивнул на коня. — А ты будешь лететь рядом.

Привязать тело к коню оказалось делом непростым. Крылатый не стоял смирно, то и дело поворачивал голову, чтобы видеть, что мы делаем, и когда Эреб перекинул тело ему через спину, вздрогнул так, что я испугалась, как бы он не убежал вместе с ним. Но он остался стоять на месте. Постоял, подрагивая, а потом повернул голову и осторожно, одними губами, коснулся зеленого плеча, свисающего у него с бока. И я, глядя на это, подумала, что даже среди людей не часто можно встретить подобного трепетного отношения.

Из-под навеса мы вышли пешком. Эреб, потрепал коня по шее и взялся за холку, но стоило ему перенести вес, как тот шарахнулся вбок и присел на задние ноги, так что Эреб едва не оказался на камнях. Со второй попытки конь только переступил и остался стоять, дрожа под непривычной тяжестью. Он затоптался на месте, подпрыгивая, а потом неуклюже, с разбега, тяжело взмахивая большими крыльями, поднялся в воздух — и я замерла, боясь, что с такой ношей он не взлетит. Но он взлетел. Эреб, держась одной рукой за белоснежную гриву, второй дал мне знак не мешкать и я поднялась следом.

Первые мгновения было тихо. Остров уходил вниз, скалы делались меньше, и я уже подумала, что все обошлось, и мы уйдем так же незаметно, как пришли, когда снизу, с восточной стороны, донесся крик.

Тот же, что я слышала утром, протяжный. Только теперь он не кончился, а перешел в отвратительный визг, и к нему присоединился второй.

— Нас заметили. — Эреб не повысил голоса, и от этого мне сделалось куда страшнее, чем если бы он закричал. — Держись ближе.

Сумка у меня на боку дернулась так, что я едва удержала ее, потом дернулась снова, и я обхватила ее обеими руками и прижала к себе, как прижимают перепуганного ребенка. Не хватало еще, чтобы она мешала мне в такой момент.

Над островом поднялись два золотых блика.

Они были быстрее коня, и я это поняла сразу: Эреб пытался удержать тело, что едва не валилось из-за перепуганного существа, которого от паники мотало из стороны в сторону. Он то проваливался вниз, то рвался вверх, тяжело загребая крыльями, и тело на его спине сползало то на один бок, то на другой. Эреб кричал ему что-то, но конь не слушал, да и не мог понять.

— Вы так не справитесь! — крикнула я травнику, летя как можно ближе. — У тебя остался шлем — надень его!

— Тогда ты станешь единственной целью! И вряд ли шлем способен укрыть нас всех разом.

— Нужно хотя бы попробовать! Я быстрее них — справлюсь! — Я улыбнулась ему ободряюще, сама не веря ни единому своему слову. — Скорее же!

Времени спорить не было, поэтому он согласился быстрее, чем я ожидала.

— Если будет нагонять — пикируй, сможешь оторваться! — давал он инструкции, доставая шлем наспех одной рукой, одновременно пытаясь удержаться другой. — Тяни время. Я что-нибудь придумаю.

На этих словах он исчез вместе с конем.

Сработало! Я обернулась через плечо и увидела, что горгона, шедшая за ним, потеряв цель, заложила круг и повернула ко мне, а вторая уже нагоняла сверху. Они обходили меня с двух сторон, отрезая пути, и очень скоро я поняла, что я переоценила свои силы.

Я не была быстрее них, сандалии несли меня как и прежде, но с каждым взмахом ноги наливались тяжестью, словно я не летела, а бежала в гору, и я вспомнила, как вымачивали они меня еще в первый раз, когда я уходила из дома. Но эти двое казалось не уставали вовсе, они даже не торопились — просто летели за мной, как за раненым зверем, ждут, когда я выдохнусь.

Я спикировала, как он велел, и выиграла немного времени. Потом еще раз, но уже не так успешно.

Паника стала накрывать меня, когда впереди воздух дрогнул, и из пустоты возникли конь и Эреб верхом на нем, державший в руках шлем.

— Лови! — крикнул он и швырнул мне что-то на шнурке.

Я была не способна что-то понять в этот миг — только видела его лицо, бледное и напряженное, и амулет, летящий ко мне по дуге. Я протянула руку, пытаясь поймать и отвлеклась.

Это мгновение меня и подвело.

Не увидела, как это произошло, лишь услышала свист — совсем близко, — и в следующий миг мое левое плечо рвануло от боли так, будто в него вошли три раскаленных прута. Я никогда прежде не испытывала подобной боли, даже на той скале, когда цепи стерли мне запястья до мяса. Я закричала, а мой крик унес ветер. Меня отбросило вбок, в глазах потемнело, уши заложило, а амулет прошел мимо моих пальцев.

Не помню, как я успела это сделать, но я извернулась и поймала его уже под собой, у самых ног, одной рукой, другой прижимала сумку к израненному плечу, которое при каждом движении изнывало так, будто туда вбивали гвоздь.

— Надень! — донеслось сверху. — И улетай немедленно!

Кое-как надев его дрожащей рукой, амулет лег мне на грудь, еще теплый от его тела.

И мир рванулся назад.

Невозможно описать это как следует — все, что было далеким, оказалось близким, ветер сделался плотным и от скорости перекрывал мне духание, а обе горгоны, дышавшие мне в спину только что, вдруг остались позади, уменьшаясь так быстро, будто это не я летела, а кто-то тянул их от меня прочь. Я обернулась и успела увидеть, как Эреб надевает шлем и исчезает вместе конем и телом, и все это произошло на одном моем выдохе.

— Эреб! — крикнула я.

Он не ответил. Что ж, подумала я, пусть уносит ее. Он сделал все правильно: пусть улетают, а я уж теперь сумею уйти от кого угодно.

Я летела и летела, берег уже показался темной полосой на востоке, и я даже засмеялась от радости. Но потом я опустила глаза и увидела, что левая сторона у меня вся мокрая, хитон на боку темный, а с локтя капает и капли уносит ветром.

Три уродливые полосы теперь были на моем плече, которое я обнажала на пирах, потому что мать говорила, что такие красивые плечи прятать нельзя.

А раны были так глубоки, что, кажется, даже обнажали кость. У меня останется отвратительный шрам.

Не чувствуя боли, я развернулась.

Не знаю, что на меня нашло, но при осознании, что я, получив такую рану, убегаю, даже не попытавшись отомстить… Они изуродовали меня, едва не убив и после будут спокойно жить дальше свою жизнь? Эти мерзкие чудовища поплатятся за это, им не сойдет это с рук. Эта злость распаляла меня, двигала вперед, не позволяя ни единому сомнению остановить меня.

Я обнаружила их все еще кружащими над тем местом, где они потеряли меня, змеи на их головах метались, отыскивая след. Я зашла с той стороны, откуда светило солнце, и на подлете, одной рукой держа голову Медузы, зубами сорвала с ее глаз повязку — узел Эреб затянул двойным, и я разорвала его вместе с тканью.

Ближняя обернулась на шум. Она успела увидеть меня и, кажется, даже удивиться — я разглядела ее лицо, оно было почти человеческим, во всяком случае в глазах промелькнула некая осознанность перед тем, как я поднесла голову Медузы к самому ее лицу.

Я не без удовольствия наблюдала, как ее крик от ужаса перешел в стон и оборвался посреди звука, будто его перерезали. Трепыхающиеся крылья окаменели, как и все ее тело, и тяжелым камнем полетело вниз, ударившись о воду далеко подо мной.

И в этот же миг вторая горгона, ставшая свидетельницей смерти своей сестры, яростно рванула вниз и повисла над водой. Не теряя времени, я, превозмогая боль, летела все дальше, видя спасительную кромку земли. До меня донесся крик — не такой как прежде, а короткий, отрывистый, похожий на вопрос. Потом еще один. Отчаявшееся чудовище не дождавшись ответа развернулось и полетело в сторону своего острова, тяжело, низко над водой, а я смотрела ей вслед и чувствовала, как расплывается у меня по лицу глупая, совершенно счастливая улыбка.

Струсила, подумала я.

Обратно летела я уже плохо. Амулет нес меня, а я его почти не чувствовала: руки сделались чужими, в ушах шумело, а сама я будто потерялась во времени. Голову я сунула в сумку не глядя и прижала к груди окровавленной рукой.

Берег был уже близко, когда я увидела, что навстречу мне идет конь. Он летел на спуск, с телом на спине, и Эреб сидел на нем — шлема уже не было, так что его увидел бы всякий. Но он хотел, чтобы его увидела я.

Мы летели навстречу друг другу, и он что-то кричал мне, но за ветром и за шумом в ушах я не разобрала ни слова. Так, бок о бок, мы и шли к берегу — я вниз по косой, потому что держаться выше уже не могла, а он следом, и я слышала, как хлопают крылья коня у меня за спиной.

Я не успела приготовиться к тому, как песок ударил меня по ногам. Я упала на колени, потом на бок, и сумка выкатилась у меня из рук. Конь сел рядом так тяжело, что песок едва не полетел мне в лицо, и сразу подогнул передние ноги, а тело Медузы съехало в его спины и легло на берегу, и ее связанные руки тут же снова принялись шарить по песку, туда и обратно.

Какое-то время не было слышно ничего, кроме шума моря и нашего дыхания.

Эреб сел рядом, уронив руки между своих колен. Волосы у него стояли дыбом, щека была слегка рассечена, но он не обращал внимания на это. когда же он успел пораниться?

— Улетели, — сказал он наконец.

— Одна, — поправила я. — Одна улетела, вторая уплыла.

Он посмотрел на меня, потом на море. И засмеялся.

Я никогда прежде не слышала, как он смеется, — за все дни пути он только и делал, что усмехался, хмыкал, улыбался краем рта, а смеха я не слышала ни разу. Смеялся он некрасиво, взахлеб, запрокидывая голову, как смеются мальчишки в нашем дворе, когда им велят замолчать, а они не могут.

И я засмеялась тоже.

По правде, ничего смешного не было. Совершенно ничего — ни в том, что меня чуть не растерзали горгоны, ни в том, что рядом со мной лежало безголовое тело, руки которой все никак не могло найти свою голову, ни том, что лететь нам еще неизвестно куда и сколько. Но остановиться никто из нас не мог, и стоило одному из нас затихнуть, как другой начинал снова.

—Ты бы видел ее лицо, когда я вернулась, — выговорила я и тут же снова согнулась от смеха. — Она…обернулась на меня…и так посмотрела…удивилась!

— Зачем ты вообще к ним вернулась? — и сам засмеялся прежде, чем договорил, так что вопрос вышел никакой, и ответа ему, кажется, не было нужно.

Я хотела было сказать что-то еще. Я помню, что оно казалось мне тогда самым важным на свете, — и не успела, потому что он вдруг замолчал.

Он смотрел на мое плечо.

Смех оборвался у нас обоих и я опустила глаза, посмотрев туда, куда он: вся левая сторона у меня была мокрая и темная, хитон прилип к боку, песок подо мной набух и почернел, и я как-то отстраненно подумала, что натекло ее уже порядочно.

Эреб рванул на себе подол своего хитона. Я слышала, как трещит ткань, и следила, как он рвет ее на полосы — быстро, молча, не поднимая глаз, и отчего-то мне захотелось сказать:

— Не порти свою одежду… У тебя ведь больше нет.

Он не оценил шутку.

Приподнял мою руку, и я бы закричала, если бы хватало сил, а так оставалось только шипеть сквозь зубы. Руки у него были в моей крови по самые запястья, и почему-то меня это совсем не испугало — напротив, мне сделалось так спокойно, как было в детстве, когда кормилица растирала мне разбитые колени и ворчала, а я знала, что теперь все будет хорошо.

Шум моря отдалялся от меня, а над собой я лишь размыто видела белую морду коня, опущенную низко, и рыжие волосы, заслонявшие мне солнце.

— Жаль только, шрам останется, — последнее, что прошептала я, прежде чем мир погрузился во тьму.

Глава 7. Пробуждение

Медуза.

Снова тот же самый кошмар. Посейдон, повелитель морей, закрывает мне путь из храма Афины, где я, искавшая спасения, загнана в угол и жестокого взята прямо на алтаре богини, служение которой я посвятила всю свою жизнь. Ни слезы, ни мольбы, ни то, что мы оскверняем святилище, не останавливают жесткого бога. Сопротивляться уже не было ни сил, ни воли, и я просто ждала, когда все закончится, а в душе молилась, чтобы Афина Паллада спустилась с Олимпа и помогла мне, верной своей жрице, чтобы остановила это безумство. И она появилась — как я думала, чтобы избавить меня от этого кошмара. Но богам неведомы жалость и сострадание к людям; она лишь покачала головой на увиденное и произнесла:

— Дядя, ты так и не смог усмирить свою обиду? Никак не можешь принять, что Афины теперь мои? Этот способ выразить протест отвратителен. — Она поморщилась так, будто увидела мерзкую жабу или таракана, — не более.

Он слез с меня, закончив свое отвратительное действо, и как ни в чем не бывало поправил одежды.

— Моя обида на то уже давно в прошлом, Афина, — усмехнулся он. — Просто твоя жрица слишком прекрасна. Не смог удержаться.

Гнев моей богини заполонил всю залу. Я отползла к углу, уходя в тень и прикрывая обрывками одежды свое тело и кровь, что понемногу переставала стекать по моим бедрам.

— Я поговорю о твоем поступке с отцом! Ты не смеешь так поступать в моих храмах!

Он лишь довольно рассмеялся, мягкой подступью подошел ко мне, погладил по голове и, приподняв мое лицо, впервые за все это время взглянул в мои глаза. Не знаю, что он в них увидел. Я старалась отвести взгляд от стыда, от униженного положения, в которое он меня поверг; у меня не было сил смотреть в божественные золотые глаза повелителя морей, и хотела лишь, чтобы он поскорее ушел. И через мгновение это и произошло. Через мгновение это и произошло: его не стало, и я осталась наедине с той, кому прежде была готова отдать свою жизнь.

Я подползла к ее ногам. Говорила, что звала ее, что не переставала звать ни на миг, что не хотел этого, что ни в чем не виновата. Я сама слышала, как жалко звучат мои слова со стороны. Афина смотрела на меня сверху вниз, и в ее лице не было ни гнева, ни жалости, только холодное, брезгливое внимание, будто перед ней лежала не жрица, служившая ей с самого детства, а пятно на мраморе, которое теперь придется оттирать.

— Ты осквернила мой алтарь, — сказала она. — И должна понести наказание.

Я не сразу поняла ее слова. В этот момент что-то шевельнулось у меня в волосах: холодное, склизкое и…живое. Оно скользнуло по виску, потом по шее, за ним еще одно и еще, и в тишине храма раздалось шипение.

***

Этот сон снился мне по кругу снова и снова, пока в какой-то момент я не провалилась в пустоту, после которого я наконец услышала знакомый шум океана. Но пахло здесь иначе, чем пахло у нас: не гнилым деревом разбитых кораблей, и не камнем, раскаленным добела, а нагретым песком, смолой и обильным запахом зелени, которой было сложно найти на нашем острове. Сквозь веки я почувствовала тепло солнца, но свет так и не пришел: глаза мне закрывала какая-то ткань. Я резко очнулась и попыталась встать, узнать, кто это осмелился помешать мне, но запястья мои оказались крепко стянуты веревкой, и меня мягко уложили обратно, а чей-то приятный женский голос — тихий, с хрипотцой, как будто каждое слово давалось с трудом, — велел мне лежать.

— Ты еще не пришла в себя, раны еще не затянулись, полежи. А глаза нам пришлось тебе перевязать, чтобы ты ненароком не превратила никого в камень, уж прости.

Я так долго не слышала человеческого голоса, который так мягко обращался бы ко мне, что от изумления послушно легла обратно. Попыталась спросить, кто это и где я, но из горла лишь вырвался страшный свистящий хрип. Я в ужасе хотела потянуться к горлу, но обнаружила, что они связаны, а тяжелые руки крепким хватом удерживали меня успокаивающем жесте.

— Не надо, — раздался рядом со мной голос их обладателя. — Связки еще не срослись. Дай им время.

Он был совсем молод, этот голос, моложе, чем хотел казаться. Спокойный, ровный, но спокойствие было натянутым как тетива.

— Она не агрессивна — это хороший знак. Можно развязывать.

Змеи на моей голове подняли головы и замерли, глядя на него сквозь мою слепоту.

Пропитанный травами, дымом, чужой кровью и чем-то еще очень знакомым, едва уловимым, он распустил узел на моих запястьях быстро и осторожно, почти ни разу не задев кожи, и путы мои соскользнули на песок. Он пах подобно воздуху перед грозой, когда небо наливается свинцом, а ветер вдруг стихает, будто кто-то затаил дыхание. Я, жившая у моря столько лет, знала этот запах лучше, чем что-либо. Но никогда так не пахло от человека.

— Значит, правду говорят, что ты все понимаешь, — сказал он, и в голосе его я сразу распознала облегчение. Он присел рядом с ней, почувствовала, как коснулся девушки. — Когти хоть и прошли до кости, но с моей настойкой заживление ускорится. — Я пыталась понять, о чем он говорит, обращаясь к девушке. — Но крови ты потеряла столько, что настойке понадобится не одна декада, если только раньше не начнется горячка. А горячка уже началась.

Он замолчал. Говорил ли он обо мне или о ней?

— Нам надо попробовать этот способ.

— Так скорей же, — нетерпеливо прохрипела обессилевшим голосом девушка. — В груди все дрожит.

Он вынул пробку. Я сразу узнала этот запах — моя кровь. Змеи разом повернулись к сосуду, все до одной, настороженно наблюдая за каждым его движением, и одна из них тихо, почти жалобно зашипела.