По ту сторону Олимпа

Только тогда я заметил, что воздух вокруг переменился. Он сделался влажным и плотным, отчего холод пробирал сильнее, чем должен был. Небо затянуло серой пеленой без единой звезды, а птицы исчезли, будто их здесь никогда и не водилось. Амулет на моей груди нагрелся сильнее обычного. Я не знал, что это значит, и мне это не нравилось.

— Давай спать, — сказал я, поднимаясь. — Похоже, завтра мы будем на месте.

Она кивнула и легла у костра, завернувшись в хлену, и вскоре задышала ровно. Сам я тоже не стал задерживаться, хоть и уснул не сразу. Не знал, как поведут себя Грайи при виде нас, и думал о том, что если придется выпытывать у них дорогу, — сделаю это. Ради нее.

Мысль вышла складная. Я повертел ее в голове так и эдак, не нашел в ней ни одной щели и остался доволен.

Глава 5. Один глаз на троих

Андромеда

Земля под нами изменилась не сразу.

Сначала я решила, что виновато солнце — что это оно выжгло траву, как выжигает её у нас к исходу лета, когда пастухи гонят стада ближе к морю и вся южная сторона холмов делается цвета старой соломы. Но потом я разглядела деревья. Они стояли бурые, а листья на них держались, не облетая, и это было так странно, что я потянула Эреба за плечо и попросила спуститься ниже. Он не спорил, потому как и сам заметил что-то неладное в этом месте. Мы летели теперь над самой землёй, так низко, что я могла бы дотянуться до верхушек, и я видела, что трава сожжена не сверху, а изнутри — стебли ломались сами, без ветра.

То, что это была деревня, мы заметили позже. Пять или шесть домов, сложенных из плоского камня, и загон с провалившейся изгородью. Дым не шёл, и это меня не удивило, но не было и следов пожара, не было раскиданных вещей, не было ничего, что говорило бы о набеге. Люди просто ушли, и по тому, как аккуратно была заложена дверь камнями в крайнем доме, было видно, что они ушли не более нескольких дней назад и, похоже, собирались вернуться. Мне стало совсем не по себе: дома оставляют так, когда уходят ненадолго — переждать разлив или мор. А значит, эти люди до сих пор сидят где-то и ждут, когда можно будет вернуться. У нас в царстве за такое отвечал бы отец, а здесь отвечать некому.

Змеи. Их было так много, что я бы не сумела их сосчитать, даже если бы хотела. Они лежали в тени, свисали с изгороди, вытекали из-под порога тонкими бурыми жгутами и не обращали на нас никакого внимания.

— Как-то их слишком много, — озвучил мои мысли Эреб. Он присел на корточки и смотрел под изгородь с изучающим выражением. — Кладок такого размера не бывает, да и все они одного помета.

— И выглядят они довольно знакомо… Ты знаешь, что это за порода?

— В том то и дело, что нет. Хотя я знаю почти всех.

Он говорил об этом буднично, будто перечислял сорта ячменя, и брови у него при этом сходились на переносице. Я поймала себя на том, что смотрю уже не на змей. В нем была спокойная уверенность, какой я не видела ни в одном юноше при дворе — там все либо красовались, либо заискивали.

Я прежде никогда не боялась змей, ведь в нашем царстве их даже держали в храме и кормили с рук, но такое их количество даже на меня наводило жуть. В задумчивости стояла и смотрела, как одна из них переползает порог какого-то дома, где совсем недавно, возможно, кто-то месил хлеб, и я чувствовала как медленно и глупо доходила до меня мысль.

— Персей должен был возвращаться этой дорогой. Ведь он как раз летел с запада на восток, к нам, и нес окровавленную голову горгоны. Стало быть, из-за него все это произошло.

Сумка висела у меня на боку. Я взялась за нее и ощупала дно, провела ладонью по шву, затем еще раз, и только потом поняла, что кровь наверняка свернулась давно, еще до того, как я взяла ее.

Эреб ответил не сразу. Он поднялся, отряхнул ладони о колени и посмотрел туда, куда мы летели, — на запад, где земля уходила в мутную белесую полосу.

— Дальше будет хуже, потому что мы шли по следу с того конца, где кровь уже унялась.

Так и оказалось, когда чуть позже мы долетели до места, где трава кончилась совсем, и под нами лежала земля, по которой я бы не решилась ступить и в сандалиях: серая, растрескавшаяся, будто ее долго держали в огне и потом бросили остывать. Змей уже не было. Здесь вообще ничего не было. Не было ни травы, ни птиц, ни даже следов чего-либо живого, будто на этой земле никогда и не водилось ничего.

И от этого вида мне впервые захотелось, чтобы Эреб держал меня крепче. Он держал, чувствовал, что мне это необходимо. У травника оказались на удивление жесткие ладони, в мозолях. Неужто от ступки или ремня сумки? Но помимо этого они были цепкие и хваткие, совсем не такие, как мужчин, которых мне приходилось касаться прежде. Всю дорогу он нес меня на руках и за все это время ни разу не сказал, что ему тяжело. Прочие бы на его месте сообщили бы об этом трижды.

Мы спустились у реки. Она была узкая, а вода в ней казалось черной и тяжелой и уходила под скалу беззвучно, без всплеска, — я нарочно бросила в нее камешек, чтобы услышать, насколько глубоко она падает, но так ничего и не услышала. Туман висел над водой слоями, подобно развешенной сушиться ткани, и не двигался.

— Похоже мы нашли их, – завороженная атмосферой этого места проговорила я.

И хоть я была безмерно уставшей, но предвкушение вытеснило из меня все остальное. Мы вошли и сумрак сомкнулся за нами так плотно, как будто стены сами его и ткали. Холодный, сырой воздух оседал в легких и пах временем.

— Снова гости, — проскрежетало из темноты.

Глаза привыкли, и из мрака проступили три сгорбленные фигуры на каменных выступах, освещенные синим костром — он не был похож ни на что подобное, что я видела прежде. Слепым огонь ни к чему, значит, не для себя жгут. Одеты они были как девушки на выданье: тонкие хитоны в мелкую складку, пояса под грудью, на плечах застежки — все это может когда-то и было красивым, и, наверно, дорогим, теперь же выцвело до цвета пыли и висело на них, как на шесте в поле, которым птиц отпугивают. У каждой по паре пустых глазниц и один глаз на троих.

— Дай, — потребовала та, что сидела посередине. — Дай посмотреть.

Глаз пошёл по рукам медленно и бережно, как передают единственную ценность. Я шла сюда, ожидая увидеть жутких существ, а увидела трёх старух. Да, старше некоторых богов, слепые и делили один глаз на троих, но при всем при этом оставались обыкновенными старухами, каких я видела у нас на рынке, и плечи у меня опустились сами собой.

— Двое, — сообщила та, что завладела глазом. — Мужчина и женщина. У девчонки стать и порода, а у этого одежда простая, но душа тьмой пропитана.

Бросила напряженный взгляд на Эреба, который поймал его со сведенными бровями. Я впервые увидела, какое делается у него лицо, когда ему что-то не нравится: ни один мускул не двигается, только взгляд тяжелеет. Я и прежде понимала, что этот милый с виду травник не так прост и что-то таит, но, если говорить начистоту, именно этим он и был мне интересен. Человек без тайны подобен блюду без соли. Но нельзя, чтобы он видел во мне сомнения, потому я поспешила вернуть внимание к старухам.

— От него пахнет Гермесом, — принюхалась вторая. — Проводник мёртвых, вор и лжец. Ясное дело, что тьмой.

— Он не вор, — перебила я их, сама не зная зачем.

— А ты, стало быть, знаток богов, — усмехнулась третья.

—И сандалии то не его, — продолжила вторая, не поворачивая головы. — Совсем недавно они были на другом.

— Они мои, — раздраженно сказала я.

Старухи посмеялись над моей горячностью, но мне было все равно. Теперь все это принадлежит мне и не имеет значения, кто носил эти дары и как я их добыла. Тем более это не касается каких-то старых ведьм.

Глаз перешел дальше, и та, что получила его, наклонилась ко мне так близко, что я услышала, как скрипит у нее шея. Поморщилась.

— Вы посмотрите на нее, сестрицы. Маслами обмазана так, что кожа сияет. А волосы то какие мягкие…

— Пахнет молодостью, — согласилась первая. — Но ничего, скоро и она поймет, что это не навсегда.

— Я не боюсь старости, — соврала я.

Эреб смотрел в сторону, но я знала, что он прислушался. Мужчинам всегда интересно, когда говорят о женской красоте. Про старость мою я слышать не желала.

Шагнула вперёд, скрестив руки на груди, потому что не для того шла сюда столько, чтобы препираться с ними.

— Нам нужна дорога к горгонам.

— Одна горгона у тебя в сумке, наглая девица. Зачем тебе еще? — проскрипела первая, а две другие подхватили ее слова таким же скрипучим смехом.

— Это не ваше дело. Назовите цену сразу, я заплачу, и мы уйдём.

Молчание вышло такое глубокое, что стало слышно, как где-то в толще скалы капает вода.

— Торопится, — сказала третья.

— Все торопятся, — согласилась первая, забирая глаз.

— Тот, что был до неё, тоже торопился, и ничего, успел.

— Персей. Наслышана, как он с вами обошелся, — усмехнулась я. — Я так поступать не собираюсь и предлагаю честно. Так что не испытывайте мое терпение.

Они пожевали это — все три сразу, беззубыми ртами, и я не сразу поняла, отчего у них так свистит на вдохе, пока не разглядела, что зуб у них тоже один и ходит по кругу вместе с глазом. Мерзкое зрелище.

— Постойте-ка. — Третья потянула носом в мою сторону, и глаз в ее глазнице повернулся к сумке. — Пусть отдадут что-нибудь из того, что у нее там.

— Нет, — сказал Эреб.

Он сказал это быстро. Слишком быстро — раньше, чем я успела открыть рот, и я даже удивилась, потому что сумка была моя, значит и решать было мне. Впрочем, расставаться с дарами я и сама не собиралась, так что спорить не стала.

— Оставь, сестрица, — обратилась к ней вторая, толкая в бок. — А скажи-ка, девочка, стоит ли ещё храм на мысу? Белый такой, с красной крышей. Мы его помним.

— Какой мыс?

— Она не знает, — обрадовалась третья. — Слышите? Не знает.

— Стоит, — вмешался Эреб и все три головы повернулись к нему разом. — И крышу перекрыли не так давно. Черепицу возят с восточных мастерских, она темнее прежней, но лучше держит.

Старухи зашевелились и заскрипели, и я не сразу разобрала, чему это они так довольны.

— Гляньте на него, сестрицы, — проскрипела третья. — Врет! Думает, что умнее нас!

— Разве Гермес способен научить говорить правду? — загоготала вторая.

— Нет того храма уже несколько веков как, глупый, — сказала первая, после чего все втроем заполнили пещеру неприятным смехом.

Я посмотрела на Эреба — тот не переменился в лице, только желваки задвигались.

И все же мне понравилось, как он соврал. Спокойно, подробно, с этой черепицей из восточных мастерских — врет как те, кто делает это часто и хорошо. Чем-то напомнил мне Кассиана. Он один у нас во дворце так умел.

— Ты, — сказала первая, поворачиваясь к нему вместе с глазом, — как тебя зовут?

— Эреб.

Старуха замерла. Я успела досчитать до трёх.

— Гермес дал тебе это имя?

И вот тут он не ответил. Лишь стоял, растеряно опустив глаза, и в темноте казался совсем мальчишкой — хотя разница у нас едва ли в пару лет. Я знала его недолго, всего несколько дней, но за эти дни я успела понять, что мало что способно вывести этого юношу из равновесия. И тем удивительней, отчего он так замялся. Неужели никогда не думал, что Гермес мог дать ему новое имя? Он даже не помнит своего настоящего имени? Теперь я ждала его ответа вместе со старухами, но они решили продолжить.

— Пахнет тьмой, — сказала вторая куда-то в сторону, потеряв к вопросу всякий интерес. — Я так и сказала.

Глаз всё это время ходил по кругу, из ладони в ладонь.

— Андромеда, — сказал Эреб.

Он назвал меня по имени, я обернулась и увидела, что он стоит уже не там, где стоял, а ближе к выходу.

— Они пытаются тянуть время. Спроси у них цену, — сказал он.

Кассиан говорил когда-то, что тот, кто ждет, пока цену назовут ему, всегда переплачивает, и я решила назвать ее сама — тем более что я весь разговор смотрела на их выцветшие одеяния и на застежки, о которых они спрашивали чаще всего.

— Когда я вернусь в царство, я пришлю вам сюда все, что пожелаете. Ткани — настоящие, милетские, а не то, что носят у нас на рынке. Масла, гребни, зеркала, застежки, какие захотите. Вам ведь здесь ничего из этого не достать.

Они начали смеяться прежде, чем я договорила.

— Тряпками, — выговорила третья сквозь скрежет. — Она хочет купить нас тряпками.

— Зеркала, — простонала вторая. — Сама-то ты часто бы смотрела в зеркало имея лицо, подобно нашим?

— Истинно царская дочь.

Смеялись они долго, взахлеб, передавая друг другу глаз, чтобы каждая успела на меня посмотреть, и смех этот стоял в пещере так, что я слышала его сверху, с потолка пещеры. Я стояла, поглядывая на Эреба, что лишь напряженно не сводил с них взгляда и ждала, когда это кончится, потому что уйти сейчас значило признать, что меня высмеяли.

— Приходи обратно, — сказала первая, отсмеявшись. — Такова наша цена.

— И все? — удивилась я. — Зачем вам это?

— Просто приходи.

Я согласилась, не раздумывая. Дорога сюда заняла четыре дня, и обратный путь мой лежал совсем в другую сторону — на восток, к брату, если я вообще решусь к нему ехать, — а на запад, к краю земли, меня после этого не потянуло бы и на аркане. Мне даже стало их немного жаль. С меня взяли то, что ничего не стоило, и, судя по всему, взять больше им было нечего.

— Обещаю, — сказала я.

— Обещает, — проскрипела вторая.

— Все обещают, — согласилась третья.

— Эта вернётся, — сказала первая и отвернулась.

Я вышла бы оттуда бегом, потому то смеха над собой не выношу с детства. Но позволить себе уйти я не могла, потому и осталась стоять, выпрямившись, будто ничего не произошло, и ждала, когда мне уже назовут дорогу.

— Держи на закат, пока земля не кончится.

— Дальше вода, — сказала вторая. — Иди над водой, пока воздух не станет солёным дважды. Первый раз обманет.

— Как это — дважды?

— Так и станет. Первый раз обманет, — повторила она таким тоном, каким объясняют очевидное. Я раздраженно вдохнула воздух, поняв, что второй раз спрашивать бесполезно.

— Ветер там поёт, — сказала третья. — Где перестанет петь, там и поворачивай.

— В какую сторону?

— На полдень.

— На полночь, — сказала первая.

— На полдень. Я помню.

— Ты ничего не помнишь, ты там не была.

— И ты не была.

Они принялись переругиваться, и я стояла и слушала, как единственная дорога, ради которой я прошла половину Эллады, разваливается у меня на глазах на две.

Мы наконец вышли, и я запнулась на пороге.

Уходя от реки, я видела закат — красную полосу над самым краем и небо ещё светлое. Теперь над нами стояла глухая ночь, полная, вызревшая, и звёзды висели не там, где им полагалось.

— Заболтались, — сказала я.

Эреб посмотрел вверх и ничего не ответил. Он смотрел долго — я успела поправить сумку и застегнуть плащ, — и лицо у него было такое, будто он что-то считает и никак не может сойтись.

— Сколько раз глаз обошёл круг, пока мы там стояли? — спросил он.

— Откуда мне знать. Я не считала.

— Я считал.

Больше он ничего не сказал, а я не стала спрашивать, потому как устала и жутко хотела спать. Он взял меня на руки, привычно и молча, а я устроилась поудобнее, даже не заметив, как так вышло. Мы поднялись над рекой, и я в последний раз глянула вниз, на чёрный провал в скале, из которого теперь не доносилось ни звука.

Все вышло на удивление дешево.

Глава 6. Благое дело

Андромеда

Остров возник из моря внезапно, похоже море устало прятать его и вытолкнуло на поверхность одним движением. Вокруг мы не обнаружили даже отмели, что смягчали бы переход от воды к суше, — только черные скалы, а над ними плоское, будто срезанное ножом плато, поросшее редким, скрюченным кустарником. Ни птиц, ни насекомых. Даже ветер, казалось, избегал этого места. Сандалии несли нас ниже и ниже, к полосе гальки у подножия скал. Эреб опустился на землю, опустив меня рядом и сразу, без слов взяв меня за талию одной рукой, потянул меня за камни, чтобы переждать и оглядеться.

Было пусто, лишь несколько фигур лежали на берегу, вросшие в гальку так, что поначалу я приняла их за причудливые валуны. Те, что у самой воды, и правда почти в валуны превратились: соль и ветер сточили их до глаткости, и о том, что когда-то это были люди, можно было догадаться разве что по изгибам. Но чем дальше от дальше от воды, тем четче делались очертания. Согнутая спина, поднятая рука, заслоняющая лицо, — человек, застигнутый на бегу и так и оставшийся бежать. А у последнего, того, что лежал под самыми скалами, я различила даже лицо: рот приоткрыт, брови сведены, словно в последний миг он хотел что-то попросить. Похоже этот окаменел недавно, год или два назад, а те, у воды, наверно с тех времен, когда моей бабки еще не было не свете.

Перед глазами возник образ Персея, которого я обрекла на подобную смерть. Укол сожаления внезапно пронзил меня в самое сердце… Как же не вовремя.

— Не смотри так долго, — сказал Эреб тихо, не оборачиваясь. — А то начнешь их жалеть.

— Было бы о ком жалеть, — я отвернулась от статуи, стряхивая наваждение. Сказала я это резче, чем ожидала. — Просто ни к месту вспомнился Персей.

— Винишь себя? — теперь он смотрел прямо на меня. — На твоем месте я бы гордился — не каждый способен одолеть полубога.

Он улыбнулся так, что я не смогла не улыбнуться в ответ. А взгляд был хитрым, будто он хотел заглянуть туда, где таились мои сомнения, и развеять их.

— Никогда не жалей о содеянном, тем более сейчас не время. — Он подошел ближе, стянул с себя мои сандалии, надевая вместо них свои, стоптанные, и протянул их мне. — Надень. Ты ведь забрала все дары? У тебя должен быть шлем невидимости, дай мне его, я попробую прочесать остров и найти тело. А ты держись подальше от горгон и в случае чего улетай сразу. Я слышал, что они имеют крылья, так что не вздумай даже вступать с ними в бой.

— Да, шлем у меня есть, — запустила руку в поклажу, нащупывая его. — Значит, таков наш план?

Подождав, когда он закончит с обувью, я протянула ему шлем. Он взял его, рассматривая со всех сторон: это была тонкая работа — темный сплав, затейливые узоры по краю. До этого мгновения мне не было не до него, да и интереса, признаться, не было. В отличии от Эреба, который держал его благоговейно, а глаза у него блестели.

— Будь здесь и никуда не уходи, разве что почувствуешь опасность. — Он пригладил свои огненного цвета волосы, что лежали хаотично и так не вязались с его невозмутимым характером. — Я обойду остров незаметно. Если не вернусь к полудню, отправляйся за мной — возможно, я попал в беду. Только осторожно. А до тех пор отсюда ни шагу, царевна, поняла?

Он надел шлем и в тот же миг исчез, будто его здесь никогда и не было и только галька чуть осела там, где он стоял. Я ухмыльнулась его наставлениям: понимала, что говорит он все это, чтобы меня уберечь, но слушать, как мне, царской дочери, велят сидеть на месте, было все-таки забавно.

— Ничего не могу обещать, — сказала я, сложив руки на груди, и с улыбкой слушала, как шуршит щебень под его шагами.

Он ничего не ответил, лишь воздух рядом со мной резко дернулся, и он ушел.

Первое время я сидела за камнями, поджав ноги, разглядывала окаменевших и пересчитывала их — вышло одиннадцать, если считать того, от которого осталась одна спина, — и гадала, кем они были и что их сюда привело. Потом солнце поднялось выше, камни нагрелись, и сидеть стало скучно. Я встала и обошла статуи по кругу, стараясь не смотреть на лицо последнего, того, что окаменел недавно, но все равно бросала на него взгляд.

Только теперь, посреди этой жуткой тишины, я поняла на какое серьезное дело я решилась. И ради чего? Ради призрачной возможности помочь существу, которое, может статься чудовищем пострашнее всего, что я встречала прежде? Может зря я не отправилась к брату?

«Что, Андромеда, ищешь пути отступления при первом же чувстве страха? Может и прав был в таком случае Персей? Стоило тогда остаться с ним, рожать ему сыновей, жить в его тени, на радость своей глупой матери и трусу-отцу». Нет уж. Я слишком многое прошла, чтобы стать такой, как мои родители, и под крыло к брату больше никогда не попрошусь — прошли те времена. Я выгрызу свое право делать что пожелаю. А если вдруг окажется, что Эреб ошибся и Медуза утратила все человеческое, то сама лично изрублю ей тело и раскидаю куски по всей Элладе.

Эти мысли согрели меня лучше солнца, наполнив уверенностью. А дернувшаяся голова у меня в сумке только поторопила меня осуществить задуманное. Наверняка она чувствует, что ее тело рядом и стремится воссоединиться с ним скорее.

Со стороны Эреба было довольно самонадеянно считать, что последую его наказу, потому что очень скоро мне надоело любоваться жуткими видами этого места и решила осмотреться. Крылышки сандалий отозвались сразу, теплые, словно соскучились, — у Эреба на ногах они, наверно, так не ластились. Я поднялась над скалами и остров открылся мне целиком.

С высоты он казался меньше — с одного края видно другой, и весь он походил на огромный пень, торчащий из воды. Разбитые корабли лежали на камнях с северной стороны, и столько их было, что я сбилась со счета, — одни почти целые, с мачтами, другие остались лишь ребрами, черными от воды, словно кто-то их обглодал и бросил. На палубах, у бортов, на реях стояли люди. Каменные, серые, в тех позах, в каких их застало: кто держался за канат, кто прыгнул за борт и так не долетел до воды. Я поскорее отвела взгляд, отметая мысль о том, что все это сделала та, кому я прилетела помогать.

Я облетела остров над самой кромкой скал, держась так, чтобы в случае чего нырнуть за выступ, и на восточной стороне увидела их. Две горгоны сидели на уступе над водой, сложив крылья, и крылья их горели на солнце так, что больно было смотреть, — золотые, каждое перо будто выкованное. Чешуя на плечах отливала медью, а на головах вместо волос шевелились змеи, и шевелились беспрестанно, даже когда сами горгоны замирали. Лиц я их не видела, они смотрели в море, и я благодарила за это всех богов, каких знала. Наверно они высматривают новые корабли, подумалось мне, и от этой мысли сделалось дурно.

Я развернулась и улетела на другой конец острова так быстро, как только могла. Там-то, на плато, я и заметила его.

Среди черного камня и бурого кустарника это было единственное светлое пятно на всем острове, и сначала я приняла его за клок тумана, застрявший в ветках. Я спустилась ниже, потом еще ниже, уже понимая, что делаю ровно то, чего Эреб велел не делать. И я была не в силах остановиться, потому что любопытство всегда было во мне сильнее благоразумия.

Это оказался конь — белый, без единого пятнышка, такой белый, что смотреть на него было больно, как на горгоньи крылья. На спине у него тоже лежали сложенные крылья, лебединые, большие, даже слишком для его тела, и когда он переступал с ноги на ногу, они вздрагивали и чуть приоткрывались, словно он не знал, что с ними делать. Ростом он был с доброго боевого коня, а держался как жеребенок: ноги длинные, суставы торчат, движения ломкие и неловкие, будто тело его выросло быстрее, чем он успел к нему привыкнуть.

Он посмотрел на меня и все мысли вылетели у меня из головы в этот миг.

Его темные, влажные глаза были заполнены такой необъятной грустью, какой я прежде не видела даже ни у одного человека. Мое сердце сжалось под гнетом этого взгляда и я сразу решила спуститься к нему.

— Ну здравствуй, малыш, — сказала я тихо, стараясь не спугнуть его и опустилась в десяти шагах от него. — Ты-то откуда здесь взялся?

Он не шелохнулся, и я сделала еще пару шагов. Я ожидала, что он начнет шарахаться от меня, взмахнет крыльями и улетит, но он стоял и смотрел, а когда я подошла совсем близко, сам потянулся ко мне и ткнулся мордой под локоть, прежде чем я успела протянуть ладонь.

Я никогда не видела, чтобы конь подходил к чужому вот так, с первого раза. Даже наши дворцовые, выкормленные с рук, и те неделями привыкали к новому человеку. А этот ткнулся мне под локоть прежде, чем я успела коснуться его. Трется мордой о сумку. Раз, другой, настойчиво. Я отвела поклажу за спину, чтобы не мешала и потрепала его по шее. Но он тут же обошел меня и снова ткнулся туда же. Доверчивый еще совсем, подумала я, или есть хочет.