По ту сторону Олимпа

Лейла Мазиева

По ту сторону Олимпа

Глава 1. Жертвенный алтарь

Андромеда

Смех, громкие возгласы, пожелания благословения, стук переполненных бокалов — все смешалось в большом зале, где горящие факелы коптили высокий потолок, а по мраморному полу от пролитого вина расползались липкие пятна. Кто-то уронил пустой кубок, и звон меди перекрыл гул голосов, не сумев заставить их умолкнуть. Даже стены, казалось, потемнели от чужих голосов, от запаха пота и кислого вина, от того, что никто здесь не знал, куда поставить ноги, не задев чужого грязного плаща. Теперь все ощущалось чужим, будто всех этих многочисленных шумных мужланов и не должно было быть здесь. Впрочем, так и было: по моему мнению, которого никто за сегодня ни разу не спросил, их действительно стоило бы прогнать, одарив подарками за спасение нашего царства. Но мои родители решили знатно расщедриться. Ведь подарком была я.

Из всех, кто пировал сегодня в этом зале, не хватало лишь одного - Кассиана. Не потому, что забыли пригласить: просто до Афин весть попросту не успела долететь. Наверняка он сейчас сидит за свитками с законами или спорит с каким-нибудь философом, даже не подозревая, что я выхожу замуж, а трон, который прочили ему еще с рождения, сегодня достался чужаку.

— О великий сын Зевса и прекрасная царевна Андромеда! Я принес жертву на алтарь Великой Геры, чтобы даровала она вам свое благословение! — ну надо же, как расстилается наш советник перед Персеем, а ведь когда-то прочил меня за одного из своих сыновей. — Да дарует она вам многочисленных сыновей и дочерей, что своей силой и мудростью будут прославлять имя Зевса! — он даже ни разу не взглянул на меня, так старается выслужиться. Если будет продолжать так низко кланяться в его-то возрасте, то однажды не разогнется.

Его заискивающая речь была прервана резким одобрительным воскликом сидящего рядом моего новоиспеченного мужа, а затем с готовностью подхвачена всеми его друзьями. Опять звенели бокалы, разливалось вино, а у меня из головы не выходила одна мысль: как же так резко все изменилось в моей жизни и как мне с этим справиться. Меня все еще окутывал тот самый страх перед неизбежностью быть поглощенной чудовищем. Это чувство тяжестью в животе напоминало о себе. Я отхлебнула вина, пытаясь снять с себя липкое ощущение слабости, но оно лишь обожгло горло, ненадолго сбив эти мысли. Я уже почти была готова отпустить, наконец, мысль о том, как несправедлива моя судьба, и спокойно принять смерть, когда появился он: знаменитый Персей — убийца Горгоны. Он подоспел очень вовремя, чтобы вытащить меня из цепей и сразу надеть другие. Я посмотрела на него — темные длинные волосы обрамляли его лицо, иногда спадая на глаза. Но несмотря на широкую улыбку, взгляд его оставался холодным, как у торговца, оценивающего товар. Под его взглядом я особенно ощущала тяжесть золотого ожерелья, которое холодило ключицы подобно ошейнику, что не успел нагреться от кожи. Сильный, смелый, любимец богов — а сейчас еще и с упоением пересказывающий историю моего спасения, задерживаясь на каждой подробности схватки так, будто чудовище погибало заново всякий раз, когда он открывал рот.

— Мне, сыну Зевса, неведом страх! Этим мечом, даром Гермеса, я отсек голову Медузе — этим же мечом я вспорол живот Посейдонову чудовищу! А Афина вела мою руку, которая ни разу не дрогнула. — он на мгновение замолчал, наслаждаясь тем, как гости разразились новым взрывом восторга. Некоторые даже вскочили с мест, поднимая высоко кубки и чествуя его. Затем он повернулся ко мне, будто вспомнил, что сегодняшний пир посвящен не только ему. — А эта прекрасная женщина…вплетена в мою судьбу Мойрами. Сам ясновидец Аполлон предсказал мне это.

Разумеется.

Если верить Персею, боги не просто наблюдали за его жизнью — они по очереди устраивали её, лишь бы однажды вручить ему меня.

Гордость Персея была такой густой, что, казалось, затмевала даже терпкий запах вина, жар факелов и гул пирующих.

Мне было довольно тяжко находиться в этом месте, а нескончаемый шум вызывал головную боль. Я ловила себя на мысли, что считаю мгновения до конца этого бесконечного дня, надеясь наконец остаться в тишине.

Но мечта была слишком далека от реальности. Ведь как только пиршество закончится, Персей наверняка захочет остаться наедине со мной — со своим долгожданным трофеем, заслуженным подарком. От одной этой мысли внутри поднималась вязкая усталость. Казалось, этот пир никак не хотел закончиться, а впереди меня еще не скоро ожидало облегчение, а лишь очередная роль, которую предстояло терпеливо сыграть.

В такие минуты я по привычке искала брата взглядом — будто он всё еще мог сидеть где-то за этими столами, наблюдая за происходящим балаганом с обычной своей холодной насмешкой. Он всегда умел смотреть на любую катастрофу так, будто это просто плохо решённая задача — для которой достаточно подобрать верный подход. Сколько раз в детстве я прибегала к нему за спасением, натворив очередных глупостей из любопытства, и он неизменно находил способ вывести меня сухой из воды, ничего не рассказывая родителям. Теперь же спасать было нечего — только сообщить, что спасать больше и незачем: трон, который должен был достаться ему, за один вечер перешел к чужому человеку. Мы не виделись уже несколько лет — с тех пор как он отправился в Афины постигать риторику и законы государства, которым он должен был однажды править. Знает ли он уже, что от этого будущего ничего не осталось? И что он почувствует, когда узнает: гнев, облегчение, а может, то самое спокойное смирение, с которым он всегда встречал любые повороты судьбы.

Мои размышления неожиданно прервал доносящийся снаружи шум — топот многих ног, звон оружия, чей-то окрик. Гул за столом стих. Персей поднялся первым, за ним — мой отец и ещё несколько мужчин. Я же осталась сидеть, хоть и было любопытно узнать, кто осмелился вторгнуться на наш праздник.

Двери громогласно распахнулись.

— Молва о великой свадьбе идёт по всей Эфиопии! Что же ты, мой славный брат Кефей, не удостоил меня приглашением?

Я узнала этот голос — дядя Финей. Он вошёл в зал, и за его спиной сомкнулись ряды воинов. Удивительно много воинов для светского визита.

Отец заторопился навстречу:

— Брат мой, не хотел обижать тебя. Но раз ты здесь — проходи.

— Проходить? — Финей усмехнулся и обвёл взглядом гостей. — Я пришёл не пировать. Ты обещал мне свою дочь в жёны, Кефей. Или забыл?

Отец побледнел, явно растерявшись. Он не очень любил конфликты и предпочитал избегать их всеми возможными способами. Но меня больше удивило сказанное… Меня собирались сделать невестой моего дяди? Я лишь слабо ухмыльнулась, понимая, что моя судьба решалась еще до того, как в нашей жизни появился Персей. Кто-то из гостей за моей спиной так и замер с занесённой в воздухе чашей, не решаясь ни выпить, ни отставить её обратно. Я же осталась сидеть, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Мой муж вышел вперёд. Не спеша, как выходит хозяин встречать незваного гостя, который ещё не понял, что его не ждали.

— Финей, — произнес он. Голос его был спокоен, почти ленив. — Где ты был, когда её приковывали к скале? Где ты был, когда чудовище разевало пасть?

— Я...

— Ты не пришёл. А теперь ты здесь, врываешься в мой дом и требуешь то, что принадлежит мне.

Финей побагровел:

— Ты — мальчишка! Ты обвесился дарами богов и думаешь, что это делает тебя героем? Я пришёл за своей невестой, и ты мне её...

Персей не дал ему договорить. Он запустил руку в мешок, что висел у пояса, и вытащил голову. Все замерли.

Голова Горгоны. Змеи, свисающие мёртвыми прядями. Глаза скрыты плотной повязкой. Так вот оно — то чудовище, убийством которого он так бахвалился? Я, признаться, ожидала чего-то более…устрашающего.

— Ты знаешь, что это? — спросил Персей. Вопрос был тихим, но в тишине зала он прозвучал как удар.

Финей отшатнулся. Его воины попятились.

— Это Медуза. Та, что обращает в камень одним взглядом. Я отсёк ей голову вот этой рукой.

Он помолчал, давая им рассмотреть её.

— И если ты думаешь, что я не применю её против жалкого смертного, который осмелился выступить против меня, любимца богов…

Его пальцы сомкнулись на повязке.

— Закройте глаза, — бросил он своим, глядя в сторону.

И сдёрнул ткань.

Я не успела ни зажмуриться, ни отвернуться. Просто застыла, глядя на лица воинов Финея. Они менялись мгновенно — крик застывал на губах, ужас замирал в глазах, руки, тянувшиеся к мечам, превращались в камень. Через три удара сердца в зале стояли статуи.

Финей упал на колени. Он единственный успел заслониться — локтем, плащом, не знаю. И теперь смотрел на своих мёртвых людей и не мог вымолвить ни слова.

Персей подошёл к нему. Встал над ним, держа голову Медузы на уровне его лица.

— Ты просил пощады? — спросил он. — Проси.

— Пощади, — прошептал Финей. — Я ошибся. Я признаю...

— К сожалению для тебя, уже слишком поздно. Ты расстроил мой праздник, расстроил мою невесту, пытался опозорить сына Зевса… — он наклонился ниже. — За такое не прощают.

И повернул голову Медузы так, чтобы Финей заглянул ей прямо в глаза.

Я услышала, как мать всхлипнула где-то позади меня. Отец отвернулся к стене. А я смотрела на статую, которая только что была моим дядей, и чувствовала, как что-то ледяное растекается по телу. Теперь я точно осознала, какой будет моя жизнь и что значит быть женой героя.

Персей же обернулся ко мне и сказал, почти весело:

— А теперь продолжим праздновать. Слуги, уберите здесь!

Глава 2. Клинок в приданное

Андромеда

Я не могла отвести взгляд от каменной фигуры Финея — он так и стоял на коленях посреди зала, с протянутыми руками и лицом, навеки застывшим в мольбе. Персей велел оставить его в центре зала, якобы в назидание остальным — нельзя нарушать законы гостеприимства. Но было очевидно, что этим он всего лишь хотел унизить нашу семью еще сильнее: указать нам наше место. Меня замутило — не столько от вида камня, сколько от мысли, что мгновение назад это лицо было живым. Пальцы, все еще сжимавшие кубок, похолодели, и я до боли впилась ногтями в бронзу, лишь бы унять дрожь в руках.

Слуги сновали по залу с тряпками, оттирая темные пятна на плитах — там, где рухнули не устоявшие на ногах воины Финея, застигнутые превращением на бегу. Один из осколков лежал совсем рядом с моей ногой: то, что раньше было рукой, все еще державшей меч. Из одной из трещин — там, где было плечо, — сочилась кровь. Густая, медленная, будто камень не сразу понял, что тело внутри него уже мертво.

Музыка стихла еще в тот момент, когда Персей достал голову Медузы, и не сразу вернулась — авлет опустил флейту, не решаясь заиграть, и когда все же начал, звук вышел неровным, слишком тихим для свадебного пира. Гости обходили Финея по широкой дуге, будто боялись, что камень заразен. Говорили друг с другом чуть громче обычного, силясь заглушить неловкую тишину весельем, в которое никто до конца не верил. Кто-то предложил тост за молодых слишком поспешно, слишком звонко — и тут же на него зашикали, как если бы он сказал непристойность.

Я перевела взгляд на мать. Она ярко улыбалась гостям, поправляя диадему непослушными, чуть дрожащими пальцами — единственное, что выдавало ее напускное спокойствие. На миг наши взгляды встретились. Ее улыбка не дрогнула, но глаза сказали яснее любых слов: не смей все испортить сейчас. Я отвела взгляд первой — мне не хотелось на нее смотреть.

Я нашла глазами отца. Он сидел, вперившись в противоположную стену, точно она могла подсказать ему, как пережить этот вечер. Рука, сжатая в кулак, лежала рядом с нетронутым кубком вина, будто он боялся, что и оно сейчас обратится в кровь, как то, что вытекало из осколков воинов его брата.

Персей же улыбался так, будто только что съел кого-то и облизнулся. Еще бы, он ведь только что показал всем, что никто из нашей семьи здесь больше не имеет власти. Мой муж, герой, спаситель. Я не могла отрицать, что он был красив. Темные волосы падали на плечи, а резкие скулы переходили в твердую челюсть. Во всем облике чувствовалась божественная кровь, но его красота была как отполированный меч: смотреть приятно, а прикасаться не тянет. Что-то в его речах, его смехе, в том, как он обходил каменного Финея, заставляло меня сжиматься изнутри. Но я не боялась его, а скорее понимала, какой теперь будет у меня жизнь.

Слуга, разливавший вино, случайно задел локтем его чашу, та качнулась, едва не упав. Персей даже не повернул головы.

— Еще раз так сделаешь — окажешься рядом с ним, — он кивнул в сторону статуи Финея, не отрываясь от разговора с соседом по столу.

Слуга побледнел и отступил, кланяясь.

Наблюдая за этим, я залпом осушила кубок и резко встала.

— Пойду подышу, — бросила я в его сторону, не заботясь, услышит ли.

Он посмотрел на меня так, будто я испортила ему ужин.

«Наверняка ждал, что я весь вечер буду висеть у него на шее от радости, хах!», — мелькнуло в голове. Я усмехнулась про себя и вышла.

***

На балконе пахло морем — солью, водорослями, далёким штормом. Этот запах я помнила с детства. Луна серебрила черепичные крыши города и мерцающую кромку воды там, вдали. Мрамор перил холодил ладони — приятный контраст духоте зала, который я оставила позади. Снизу, из сада, тянуло смолистым ароматом кипарисов, а где-то в темноте не умолкали цикады — их треск сливался с ровным безучастным шумом прибоя. У подножия дворца, едва различимая, чернела та самая скала. Странно было смотреть на нее теперь — просто камень среди волн, ничем не примечательный при звездах, — и вспоминать, что совсем недавно я стояла там, прикованная цепями, ожидая, что меня сожрут заживо.

Я вдохнула глубоко, потом ещё раз. Гул с торжества едва доносился до этого места, и я могла, наконец, насладиться тишиной. Здесь, в темноте, под звёздами, я могла остаться наедине со своими мыслями. При других обстоятельствах я бы была на празднике до самого утра, танцуя и веселясь, пока не свалюсь с ног, но сейчас я не хотела никого видеть, не хотела слышать мелодию авлоса, с вплетенным в нее незамолкаемым смехом. Мысли о том, что я просто терплю все, что со мной происходит и я даже не предприняла ни единой попытки воспротивиться этому, не давали мне покоя. Почему я должна терпеть и улыбаться, если я — царевна Кефейская? Царевна, которую сначала принесли в жертву чудовищу, а как не удалось скормить ему — отдали герою. Отдали первому попавшемуся, как амфору масла, как отрез ткани. Бери, спаситель, ты заслужил. А я за все это время не сделала ничего…

Что ж, с отцом говорить бесполезно. Я вспомнила, как днем пыталась поймать его взгляд, перед самой церемонией — а он смотрел мимо, на алтарь, на жрецов, куда угодно, только не на меня, будто я уже перестала быть его дочерью и стала частью обряда. Мать — та весь вечер сияла, я слышала, как она шепотом хвасталась соседке по столу, что теперь ее внуки будут внуками самого Зевса. С Персеем я и вовсе не видела смысла: он весь вечер словно пробовал зал на вкус, наслаждаясь тем, как перед ним склоняются, — такому не нужна моя откровенность, ему нужно мое восхищение.

Я стиснула холодный мрамор перил.

Может стоит перестать терзать себя и принять такой подарок судьбы? В конце концов он красив, он герой и многие женщины мечтали бы оказаться на моем месте и получить такого мужа. Рожать ему сыновей, блистать на пирах и войти в память людей как жена великого Персея.

Но внутри меня бушевало какое то чувство непокорности и я не могла…

Я не успела понять, что именно, потому что воздух вокруг сгустился, как он сгущается перед грозой. Пламя ближайшего факела вдруг качнулось и вытянулось, будто кто-то потянул его за собой. Воздух наполнился божественным присутствием. В детстве я чувствовала его однажды и теперь узнала сразу. По коже побежали мурашки, будто кто-то провел ледяными пальцами вдоль позвоночника, и на один короткий вдох я забыла, как дышать. Тело откликнулось раньше разума — колени подкосились сами, и я оказалась на полу прежде, чем успела осознать, что делаю.

Она стояла в нескольких шагах от меня — высокая, златовласая, в одеянии из ткани, которая не могла быть соткана человеческими руками. Ее лицо было прекрасным и в то же время пустым, как мраморная маска.

— Поднимись, Андромеда, дочь Кефея, — голос ее сквозил холодом, но не был злым, а скорее оценивающим.

Я поднялась и заставила себя посмотреть ей в глаза. Это было трудно — взгляд богини проходил насквозь.

— У тебя сегодня счастливый день, — произнесла она, и что-то в ее тоне царапнуло. — но для той, кто выходит замуж за сына Зевса, ты не выглядишь довольной.

Я отвела взгляд, пытаясь промолчать, решив, что на сегодня мне уже было достаточно тех, кто влезает в мою жизнь. В душу свою пускать никого я не собиралась. Пусть мое молчание расценит как скромность.

— Я получила вашу жертву. Хороший бык. — Она умолкла, разглядывая меня. — И я пришла благословить невесту.

Я не проронила ни слова. Гера — а это была она, я узнала её по павлинам, вышитым на подоле, — обошла меня по кругу оценивающе разглядывая меня, как покупатель обходит лошадь на рынке.

— Понимаю, почему Персей не смог устоять перед тобой, — продолжила говорить она. — Но помимо красоты, я вижу в тебе ум. Ты своенравна и непокорна.

— Я просто устала, госпожа. Трудный день.

— Трудный день, — повторила она. — Да, сегодня все разговоры на Олимпе о бедах, что наслал на ваше царство Посейдон. Но разве Персей не полюбил тебя, не спас тебя от плачевной участи? Разве не об этом мечтает каждая девушка Эллады?

Был в ее словах подтекст, который я не могла разгадать до конца, но что-то подсказывало мне: она здесь не ради меня. Ей зачем-то нужно меня разговорить.

— Я благодарна за спасение, — сказала я осторожно. — Но этого брака я не выбирала.

Гера чуть приподняла бровь.

— Ты честна. Среди смертных это очень редкое качество.

— Не смею лгать тебе, госпожа. — без труда изображая полную покорность, ответила ей то, что она хотела услышать.

Она вдруг улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ. Улыбка вышла странной, ведь понимание, которое она скрывала под ней, не имело доброжелательности. Но мне было достаточно удовлетворения, которое она получила с моим ответом.

— Мой муж, — сказала она, и слово «муж» прозвучало как ругательство, — часто дарит смертным женщинам свою... благосклонность. И плоды этой благосклонности бегают по всей Элладе, называя себя героями.

Я замерла, внимательно внимая откровение, на которое она наконец решилась. Она говорила о Зевсе, о его любвеобильности, что была известна даже смертным. Открыто говорила о своем отношении к бастардам вроде Персея, что не могло не вызвать внутреннего ликования.

— Персей — один из них, — продолжила она. — Сын моего мужа. Герой и красавец. И он взял тебя как награду так же, как и мой муж когда-то брал других.

Я не знала, что отвечать. Гера смотрела на меня, и в её глазах я увидела что-то очень древнее, что-то очень личное.

— Знаешь, почему я здесь? Я хотела посмотреть на женщину, которую мой муж одобрил для своего отпрыска. Из любопытства. Из личного, если можно так выразиться, интереса.

Она замолчала, прислушиваясь, как где-то внизу плещется море.

— Но ты не похожа на вещь, — сказала она наконец. — У тебя есть воля. Ты ведь ее чувствуешь? Это чувство не дает тебе предаться жалкой радости празднику в твою честь?

Я вспомнила тот крик внутри, который твердил «нет». Но нельзя доверять богам, это могла быть проверка и тогда каждое мое слово обернется против меня.

— Вижу, что я права, дитя… — Она коснулась моего плеча — лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Вижу, что ты не похожа на других смертных дурочек. Так не дай же им отнять у тебя свободу. Люди без воли принимают судьбу безропотно. Герои — пишут её сами. Но женщинам приходится быть вдвое сильнее — и героев, и богов, — она склонила голову, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на голод. — Особенно когда речь о крови моего мужа.

Она отстранилась, и в её лице снова мелькнуло что-то неуловимое — тень удовлетворения, которое вызывало во мне отторжение. Мне не нравилось, что она была права, но я вынуждена была это признать. И какие бы цели ни преследовала богиня семейного счастья своим появлением, то, что она говорила, уже прочно закрепилось в моем сердце твердым решением.

— Я благословляю тебя, Андромеда, дочь Кефея. Благословляю на любой твой выбор, что ты сделаешь. Твой ясный ум и твердое сердце подскажут что делать.

Она исчезла — просто перестала быть, и только холодок на плече напоминал о её прикосновении.

Я стояла на балконе и смотрела в темноту. «Ты не похожа на вещь». «Не дай им её отнять». Зачем она приходила? Чтобы поддержать меня? Чтобы насолить Зевсу через его побочного сына? Чтобы найти союзницу в своей вечной войне с мужем?

Я не знала и мне было все равно. Ведь впервые за этот бесконечный день я перестала чувствовать страх и пустоту. На это место пришла злость. Чистая, холодная, отрезвляющая злость.

Я не могла стоять на месте. Прошлась вдоль перил раз, другой, не замечая как сильно стискивала в кулаках ткань ненавистного хитона. На каменном столике у перил стояла позабытая чаша для возлияний — гостям полагалось выплескивать первую каплю вина богам, прежде чем пить самим. Я взяла ее и, глядя в темноту, вылила все содержимое через перила, в сад, одним движением. — Это вам, — прошептала я в пустоту, не зная, кому именно из богов адресую слова, — за все ваши дары.

Голос вышел ровным. Внутри все дрожало.

Тихие шаги за спиной заставили меня резко обернуться. Отец. Он замер у входа на балкон, не решаясь подойти ближе.

— Андромеда, — начал он и тут же замолчал, словно забыл, что хотел сказать дальше. В руках он держал шаль — мою, из тонкой шерсти, которую я обычно накидывала по вечерам.

— Отец.

— Здесь холодно. — он неловко протянул мне вещь, не приближаясь настолько, чтобы коснуться меня самому.

Я не шевельнулась, чтобы взять ее. Он положил шаль на перила рядом со мной и остался стоять, глядя куда угодно, только не мне в глаза.

— Оракул был ясен, — сказал он наконец, тихо, будто скорее оправдываясь не передо мной, а перед самим собой. — Или ты, или все царство. Я не мог выбрать иначе. Ни один царь не смог бы.

— Но ты мог прийти попрощаться, перед тем, как меня приковали к скале, — сказала я. — Или это тоже не смог бы сделать ни один царь?

Он вздрогнул, как от удара.

— Ни один царь, который не смог сделать ничего, чтобы спасти свою любимую дочь… — прошептал он.

Мы помолчали, слушая далекий шум волн.

— Я не прошу простить меня, — сказал он наконец. — Просто…будь счастлива. Хотя бы теперь. Прошу.

Он ушел, так и не дождавшись ответа — ссутулившийся, постаревший за один вечер на много лет. Шаль так и осталась лежать на мраморе.

***

Я вернулась в зал с прямой спиной и спокойным лицом. Не успела я сделать и десяти шагов, как мать поймала меня за локоть, сияя так, будто это она сама выходит замуж.

— Вот это другое дело, — прошептала она, поправляя мне выбившуюся из прически прядь тем же движением, каким недавно поправляла свою диадему. — Наконец-то ты ведешь себя как царевна, а не капризное дитя. Персею это понравится, вот увидишь.

Я улыбнулась ей в ответ — той же улыбкой, что берегла для всего зала этим вечером.

— Ты всегда знаешь, что лучше, мама.

Она просияла еще ярче, не услышав ни капли яда в моих словах, и потянула меня к столу, где слуги уже разносили миндаль и сушеный инжир — по обычаю, гостям полагалось осыпать ими новобрачных на удачу.

— Ну наконец-то, — Аглая стиснула мою руку, едва я села. — А то ты весь вечер вела себя так, будто тебя ведут на казнь, а не венчают миртом. Он ведь хорош собой, а? — Она бросила быстрый взгляд на Персея и захихикала. — Повезло тебе.

— Повезло, — эхом откликнулась я, наливая вина.

Она не заметила, как далеко это слово было от того, что думаю я. Никто не замечал.

Я залпом осушила свой кубок. В этот момент Персей оказался рядом. Ничего не говоря, я стала наливать вино и ему — не забыв о своем бокале.

— Что, воздух пошел тебе на пользу? — спросил он, принимая чашу из моих рук. В голосе слышалась легкая насмешка, будто мое бегство из-за стола было капризом, который он великодушно готов простить.

— Безмерно, — я подняла свою чашу, глядя ему прямо в глаза. — Ночь отрезвляет лучше любого лекаря.

Он усмехнулся, приняв мои слова за чистую монету — откуда ему было знать, что отрезвление, о котором я говорила, не имело никакого отношения к вину.

— Рад это слышать. За самую прекрасную девушку Эллады, — он подался ближе ко мне, поднимая чашу.