По ту сторону Олимпа

— Персей должен был возвращаться этой дорогой. Ведь он как раз летел с запада на восток, к нам, и нес окровавленную голову горгоны. Стало быть, из-за него все это произошло.

Сумка висела у меня на боку. Я взялась за нее и ощупала дно, провела ладонью по шву, затем еще раз, и только потом поняла, что кровь наверняка свернулась давно, еще до того, как я взяла ее.

Эреб ответил не сразу. Он поднялся, отряхнул ладони о колени и посмотрел туда, куда мы летели, — на запад, где земля уходила в мутную белесую полосу.

— Дальше будет хуже, потому что мы шли по следу с того конца, где кровь уже унялась.

Так и оказалось, когда чуть позже мы долетели до места, где трава кончилась совсем, и под нами лежала земля, по которой я бы не решилась ступить и в сандалиях: серая, растрескавшаяся, будто ее долго держали в огне и потом бросили остывать. Змей уже не было. Здесь вообще ничего не было. Не было ни травы, ни птиц, ни даже следов чего-либо живого, будто на этой земле никогда и не водилось ничего.

И от этого вида мне впервые захотелось, чтобы Эреб держал меня крепче. Он держал, чувствовал, что мне это необходимо. У травника оказались на удивление жесткие ладони, в мозолях. Неужто от ступки или ремня сумки? Но помимо этого они были цепкие и хваткие, совсем не такие, как мужчин, которых мне приходилось касаться прежде. Всю дорогу он нес меня на руках и за все это время ни разу не сказал, что ему тяжело. Прочие бы на его месте сообщили бы об этом трижды.

Мы спустились у реки. Она была узкая, а вода в ней казалось черной и тяжелой и уходила под скалу беззвучно, без всплеска, — я нарочно бросила в нее камешек, чтобы услышать, насколько глубоко она падает, но так ничего и не услышала. Туман висел над водой слоями, подобно развешенной сушиться ткани, и не двигался.

— Похоже мы нашли их, – завороженная атмосферой этого места проговорила я.

И хоть я была безмерно уставшей, но предвкушение вытеснило из меня все остальное. Мы вошли и сумрак сомкнулся за нами так плотно, как будто стены сами его и ткали. Холодный, сырой воздух оседал в легких и пах временем.

— Снова гости, — проскрежетало из темноты.

Глаза привыкли, и из мрака проступили три сгорбленные фигуры на каменных выступах, освещенные синим костром — он не был похож ни на что подобное, что я видела прежде. Слепым огонь ни к чему, значит, не для себя жгут. Одеты они были как девушки на выданье: тонкие хитоны в мелкую складку, пояса под грудью, на плечах застежки — все это может когда-то и было красивым, и, наверно, дорогим, теперь же выцвело до цвета пыли и висело на них, как на шесте в поле, которым птиц отпугивают. У каждой по паре пустых глазниц и один глаз на троих.

— Дай, — потребовала та, что сидела посередине. — Дай посмотреть.

Глаз пошёл по рукам медленно и бережно, как передают единственную ценность. Я шла сюда, ожидая увидеть жутких существ, а увидела трёх старух. Да, старше некоторых богов, слепые и делили один глаз на троих, но при всем при этом оставались обыкновенными старухами, каких я видела у нас на рынке, и плечи у меня опустились сами собой.

— Двое, — сообщила та, что завладела глазом. — Мужчина и женщина. У девчонки стать и порода, а у этого одежда простая, но душа тьмой пропитана.

Бросила напряженный взгляд на Эреба, который поймал его со сведенными бровями. Я впервые увидела, какое делается у него лицо, когда ему что-то не нравится: ни один мускул не двигается, только взгляд тяжелеет. Я и прежде понимала, что этот милый с виду травник не так прост и что-то таит, но, если говорить начистоту, именно этим он и был мне интересен. Человек без тайны подобен блюду без соли. Но нельзя, чтобы он видел во мне сомнения, потому я поспешила вернуть внимание к старухам.

— От него пахнет Гермесом, — принюхалась вторая. — Проводник мёртвых, вор и лжец. Ясное дело, что тьмой.

— Он не вор, — перебила я их, сама не зная зачем.

— А ты, стало быть, знаток богов, — усмехнулась третья.

—И сандалии то не его, — продолжила вторая, не поворачивая головы. — Совсем недавно они были на другом.

— Они мои, — раздраженно сказала я.

Старухи посмеялись над моей горячностью, но мне было все равно. Теперь все это принадлежит мне и не имеет значения, кто носил эти дары и как я их добыла. Тем более это не касается каких-то старых ведьм.

Глаз перешел дальше, и та, что получила его, наклонилась ко мне так близко, что я услышала, как скрипит у нее шея. Поморщилась.

— Вы посмотрите на нее, сестрицы. Маслами обмазана так, что кожа сияет. А волосы то какие мягкие…

— Пахнет молодостью, — согласилась первая. — Но ничего, скоро и она поймет, что это не навсегда.

— Я не боюсь старости, — соврала я.

Эреб смотрел в сторону, но я знала, что он прислушался. Мужчинам всегда интересно, когда говорят о женской красоте. Про старость мою я слышать не желала.

Шагнула вперёд, скрестив руки на груди, потому что не для того шла сюда столько, чтобы препираться с ними.

— Нам нужна дорога к горгонам.

— Одна горгона у тебя в сумке, наглая девица. Зачем тебе еще? — проскрипела первая, а две другие подхватили ее слова таким же скрипучим смехом.

— Это не ваше дело. Назовите цену сразу, я заплачу, и мы уйдём.

Молчание вышло такое глубокое, что стало слышно, как где-то в толще скалы капает вода.

— Торопится, — сказала третья.

— Все торопятся, — согласилась первая, забирая глаз.

— Тот, что был до неё, тоже торопился, и ничего, успел.

— Персей. Наслышана, как он с вами обошелся, — усмехнулась я. — Я так поступать не собираюсь и предлагаю честно. Так что не испытывайте мое терпение.

Они пожевали это — все три сразу, беззубыми ртами, и я не сразу поняла, отчего у них так свистит на вдохе, пока не разглядела, что зуб у них тоже один и ходит по кругу вместе с глазом. Мерзкое зрелище.

— Постойте-ка. — Третья потянула носом в мою сторону, и глаз в ее глазнице повернулся к сумке. — Пусть отдадут что-нибудь из того, что у нее там.

— Нет, — сказал Эреб.

Он сказал это быстро. Слишком быстро — раньше, чем я успела открыть рот, и я даже удивилась, потому что сумка была моя, значит и решать было мне. Впрочем, расставаться с дарами я и сама не собиралась, так что спорить не стала.

— Оставь, сестрица, — обратилась к ней вторая, толкая в бок. — А скажи-ка, девочка, стоит ли ещё храм на мысу? Белый такой, с красной крышей. Мы его помним.

— Какой мыс?

— Она не знает, — обрадовалась третья. — Слышите? Не знает.

— Стоит, — вмешался Эреб и все три головы повернулись к нему разом. — И крышу перекрыли не так давно. Черепицу возят с восточных мастерских, она темнее прежней, но лучше держит.

Старухи зашевелились и заскрипели, и я не сразу разобрала, чему это они так довольны.

— Гляньте на него, сестрицы, — проскрипела третья. — Врет! Думает, что умнее нас!

— Разве Гермес способен научить говорить правду? — загоготала вторая.

— Нет того храма уже несколько веков как, глупый, — сказала первая, после чего все втроем заполнили пещеру неприятным смехом.

Я посмотрела на Эреба — тот не переменился в лице, только желваки задвигались.

И все же мне понравилось, как он соврал. Спокойно, подробно, с этой черепицей из восточных мастерских — врет как те, кто делает это часто и хорошо. Чем-то напомнил мне Кассиана. Он один у нас во дворце так умел.

— Ты, — сказала первая, поворачиваясь к нему вместе с глазом, — как тебя зовут?

— Эреб.

Старуха замерла. Я успела досчитать до трёх.

— Гермес дал тебе это имя?

И вот тут он не ответил. Лишь стоял, растеряно опустив глаза, и в темноте казался совсем мальчишкой — хотя разница у нас едва ли в пару лет. Я знала его недолго, всего несколько дней, но за эти дни я успела понять, что мало что способно вывести этого юношу из равновесия. И тем удивительней, отчего он так замялся. Неужели никогда не думал, что Гермес мог дать ему новое имя? Он даже не помнит своего настоящего имени? Теперь я ждала его ответа вместе со старухами, но они решили продолжить.

— Пахнет тьмой, — сказала вторая куда-то в сторону, потеряв к вопросу всякий интерес. — Я так и сказала.

Глаз всё это время ходил по кругу, из ладони в ладонь.

— Андромеда, — сказал Эреб.

Он назвал меня по имени, я обернулась и увидела, что он стоит уже не там, где стоял, а ближе к выходу.

— Они пытаются тянуть время. Спроси у них цену, — сказал он.

Кассиан говорил когда-то, что тот, кто ждет, пока цену назовут ему, всегда переплачивает, и я решила назвать ее сама — тем более что я весь разговор смотрела на их выцветшие одеяния и на застежки, о которых они спрашивали чаще всего.

— Когда я вернусь в царство, я пришлю вам сюда все, что пожелаете. Ткани — настоящие, милетские, а не то, что носят у нас на рынке. Масла, гребни, зеркала, застежки, какие захотите. Вам ведь здесь ничего из этого не достать.

Они начали смеяться прежде, чем я договорила.

— Тряпками, — выговорила третья сквозь скрежет. — Она хочет купить нас тряпками.

— Зеркала, — простонала вторая. — Сама-то ты часто бы смотрела в зеркало имея лицо, подобно нашим?

— Истинно царская дочь.

Смеялись они долго, взахлеб, передавая друг другу глаз, чтобы каждая успела на меня посмотреть, и смех этот стоял в пещере так, что я слышала его сверху, с потолка пещеры. Я стояла, поглядывая на Эреба, что лишь напряженно не сводил с них взгляда и ждала, когда это кончится, потому что уйти сейчас значило признать, что меня высмеяли.

— Приходи обратно, — сказала первая, отсмеявшись. — Такова наша цена.

— И все? — удивилась я. — Зачем вам это?

— Просто приходи.

Я согласилась, не раздумывая. Дорога сюда заняла четыре дня, и обратный путь мой лежал совсем в другую сторону — на восток, к брату, если я вообще решусь к нему ехать, — а на запад, к краю земли, меня после этого не потянуло бы и на аркане. Мне даже стало их немного жаль. С меня взяли то, что ничего не стоило, и, судя по всему, взять больше им было нечего.

— Обещаю, — сказала я.

— Обещает, — проскрипела вторая.

— Все обещают, — согласилась третья.

— Эта вернётся, — сказала первая и отвернулась.

Я вышла бы оттуда бегом, потому то смеха над собой не выношу с детства. Но позволить себе уйти я не могла, потому и осталась стоять, выпрямившись, будто ничего не произошло, и ждала, когда мне уже назовут дорогу.

— Держи на закат, пока земля не кончится.

— Дальше вода, — сказала вторая. — Иди над водой, пока воздух не станет солёным дважды. Первый раз обманет.

— Как это — дважды?

— Так и станет. Первый раз обманет, — повторила она таким тоном, каким объясняют очевидное. Я раздраженно вдохнула воздух, поняв, что второй раз спрашивать бесполезно.

— Ветер там поёт, — сказала третья. — Где перестанет петь, там и поворачивай.

— В какую сторону?

— На полдень.

— На полночь, — сказала первая.

— На полдень. Я помню.

— Ты ничего не помнишь, ты там не была.

— И ты не была.

Они принялись переругиваться, и я стояла и слушала, как единственная дорога, ради которой я прошла половину Эллады, разваливается у меня на глазах на две.

Мы наконец вышли, и я запнулась на пороге.

Уходя от реки, я видела закат — красную полосу над самым краем и небо ещё светлое. Теперь над нами стояла глухая ночь, полная, вызревшая, и звёзды висели не там, где им полагалось.

— Заболтались, — сказала я.

Эреб посмотрел вверх и ничего не ответил. Он смотрел долго — я успела поправить сумку и застегнуть плащ, — и лицо у него было такое, будто он что-то считает и никак не может сойтись.

— Сколько раз глаз обошёл круг, пока мы там стояли? — спросил он.

— Откуда мне знать. Я не считала.

— Я считал.

Больше он ничего не сказал, а я не стала спрашивать, потому как устала и жутко хотела спать. Он взял меня на руки, привычно и молча, а я устроилась поудобнее, даже не заметив, как так вышло. Мы поднялись над рекой, и я в последний раз глянула вниз, на чёрный провал в скале, из которого теперь не доносилось ни звука.

Все вышло на удивление дешево.

Глава 6. Благое дело

Андромеда

Остров возник из моря внезапно, похоже море устало прятать его и вытолкнуло на поверхность одним движением. Вокруг мы не обнаружили даже отмели, что смягчали бы переход от воды к суше, — только черные скалы, а над ними плоское, будто срезанное ножом плато, поросшее редким, скрюченным кустарником. Ни птиц, ни насекомых. Даже ветер, казалось, избегал этого места. Сандалии несли нас ниже и ниже, к полосе гальки у подножия скал. Эреб опустился на землю, опустив меня рядом и сразу, без слов взяв меня за талию одной рукой, потянул меня за камни, чтобы переждать и оглядеться.

Было пусто, лишь несколько фигур лежали на берегу, вросшие в гальку так, что поначалу я приняла их за причудливые валуны. Те, что у самой воды, и правда почти в валуны превратились: соль и ветер сточили их до глаткости, и о том, что когда-то это были люди, можно было догадаться разве что по изгибам. Но чем дальше от дальше от воды, тем четче делались очертания. Согнутая спина, поднятая рука, заслоняющая лицо, — человек, застигнутый на бегу и так и оставшийся бежать. А у последнего, того, что лежал под самыми скалами, я различила даже лицо: рот приоткрыт, брови сведены, словно в последний миг он хотел что-то попросить. Похоже этот окаменел недавно, год или два назад, а те, у воды, наверно с тех времен, когда моей бабки еще не было не свете.

Перед глазами возник образ Персея, которого я обрекла на подобную смерть. Укол сожаления внезапно пронзил меня в самое сердце… Как же не вовремя.

— Не смотри так долго, — сказал Эреб тихо, не оборачиваясь. — А то начнешь их жалеть.

— Было бы о ком жалеть, — я отвернулась от статуи, стряхивая наваждение. Сказала я это резче, чем ожидала. — Просто ни к месту вспомнился Персей.

— Винишь себя? — теперь он смотрел прямо на меня. — На твоем месте я бы гордился — не каждый способен одолеть полубога.

Он улыбнулся так, что я не смогла не улыбнуться в ответ. А взгляд был хитрым, будто он хотел заглянуть туда, где таились мои сомнения, и развеять их.

— Никогда не жалей о содеянном, тем более сейчас не время. — Он подошел ближе, стянул с себя мои сандалии, надевая вместо них свои, стоптанные, и протянул их мне. — Надень. Ты ведь забрала все дары? У тебя должен быть шлем невидимости, дай мне его, я попробую прочесать остров и найти тело. А ты держись подальше от горгон и в случае чего улетай сразу. Я слышал, что они имеют крылья, так что не вздумай даже вступать с ними в бой.

— Да, шлем у меня есть, — запустила руку в поклажу, нащупывая его. — Значит, таков наш план?

Подождав, когда он закончит с обувью, я протянула ему шлем. Он взял его, рассматривая со всех сторон: это была тонкая работа — темный сплав, затейливые узоры по краю. До этого мгновения мне не было не до него, да и интереса, признаться, не было. В отличии от Эреба, который держал его благоговейно, а глаза у него блестели.

— Будь здесь и никуда не уходи, разве что почувствуешь опасность. — Он пригладил свои огненного цвета волосы, что лежали хаотично и так не вязались с его невозмутимым характером. — Я обойду остров незаметно. Если не вернусь к полудню, отправляйся за мной — возможно, я попал в беду. Только осторожно. А до тех пор отсюда ни шагу, царевна, поняла?

Он надел шлем и в тот же миг исчез, будто его здесь никогда и не было и только галька чуть осела там, где он стоял. Я ухмыльнулась его наставлениям: понимала, что говорит он все это, чтобы меня уберечь, но слушать, как мне, царской дочери, велят сидеть на месте, было все-таки забавно.

— Ничего не могу обещать, — сказала я, сложив руки на груди, и с улыбкой слушала, как шуршит щебень под его шагами.

Он ничего не ответил, лишь воздух рядом со мной резко дернулся, и он ушел.

Первое время я сидела за камнями, поджав ноги, разглядывала окаменевших и пересчитывала их — вышло одиннадцать, если считать того, от которого осталась одна спина, — и гадала, кем они были и что их сюда привело. Потом солнце поднялось выше, камни нагрелись, и сидеть стало скучно. Я встала и обошла статуи по кругу, стараясь не смотреть на лицо последнего, того, что окаменел недавно, но все равно бросала на него взгляд.

Только теперь, посреди этой жуткой тишины, я поняла на какое серьезное дело я решилась. И ради чего? Ради призрачной возможности помочь существу, которое, может статься чудовищем пострашнее всего, что я встречала прежде? Может зря я не отправилась к брату?

«Что, Андромеда, ищешь пути отступления при первом же чувстве страха? Может и прав был в таком случае Персей? Стоило тогда остаться с ним, рожать ему сыновей, жить в его тени, на радость своей глупой матери и трусу-отцу». Нет уж. Я слишком многое прошла, чтобы стать такой, как мои родители, и под крыло к брату больше никогда не попрошусь — прошли те времена. Я выгрызу свое право делать что пожелаю. А если вдруг окажется, что Эреб ошибся и Медуза утратила все человеческое, то сама лично изрублю ей тело и раскидаю куски по всей Элладе.

Эти мысли согрели меня лучше солнца, наполнив уверенностью. А дернувшаяся голова у меня в сумке только поторопила меня осуществить задуманное. Наверняка она чувствует, что ее тело рядом и стремится воссоединиться с ним скорее.

Со стороны Эреба было довольно самонадеянно считать, что последую его наказу, потому что очень скоро мне надоело любоваться жуткими видами этого места и решила осмотреться. Крылышки сандалий отозвались сразу, теплые, словно соскучились, — у Эреба на ногах они, наверно, так не ластились. Я поднялась над скалами и остров открылся мне целиком.

С высоты он казался меньше — с одного края видно другой, и весь он походил на огромный пень, торчащий из воды. Разбитые корабли лежали на камнях с северной стороны, и столько их было, что я сбилась со счета, — одни почти целые, с мачтами, другие остались лишь ребрами, черными от воды, словно кто-то их обглодал и бросил. На палубах, у бортов, на реях стояли люди. Каменные, серые, в тех позах, в каких их застало: кто держался за канат, кто прыгнул за борт и так не долетел до воды. Я поскорее отвела взгляд, отметая мысль о том, что все это сделала та, кому я прилетела помогать.

Я облетела остров над самой кромкой скал, держась так, чтобы в случае чего нырнуть за выступ, и на восточной стороне увидела их. Две горгоны сидели на уступе над водой, сложив крылья, и крылья их горели на солнце так, что больно было смотреть, — золотые, каждое перо будто выкованное. Чешуя на плечах отливала медью, а на головах вместо волос шевелились змеи, и шевелились беспрестанно, даже когда сами горгоны замирали. Лиц я их не видела, они смотрели в море, и я благодарила за это всех богов, каких знала. Наверно они высматривают новые корабли, подумалось мне, и от этой мысли сделалось дурно.

Я развернулась и улетела на другой конец острова так быстро, как только могла. Там-то, на плато, я и заметила его.

Среди черного камня и бурого кустарника это было единственное светлое пятно на всем острове, и сначала я приняла его за клок тумана, застрявший в ветках. Я спустилась ниже, потом еще ниже, уже понимая, что делаю ровно то, чего Эреб велел не делать. И я была не в силах остановиться, потому что любопытство всегда было во мне сильнее благоразумия.

Это оказался конь — белый, без единого пятнышка, такой белый, что смотреть на него было больно, как на горгоньи крылья. На спине у него тоже лежали сложенные крылья, лебединые, большие, даже слишком для его тела, и когда он переступал с ноги на ногу, они вздрагивали и чуть приоткрывались, словно он не знал, что с ними делать. Ростом он был с доброго боевого коня, а держался как жеребенок: ноги длинные, суставы торчат, движения ломкие и неловкие, будто тело его выросло быстрее, чем он успел к нему привыкнуть.

Он посмотрел на меня и все мысли вылетели у меня из головы в этот миг.

Его темные, влажные глаза были заполнены такой необъятной грустью, какой я прежде не видела даже ни у одного человека. Мое сердце сжалось под гнетом этого взгляда и я сразу решила спуститься к нему.

— Ну здравствуй, малыш, — сказала я тихо, стараясь не спугнуть его и опустилась в десяти шагах от него. — Ты-то откуда здесь взялся?

Он не шелохнулся, и я сделала еще пару шагов. Я ожидала, что он начнет шарахаться от меня, взмахнет крыльями и улетит, но он стоял и смотрел, а когда я подошла совсем близко, сам потянулся ко мне и ткнулся мордой под локоть, прежде чем я успела протянуть ладонь.

Я никогда не видела, чтобы конь подходил к чужому вот так, с первого раза. Даже наши дворцовые, выкормленные с рук, и те неделями привыкали к новому человеку. А этот ткнулся мне под локоть прежде, чем я успела коснуться его. Трется мордой о сумку. Раз, другой, настойчиво. Я отвела поклажу за спину, чтобы не мешала и потрепала его по шее. Но он тут же обошел меня и снова ткнулся туда же. Доверчивый еще совсем, подумала я, или есть хочет.

— Тише-тише, — я погладила его по шее, по гриве, которая оказалась такой мягкой. — Ты тут один? Совсем один, бедный?

Он фыркнул, снова опустил голову и ткнулся мордой в сумку у меня на боку. Раз, другой, настойчивее, так что сумка качнулась. Я отвела ее за спину, чтобы не мешала, и подставила ему ладонь, но он обошел меня кругом и снова потянулся туда, к сумке и шумно втянул воздух ноздрями.

Глупый совсем, подумала я. Наверняка в сумке пахнет хлебом, который Эреб дал нам в дорогу.

Он отступил на шаг и посмотрел на меня, потом повернулся, прошел немного и снова оглянулся. И еще раз.

— Ты хочешь, чтобы я шла за тобой? — я рассмеялась. — И куда же ты меня ведешь?

Он, разумеется, ничего не ответил, только снова переступил неловкими ногами и тряхнул гривой, и я пошла.

Вел он меня недолго, но так петлял между камнями, что я быстро потеряла из виду и берег, и то место, где мне велели ждать. Плато кончилось, и начался спуск — узкий, между двумя скалами такой высоты, что солнце туда почти не доставало. Конь спускался уверенно: видно, что ходил тут много раз, а я за ним, иногда цепляясь за камни, радуясь, что обута не в обычные сандалии.

Внизу скалы расходились и нависали над площадкой, как навес над крыльцом, и сверху ее, наверно, вовсе не было видно. Пахло морем, хотя его отсюда и не было видно, и еще пахло чем-то сладковатым и тяжелым, чему я тогда еще не могла найти название.

Конь остановился и опустил голову к земле.

Сначала я увидела просто что-то темное на камне у самой скалы — груду тряпья, белые клочья ткани, выгоревшие до серого, и под ними зеленое. Кожа зеленая, с чешуйчатым отливом на боку. Две руки с длинными пальцами и когтями. А дальше, там, где у всякого начинается шея, не было ничего. Когда до меня дошло, чем именно была моя находка, мои мысли встали от осознания.

Но мой ступор прервала рука, что пошевелилась. Рука Медузы двинулась по камню медленно, рвано ощупывая его пальцами, слева направо и вернулась назад. Снова и снова она повторяла свой поиск. Когти на пальцах были обломаны, и на камне там, где она проходила, осталась гладкая светлая полоса, протертая за много дней. Вторая рука лежала неподвижно, прижатая к боку, но лишь потому, что конь, склонившись, придерживал ее мордой.

Тело также было живым. И более того, оно искало свою голову с тех самых пор, как Персей отрубил ее.

Я все еще стояла и смотрела, как рука ходит по камню, доходит до края, ничего не найдя возвращается и снова идет. Мне казалось, что это не кончится никогда, что если я даже простою здесь до вечера — она так и будет ходить туда и обратно.

Конь поднял голову и посмотрел на меня.

— Я помогу тебе, — сказала я вслух, и голос у меня был будто чужым. — Слышишь? Я за этим здесь.

Не была до конца уверена, что кто-либо из них меня понимает, но от этих слов стало легче, и я сняла сумку с плеча, опустилась на колени рядом с телом и просунула руку. Голова была холодной, какой была всегда, а я так и не смогла привыкнуть к этому, — и змеи на ней зашевелились, едва я коснулась их пальцами. Я вынула ее обеими руками и повернулась к телу.

— Остановись.

Голос прозвучал из пустоты, в двух шагах от меня, и я едва не выронила голову. Воздух дрогнул, пошел рябью, и из него проступил Эреб — сперва руки, стягивающие шлем, потом лицо, бледное и злое, с прилипшими ко лбу рыжими прядями.

— Положи обратно.

— Ты…откуда ты…

— Положи ее обратно, Андромеда.

Он не кричал, но говорил так, что любой другой бы вмиг послушался. Меня это разозлило только сильнее. Голову я в сумку убрала, как он и просил, но не потому, что он просил. Резко встала, повернулась к нему и встретилась с ним взглядом.

— Ты что же, все это время стоял тут?

— Нет.

— Почему остановил меня? Разве не таков был наш план — найти тело и соединить недостающие части? — спросила я окрепшим голосом, потому что злость распаляла меня лучше любого вина.